Габи и Макс решили доехать на метро до Лувра и оттуда прогуляться до квартиры его бабушки, что заняло бы у них примерно сорок минут: им предстояло пройти через Елисейские поля и дойти по улице до восьмого округа, где и находился ее дом.

Стоял прекрасный вечер; после обеда облака рассеялись, и все вокруг сияло в мягком свете. Они поговорили о занятии Габи и утре Макса, которое он провел за сортировкой сыров для завтрашней продажи на рынке; о возможных совместных планах на выходные; о книгах, фильмах и музыке. А затем Макс спросил Габи о рисунке Маргарет Йонан, который она приобрела ранее и который он увидел в ее комнате. Он никогда не слышал о ней, что неудивительно, потому что она сделала себе какое-никакое имя в Австралии, а не во Франции. Габи небрежно объяснила, что видела работу Йонан в художественной галерее в Сиднее некоторое время назад, поэтому узнала ее стиль и подумала, что это будет хороший сувенир из поездки. Тогда Макс улыбнулся и сказал:

– Ну же, Габи, тебе не нужно со мной притворяться, – и тогда он самым обыденным тоном рассказал ей, что погуглил ее и обнаружил, что Габи на самом деле была «известной молодой художницей», чья последняя выставка имела успех и получила широкое признание. Он заметил потрясение на ее лице и добавил: – Не беспокойся. Я не раскрою твой секрет. Я понимаю, если ты хочешь сохранить свое инкогнито.

По блеску в его глазах она догадалась, что Макс не знал, не мог знать настоящий секрет. В сети не было ничего, что указывало бы на постыдную, ужасную правду о том, что так называемая гениальная, оригинальная молодая художница Габриэль Пикабия была самозванкой, создательницей одного хита, полностью потерявшей свою музу и не способной больше создать ничего стоящего в своей жизни.

– Ну, знаешь, – она скосила на него глаза, – быть знаменитой художницей несколько утомительно; не то чтобы я была такой, мне просто повезло.

Впервые она почувствовала, будто играет какую-то роль рядом с Максом.

– Повезло, как же, mon œil, – фыркнул он, и она засмеялась.

Затем, взяв его под руку, она произнесла:

– Макс, мой дорогой, с твоей стороны было очень вежливо так сдержаться и не сказать что-нибудь покрепче mon œil, – она, конечно, подразумевала mon cu, «мой зад»[35].

Он крайне удивленно взглянул на нее, а затем на его лице вмиг появилась одна из его сексуальных улыбочек, и он сказал:

– Сдержался? Это прекрасно меня описывает, правда? – и еще один опасный момент сменился смехом и поцелуями. Только потом, когда они уже почти пришли к его бабушке, она поняла, что Макс ни слова не сказал о ее работе, о том, понравилось ли ему то, что он увидел. Но едва ли она могла спросить его об этом теперь, не показавшись при этом человеком, нуждающимся в похвале, и не разрушив образ художницы, принимающей все как должное, верно?

Габи ожидала чего-то грандиозного: квартира, в конце концов, располагалась в одном из самых дорогих округов Парижа. Вдоль улицы тянулись классические парижские симпатичные многоквартирные дома девятнадцатого столетия, спроектированные знаменитым бароном Османом, с украшенными фасадами кремового цвета из известняка, резными балкончиками и крутыми серебристыми шиферными крышами. Именно в одном из таких домов и находилась квартира бабушки Макса, на втором этаже. И когда они ступили в саму квартиру, Габи не смогла сдержать тихий вздох. Она была грандиозна, да, с высокими потолками и потрясающими персидскими коврами на лакированных паркетных полах; в гостиной висела очаровательная хрустальная люстра, а над камином – великолепное зеркало в стиле ар-нуво, там же стояла классическая элегантная мягкая мебель, обитая белой атласной тканью в бледно-коричневую полоску, и висели несколько великолепных традиционных картин, среди которых была одна, которая выглядела как оригинал изображения, украшающего этикетку бутылок «Поместье Таверни». Но это было не то великолепие, которое казалось пугающим или отталкивающим: оно отличалось простой красотой, в это место было приятно зайти. Отчасти такая атмосфера создавалась благодаря теплому золотому свету, лившемуся из окон, а отчасти благодаря тому, что в квартире стояло не слишком много мебели и она не была громоздкой или слишком вычурной, напротив, выглядела одновременно удобно и элегантно, что явно было делом рук мастера.

Бабушка Макса впустила их, ответив на звонок домофона, и сказала, чтобы они чувствовали себя как дома, тогда как сама заканчивала приготовления на кухне.

– Ей не очень нравится, когда кто-то прерывает ее, когда она почти закончила что-то готовить, – пояснил Макс, когда они сняли свою обувь в коридоре и надели красные кожаные тапочки, которые держались здесь для гостей, чтобы защитить паркетные полы. – Так что нам придется подождать. Уверен, она подготовила нам какие-нибудь напитки.

И действительно, подготовила. На низком стеклянном столике в гостиной стоял красивый резной деревянный поднос с двумя бутылками аперитива, хрустальными бокалами и двумя маленькими хрустальными чашами с чипсами и орешками. Макс разлил им напитки, но Габи не могла просто сесть здесь и потягивать аперитив, поскольку краем глаза уловила кусочек открывающегося из одного из окон пейзажа. Она подошла к нему, чтобы рассмотреть вид получше.

– Только взгляни на это! – ахнула она. – Отсюда даже можно увидеть Эйфелеву башню!

Макс улыбнулся.

– И правда можно.

– И ты жил здесь, пока учился в старшей школе?

Он кивнул.

– Должно быть, это было нелегко, – подняла одну бровь она.

– Да, – невозмутимо кивнул он. – Видеть все время эту башню… Со временем она наскучивает.

– Держу пари, так и есть. – Габи собиралась сказать что-то еще, когда дверь в конце комнаты открылась, и вошла женщина.

Она была маленькой и худой, и, хотя Габи узнала от Макса, что его бабушке недавно исполнилось восемьдесят, она выглядела по крайней мере на десять лет моложе. У нее были карамельные волосы, искусно и элегантно подстриженные, нежная кремовая кожа с едва заметными морщинками, прямой нос, маленький рот, губы подчеркнуты темно-розовой помадой, и такие же яркие, почти черные глаза, как у ее внука, только в ее случае во взгляде читался намек на суровость. Одета она была в темно-синюю шелковую рубашку и кремовые брюки, единственные украшения, которые она надела – два кольца, одно обручальное, а другое – кольцо-печатка. Она протянула Габи руку после того, как поприветствовала своего внука, поцеловав его в обе щеки.

– Добрый вечер, мадемуазель Пикабия, и добро пожаловать, – произнесла она приятным ровным голосом с кристально-чистым произношением, которое, как считалось, было типично для выходцев из Луары, по крайней мере ее поколения.

Габи чувствовала себя не в своей тарелке в красной вельветовой юбке из комиссионки, черном джемпере, нитью с муранскими стеклянными бусинами на шее и длинных сережках рядом с утонченной уверенностью этой женщины. Она запнулась:

– О… Спасибо вам большое, мадам Руссо… Э-э-э… Таверни, э-э-э… – Она бросила отчаянный взгляд на Макса, но прежде, чем он успел что-то вставить, его бабушка молвила:

– Вообще-то, я Руссо де Таверни, но можно и просто мадам.

Габи не знала, что и думать об этом – она не ожидала, что пожилая леди позволит ей называть ее по имени, да и не чувствовала бы себя комфортно в этом случае, в конце концов, они были во Франции. И конечно, она не могла называть ее так, как называл Макс – Мамиели, – что было необычным сочетанием слова «Мами» (аналог «бабули» или «бабушки») и ее имени «Лилиан». Но «просто мадам» – что ж, это было немного странно. А Руссо де Таверни! Макс не сообщил ей, что фамилии соединялись с помощью частицы «де», которая указывала на то, что ты происходишь из благородной семьи. Ну, очевидно, он этим не пользовался, хотя его бабушка – да.

– Конечно, мадам, – сказала Габи, – но, прошу, зовите меня Габи. Или Габриель, если так вам больше нравится.

– Да, так лучше, – спокойно согласилась бабушка Макса, – если ты не возражаешь.

– Конечно нет, – кивнула Габи, – это просто замечательно, мадам. «Боже, девочка, не растекайся мыслью по древу», – приказала она себе. Не похоже, что грозная леди оценит это по достоинству. А Макс не сильно-то помогал. Казалось, он чувствовал себя вполне непринужденно, приблизившись к низкому столику и взяв горсть орехов, пока его бабушка и его девушка стояли здесь, оценивая друг друга.

– Итак, Габриель, – сказала мадам, – ты из Австралии.

– Да. Но мои родители…

– Пойдем, давай присядем, – прервала ее женщина, немного нетерпеливо указывая на диван, словно Габи заставляла ее стоять рядом. – Там разговаривать нам будет чуть комфортнее, – добавила она мягче. – И Макс, – обернулась она к внуку, – пожалуйста, перестань есть орехи, ты испортишь себе аппетит. Иди, накрой на стол и подай первые блюда.

Он усмехнулся и отправил в рот еще один орешек.

– Конечно, Мамиели.

В нем Габи могла разглядеть того мальчика, каким он был, когда счастливо жил здесь с этой женщиной, подальше от проблемных родителей. И от этого она почувствовала себя менее запуганной, когда он покинул комнату и мадам повернулась к ней лицом, встав по другую сторону низкого столика, бросив на нее холодный оценивающий взгляд.

– Квартира очаровательна, мадам, – начала разговор Габи, прежде чем женщина напротив успела пуститься в расспросы. – Вид просто замечательный!

Губы мадам дрогнули.

– Спасибо. Да, она не так плоха.

Габи указала на картину позади нее.

– Владения в Луаре тоже выглядят прекрасно, с этим чудесным замком, окруженным виноградниками.

Слишком поздно она вспомнила, что Макс называл его «особняком с укреплениями», хотя для любого другого человека он определенно заслуживал зваться замком. Мадам подняла выщипанную в красивой форме бровь и сказала:

– Да, владения прекрасны, так же как и особняк. Он принадлежит нашей семье долгое время. – Акцент на слове «особняк» был сделан очень явно, и Габи поморщилась.

– Должно быть, это очень интересно, делать вино, – молвила она, нервно отпив очередной глоток аперитива с незнакомым для нее названием; на вкус тот оказался довольно приятным.

– Интересно? – Бровь снова поползла вверх. – Что ж. Полагаю, что так. Впрочем, по большей части, это тяжелая работа.

– Конечно. Должно быть. Я подумала, не…

– Ваши родители, – прервала ее мадам, – вы собирались рассказать мне о них.

Значит, у нее нет никаких шансов избежать допроса.

– О, верно. Да. Ну, мой брат, сестра и я родились в Австралии, но мои родители родом отсюда.

Мадам взглянула на нее.

– Из Парижа? Но я так поняла, что…

Настала очередь Габи прервать ее.

– Извините, нет. Я имела в виду, из Европы.

– Европа – это большое место, – заметила мадам, и в ее тоне послышался вопрос.

Габи покраснела.

– Отец из страны Басков, недалеко от Камбо. А мать из Гернси.

– Как интересно. Какой контраст, – начала мадам, но тут в комнату вернулся Макс.

– Все готово, Мамиели, – сообщил он, вопросительно взглянув на Габи, на что она ответила едва заметным кивком.

– Хорошо. – Бабушка Макса поднялась на ноги. – Давайте поедим.

Столовая располагалась рядом с кухней, и, как и гостиная, была одновременно элегантной и комфортной, с небольшим круглым столом, окруженным четырьмя стульями в стиле ар-деко с мягкими темно-зелеными сиденьями и красивой потолочной лампой в том же стиле. Стол был застелен бледно-зеленой льняной скатертью с вышивкой и накрыт на троих: на нем расположились белые тарелки с серебряной каемкой, стальные столовые приборы с темно-зелеными ручками и хрустальные бокалы для вина и воды. В центре стояли корзинка с хлебом, графин с водой и открытая бутылка «Таверни Сансер», а на каждой обеденной тарелке – тарелка поменьше с первым блюдом: кусочком копченого лосося на свежем зеленом салате.

– Я подумала, что вам понравится что-нибудь простое и свежее, – пояснила мадам с улыбкой, став менее грозной, чем несколько мгновений назад.

Салат с лососем был так же хорош, как и выглядел, и сансерское подходило к нему прекрасно. Пока они ели, Макс и его бабушка разговаривали о молочной ферме, на которой он побывал, а Габи слушала, думая о том, что у них, кажется, прекрасные отношения. Очевидно, что если сначала мадам и была против его нетрадиционной сырной карьеры, то теперь все изменилось. Из-за этого она вспомнила двух своих бабушек. Она не особенно помнила маму своей матери, поскольку та умерла, когда Габи было всего четыре или пять, но хорошо помнила мать своего отца, которая умерла всего два года назад, через год после того, как скончался ее муж, за которым она была замужем более пятидесяти лет. Amatxi, что в переводе с баскского означало «бабушка», была тяжелым случаем, серьезной женщиной с суровым взглядом, но иногда проявляющей неожиданную нежность, которая была столь же трогательной, сколь и редкой. И она стала еще реже после того, как дедушка Габи, aitatxi, умер. Он был очень приятным мужчиной, добрым, любящим, и когда он ушел в мир иной, то казалось, будто в красно-белом доме на холме погас солнечный свет. Amatxi ненамного его пережила.

– Извините, что? – Они оба выжидающе смотрели на нее. Очевидно, ее о чем-то спросили, но она не поняла, о чем.

– Мамиели спросила, нравится ли тебе курс Сильви, – повторил Макс, заработав от бабушки взгляд, в котором читалось «Я могу сама за себя говорить», который он с радостью проигнорировал.

– О. Да, мне нравится. Она… Он очень креативный.

– Но зачем вы на него поступили? – поинтересовалась мадам. – Неужели ваша мать не научила вас, как готовить, или, может, она родом из английской части Гернси?

– В самом деле, Мамиели! – воскликнул Макс со смехом, но настала ее очередь проигнорировать его.

– Я спрашиваю, потому что вы француженка, по крайней мере, частично, и все же вы поступаете в кулинарную школу в Париже. Вы понимаете?

– Думаю, что да, – осторожно проговорила Габи. – Ну… – Она посмотрела на них обоих, таких похожих и все же разных, и продолжила: – Я училась готовить дома, у обоих своих родителей, хороших кулинаров, но я думаю, что всегда можно научиться чему-то новому.

– Ваша правда. Но вы планируете начать на этом зарабатывать? Или это просто ради развлечения?

Габи перевела взгляд на Макса, который слегка покачал головой. Он не сообщил своей бабушке о том, что Габи художница. Она подумывала сказать что-то, что впечатлит пожилую леди, но решила этого не делать.

– Не то и не другое. Я просто хочу учиться.

– Хм-м. – Мадам, казалось, не была удовлетворена таким ответом, но не стала развивать это тему. Вместо этого она обратилась к Максу: – Убери тарелки и вынеси основное блюдо, хорошо?

– Я могу помочь, – предложила Габи, делая вид, что собирается встать, но мадам поморщилась и возразила:

– Нет, вы наш гость.

Так что Габи пришлось остаться здесь, жалея, что она не может последовать за ним, мечтая, чтобы они просто выскользнули через заднюю дверь. Она нервничала перед знакомством с этой женщиной, но заверения Макса и внешний вид этой квартиры усыпили ее бдительность и вселили ложное чувство безопасности. Теперь она снова нервничала.

– Итак, – вновь начала мадам, и на этот раз выражение ее лица было определенно суровым, – вы знаете, во что вы себя втягиваете?

– Прошу прощения? – удивилась Габи, уставившись на нее.

– У нас старая семья, Габриэль. А у старых семей есть свои особенности.

Габи почувствовала, как в ее груди растекается жар.

– Все семьи старые, даже если не у всех есть записи и документы, как у некоторых.

– Записи и документы? Вы считаете, что суть в этом? – Она наклонилась к ней через стол. – Все дело в земле. В корнях.

– У моей семьи этого в избытке, – отрезала Габи, чувствуя, как нарастает ее гнев. – С обеих сторон. Наверное, даже больше, чем…

– Да? – Мадам с вызовом взглянула на нее.

– Неважно, – пробормотала Габи, как раз в тот момент, когда Макс вернулся с подносом, на котором стояли три закрытых блюда.

Он увидел выражения их лиц и нахмурился:

– Что случилось?

– Ничего, – ответила его бабушка ровным голосом. – Мы с Габриэль просто болтали. – Она кинула взгляд на Габи, которая не сказала ни слова. Она не могла, иначе взорвалась бы.

– Хорошо. – Макс сохранял нарочито радостный вид, расставляя тарелки на столе и снимая с них крышки, являя взгляду ароматное рагу из говядины на первом блюде, крошечный молодой картофель на другом и свежий зеленый горошек на третьем, поменьше. – Габи, – обратился он к ней, – тебя ждет угощение.

– Я в этом и не сомневаюсь, – проговорила Габи, стараясь подражать его радостному голосу.

Как и было обещано, это оказалось очень вкусно. Сансерское вновь продемонстрировало свою универсальность в сочетании с этим блюдом, и разговор во время еды вернулся к более безопасным темам, так что, когда Макс по просьбе бабушки снова поднялся, чтобы забрать грязные тарелки и вынести десерт, Габи почти смогла расслабиться. Что было ошибкой, потому что мадам еще с ней не закончила.

– Вы когда-нибудь были замужем, Габриель? – осведомилась она, пригвоздив Габи к месту своими черными глазами, словно бабочку.

– Нет, никогда. – «Не то чтобы это было вашим делом», – хотела добавить она, но не стала, потому что все еще надеялась сохранить разумные границы, чтобы не устроить грандиозную ссору.

– Значит, вы ничего не понимаете в компромиссах, на которые кому-то приходится идти, – заключила мадам.

– Компромиссах? О чем вы говорите? – Габи была искренне поражена.

Бабушка Макса покачала головой.

– Это тяжело, даже когда мужчина и женщина растут в одной среде, но…

Габи перебила ее.

– Это просто смешно. – Она поднялась. – Я не понимаю, чем я вас оскорбила, мадам, и совершенно не хочу с вами ссориться. Но очевидно, что вы бы предпочли, чтобы меня здесь не было, и, думаю, мне лучше уйти. – И она вышла из комнаты в прихожую, где сбросила тапочки, надела пальто и ботинки и покинула квартиру, осторожно закрыв за собой дверь.

Она успела пройти вниз по улице совсем немного, когда Макс бросился за ней.

– Габи, Габи, пожалуйста! Остановись. Что случилось? – Он выглядел крайне обеспокоенно, и она почти растаяла, но злость все кипела в ней, так что она бросила, выплевывая слова:

– Твоя бабушка – претенциозная снобка, которая не желает видеть меня рядом с тобой, ее драгоценным внучком!

– Что? Нет. Что ты имеешь в виду?

– Судя по всему, я недостаточно хороша для тебя, потому что родилась в неподходящей семье, – выпалила она, – и, очевидно, у нас нет таких корней, которыми ты обладаешь в избытке, хотя это и полное merde!

– Конечно, так и есть, – согласился он, – конечно. Но ты должна понять. Она старая, и временами, ну…

– Достаточно старая, чтобы понимать, – резко выдала Габи. – Или она так и не научилась ничему из ситуации с тобой?

– Я не понимаю, – сказал он, нервно запустив руку в волосы. – Это на нее не похоже. Ты уверена, что… Э-э-э… Правильно ее поняла?

Габи посмотрела на него.

– Не было ничего, что бы я могла понять неправильно, – отрезала она, пытаясь говорить ровно. – Она выражалась предельно ясно.

– Но… – Макс нахмурился. – Она ничего такого не говорила мне. Показалось, она удивлена, что ты ушла.

– Конечно, она притворяется. Она делала все, что в ее чертовых силах, чтобы тебя не было в комнате, когда она приставала ко мне с расспросами.

– Габи, – молвил он, – бога ради, ты говоришь так, будто она намеренно так сказала.

– Думаю, так и было. Она хотела меня запугать, но только не при тебе. Вот почему она отсылала тебя вместе с тарелками.

– Какой абсурд. – Его лицо посерьезнело.

Она взглянула на него.

– Ты думаешь, я преувеличиваю.

– Я не знаю, что произошло, Габи, если быть честным. Слушай, я понимаю, некоторые вещи, которые я слышал от нее, когда был в комнате, были несколько… Прямолинейными, но она не такая. И да, у нее и правда есть несколько глупых идей насчет семьи. Но запугивание! Она никогда прежде так не поступала.

Габи фыркнула, и неожиданно для себя самой почувствовала укол ревности.

– Имеешь в виду, она не поступала так ни с одной из твоих многочисленных подружек?

Он покраснел.

– Не глупи. Не было никаких многочисленных подружек, всего пара после Флорианы. Но это для нее очень нехарактерно – говорить те вещи, о которых ты рассказала. Может, ты что-то сказала, что-то сделала… – Макс резко замолчал, увидев ее выражение лица. – Габи, я не говорил, что…

– Нет, именно это ты и сказал, – отозвалась она глухо. – Твоя бабушка знала, что делает. Она знала, что ты не поверишь моему рассказу. Знала, что примешь ее сторону, потому что ты ничего не можешь с этим поделать, не так ли, месье Макс Руссо де Таверни, выходец из старинного семейства, имеющего замок, который вы все притворно считаете обычным домом, как у всех других, и…

– Габи, остановись. Пожалуйста. Ты не знаешь, о чем говоришь. – Его лицо исказилось от боли.

– Ха, не знаю, да? – Она сжала кулаки. – Ты не предупреждал меня, что она такая. Ты даже внушил мне мысль, что она будет рада знакомству со мной. Все это ложь.

Его глаза сверкнули.

– Ложь? Она мне так сказала. Я думал, что это правда. Как и твоя история о том, что ты ученица повара. Но это тоже ложь, так?

Ошеломленная, Габи открыла было рот, но он не закончил.

– Зачем все это выдумывать? Затем, что настоящая правда заключается в том, что я – всего лишь часть экзотической обстановки, часть огромной стильной, сексуальной истории об инкогнито-художнице в Париже?

Ее желудок завязался в узел.

– Ты… Как ты можешь даже… – Но слова застряли в ее горле, и она резко отвернулась и пошла прочь. Слезы, которые она яростно отказывалась проливать, застилали ее зрение и заставляли спотыкаться, будто она слегка выпила.

Он не пошел за ней. А она на него не обернулась. Ни разу.