Субботнее утро в Париже, сияющее рассветом, выдалось ясным и ветреным. Накануне Габи и Макс едва ли подозревали, какая за окном погода, потому что не выходили из квартиры, за исключением краткого похода в местную пекарню за свежим хлебом. Впрочем, в постели они провели далеко не весь день! Часть дня они обсуждали воспоминания, планы и мечты, но также они вдвоем на кухне готовили друг для друга различные маленькие блюда. Это была идея Габи, но Максу она сразу понравилась. Сладкие и соленые, то были рецепты из семейных кулинарных книг и те, которые они выучили совсем недавно; вышло прекрасное импровизированное дегустационное меню, и Габи сделала много снимков. Она думала о «домашнем задании», которое им дала Сильви, но в то же время нащупывала путь к своему новому художественному проекту. Макс сказал, что рад присутствовать при его рождении, но позже объявил, что сейчас его радует абсолютно все. Не то чтобы Габи сильно от него отставала! Все это было так весело. Слишком часто «веселье» воспринималось как нечто легкомысленное, незначительное, но это было совершенно неправильно. Ведь поступки «ради веселья» могли быть абсолютно необходимыми для человека в лучшем, самом прекрасном смысле этого слова – игривыми, радостными, исцеляющими и приносящими глубокое удовлетворение чувствам, сердцу и разуму.

И вот, поздним субботним утром, они прогуливались по оживленным, продуваемым ветром улицам, направляясь на обед с бабушкой Макса.

– Готова? – уточнил Макс, когда они подошли к скромному маленькому ресторанчику в глубине улиц, который выбрала Габи, с красивой раскрашенной боковой панелью, на которой висела доска с выведенной на ней надписью – menu du jour[52].

– Абсолютно, – кивнула Габи, стараясь казаться беспечной, но она его не одурачила. Она не могла не нервничать, хотя бы немного. Только немного, потому что теперь она искренне верила, что сможет противостоять грозной старухе. И все же она напомнила себе – все, что действительно стоит делать, требует хотя бы небольшого нервного напряжения. И, кроме того, она видела, что Макс тоже нервничает.

Лилиан Руссо де Таверни уже была там, сидела за столиком в центре зала. «Интересный выбор», – подумала Габи, пока они шли за официантом. Она выглядела безупречно, как всегда, с красиво уложенными волосами цвета карамели, идеальным макияжем, в простой и элегантной одежде. Но Габи была заинтригована, увидев, что в ее поведении, когда они приблизились, тоже были заметны признаки нервозности, потому что пальцы левой руки пожилой леди, украшенной кольцами, слегка сжимали край стола.

Она увидела их и встала, чтобы поприветствовать: Макса – тепло, Габи – вежливо. Они сели, и официант протянул им меню, но и Габи, и Макс уже решили, что они хотят заказать блюдо дня из menu du jour, которое они видели на улице.

– Звучит как хороший выбор, я возьму то же самое, – заявила бабушка Макса, больше, как заподозрила Габи, в качестве жеста доброй воли; едва ли она действительно могла бы выбрать себе такое. И эта мысль развеяла ту нервозность, которую она испытывала, а также прогнала остатки обиды, которые, возможно, все еще таились в ней.

– Я тоже так думаю, мадам, – улыбнулась она. – Такую классику сложно испортить.

– Вы удивитесь, – сказала пожилая леди немного кисловато, но в то же время с искренней улыбкой, словно желая показать, что она не имела в виду ничего обидного. – Некоторые люди могут испортить даже вареное яйцо. Но в данном случае это не так. Я видела блюда других людей, которые тоже заказывали из menu du jour, и они выглядят вполне приемлемо.

– Нам повезло, что ты наш шпион, Мамиели, – произнес Макс, тоже улыбаясь, но с облегчением. «Несмотря ни на что, – подумала Габи с некоторым удивлением, – было ясно, что он немного опасался возобновления конфликта между своей возлюбленной и бабушкой». Теперь, когда выяснилось, что они обе будут вести себя наилучшим образом, он мог расслабиться. Но ни он, ни Габи не могли предугадать, что его бабушка скажет дальше.

– Макс, я попрошу тебя помолчать, пока я это говорю. И Габриэль, я не собираюсь тратить твое и свое время на принесение или требование объяснений и извинений. Я думаю, тот факт, что мы здесь вместе, сам по себе означает и первое, и второе. Ты согласна?

Взгляды двух женщин встретились, это продлилось долгий миг. Затем Габи медленно кивнула:

– Согласна.

– Хорошо. Спасибо. – Пожилая женщина протянула к ней руку в кольцах, и Габи, несколько ошеломленная, пожала ее. – Я хочу поблагодарить тебя еще за кое-что, кроме твоей любезности, Габриэль, – продолжила она. – Кое-что, о чем я узнала только что. Кое-что, что мне нужно показать вам обоим.

Габи и Макс уставились на нее, когда она наклонилась к своей сумочке, стоявшей на полу рядом с ней – красивой сумочке Longchamp из мягкой коричневой кожи с золотой застежкой, такой же бессмертно элегантной, как и она сама. Они наблюдали, как она достала конверт, осторожно извлекла содержимое и положила это на стол.

Это была небольшая черно-белая фотография с загнутыми уголками, на которой были запечатлены две молодые женщины. Они стояли немного неловко, глядя прямо в камеру, а позади них виднелись смутные очертания стены, на которой висела пара картин. Макс поднял ее и перевернул. На обороте выцветшими чернилами было написано: «Odette, 1938, et? (inconnue)», «Одетт, 1938, и? (неизвестная)».

– Я раньше не видел этой фотографии, – сказал Макс, нахмурившись, и снова перевернул ее. – Но это снимок твоей тети, которая участвовала в Сопротивлении, не так ли?

– Да, – кивнула его бабушка, – и нет, ты не мог видеть эту фотографию, потому что она лежала в сундуке в ворохе снимков и безделушек, который все эти годы стоял в подвале. Я вытащила его только вчера вечером. – Она повернулась к Габи. – Это семейное фото, – объяснила она. – Не Таверни. Это семья с моей стороны. – Она указала на молодую женщину слева. – Это моя тетя Одетт Сабин, младшая сестра моего отца. Я никогда не встречала ее, потому что она умерла в тысяча девятьсот сорок первом году в возрасте двадцати четырех лет, застреленная гестаповцами после того, как попала в плен.

– Боже мой, это ужасно. – Габи не могла отвести взгляд от девушки со светлыми волосами, убранными в элегантную прическу, и мягким, спокойным лицом. Она не могла представить ее бойцом Сопротивления. Но внешность обманчива.

– Так и есть, но я показываю ее вам не поэтому. Смотрите внимательно.

Габи посмотрела. Сначала она не поняла, к чему клонит пожилая дама. Затем она взглянула еще раз и ахнула.

– Да, – продолжила мадам Руссо де Таверни. – Я тоже была удивлена. Как только поняла.

– Как только поняла что? – спросил Макс, смущенно переводя взгляд со своей бабушки на Габи.

– Незнакомка, – тихо произнесла Габи. – Я ее знаю. Или, по крайней мере, я знаю ее по ее работам. Это Маргарет Йонан.

Макс уставился на нее.

– Художница, чей рисунок ты купила?

Габи кивнула.

– Она выглядит намного моложе, чем на двух других ее фотографиях, сделанных в Австралии. Но это определенно она. И я почти уверена… – Она присмотрелась повнимательнее, жалея, что у нее нет с собой увеличительного стекла. У нее перехватило дыхание, и она добавила: – Я почти уверена, что одна из картин на стене позади них и есть купленный мной рисунок. – Она достала свой телефон и, пролистав до сделанного ею снимка рисунка, положила его рядом с фотографией. – Посмотрите.

– Здесь трудно что-то разглядеть, – медленно произнес Макс, – но это, безусловно, может быть он.

– Дата совпадает, – указала Габи. – Это тот же самый год: тысяча девятьсот тридцать восьмой. И надпись «Для ОС, с любовью, МЙ» подходит тоже. Они явно были друзьями.

– Я думаю, даже больше, – тихо сказала бабушка Макса. – «С любовью» может быть обычным эвфемизмом. Одетт… Ну, в семье о ней мало говорили, разве что как о героине Сопротивления, которой они, конечно, гордились, но были намеки на то, что она отчуждена от семьи из-за чего-то, что называли неестественными наклонностями. – Последние два слова она произнесла с большой осторожностью, но молодые люди сразу поняли, что она имела в виду.

– Она была лесбиянкой, – сказал Макс на одном дыхании.

– А Маргарет – ее любовницей. – Габи вспомнила предпоследнюю страницу своей работы, которую она сделала для Макса, и подпись под ней «Притворство иногда может быть просто защитой». Это был комментарий к ее собственной дилемме, но теперь он показался ей пророческим. Она посмотрела на фотографию, на неловкую позу, на настороженные взгляды двух молодых женщин. Кто бы ни сделал этот снимок, он либо не знал, либо не одобрял их истинных отношений. И Маргарет Йонан уехала из Франции в тысяча девятьсот тридцать девятом, через год после того, как была сделана эта фотография. Случилось что-то, что разлучило их. Возможно, давление со стороны семьи. Или общества. Или просто что-то более личное. Но у этих двух женщин, вероятно, никогда не было шанса начать совместную жизнь. Не в те времена.

– Бедняжки, – прошептала она.

– Да. Действительно, – кивнула бабушка Макса. Она поколебалась, затем добавила: – В тысяча девятьсот тридцать восьмом году Одетт переехала в Париж, изгнанная своими родителями. А эта надпись на обороте – ее сделал мой отец. Возможно, он не знал, кем была та женщина, стоящая рядом с Одетт. Или, может, знал, но не смог заставить себя написать ее имя, хотя он также не смог заставить себя выбросить одну из немногих фотографий своей сестры, которые у него были. Фотографию, которую, возможно, сделал он сам.

Воцарилось молчание. Затем Габи тихо произнесла, глядя на Макса и его бабушку:

– Рисунок. Я не знаю, как он оказался в том магазине, но я думаю, что он должен вернуться к вашей семье.

– Нет, – решительно возразила пожилая дама. – Я узнала… Поняла только потому, что ты нашла его. Потому что Макс рассказал мне о нем, и я поискала имя художницы и увидела ее фотографию в Интернете. А потом я вспомнила снимок моего отца и незнакомую женщину на нем. – Она заколебалась. – Я всегда жалела, что не познакомилась с Одетт. И я думаю, что мой отец всю жизнь сожалел о том, что последовал примеру своих родителей и отвернулся от нее. Этот рисунок принадлежит не нам. Он принадлежит тебе, Габриэль. И, возможно, тем людям в Австралии, которые ценят творчество Маргарет Йонан и захотят узнать о ней больше. – Она взяла фотографию двух молодых женщин и протянула ее Габи. – Это тоже тебе.

– Я не могу… Этот снимок, должно быть, очень дорог для вас… – пробормотала Габи, едва сдерживая слезы.

– Пожалуйста, возьми, – повторила женщина, и Габи испытала шок оттого, что грозная бабушка Макса сейчас искренне умоляла ее. – Пожалуйста. Он пролежал забытым на дне сундука слишком долго. Но ты поймешь, где его место.

Габи встретилась взглядом с Максом и увидела, как он слегка кивнул и его глаза подозрительно заблестели. Она протянула руку и взяла фотографию.

– Спасибо, мадам, – поблагодарила она, глядя прямо на Лилиан Руссо де Таверни. – Я сделаю все, что в моих силах, чтобы оправдать ваше доверие.

– Я верю, ты так и поступишь, – сказала пожилая женщина, тон ее смягчился, посветлел. – Теперь я знаю, что должна была понять при первой встрече: ты редкая птица. А также то, что моему внуку повезло познакомиться с тобой.

Поддавшись порыву, Габи потянулась и сжала руку пожилой женщины.

– Как и мне повезло, что я встретила его, – счастливо произнесла она, когда Макс взял ее за другую руку, и они втроем на мгновение замерли в таком положении. А затем…

– Не нужно возносить ваши молитвы, мадам и месье, салат с луком-пореем сегодня просто великолепен, – объявил официант с дерзкой парижской ухмылкой, внезапно появившись у них под боком с первыми блюдами, заставив их рассмеяться.

«Жизнь умеет сочетать торжественное с комичным, глубокое с обыденным», – подумала Габи, когда они втроем принялись за действительно превосходный салат из лука-порея.