Макс жил в одиннадцатом округе, предположительно в пятнадцати минутах неспешной прогулки от отеля Габи. Но переулок, в котором он жил, был крошечным, и его оказалось не так-то просто найти, даже с «Гугл Картами». Или правильнее будет сказать – особенно с «Гугл Картами». Несколько раз Габи неправильно свернула, и к тому времени, как она наконец нашла его дом, она была вся в поту. Она раздраженно ввела код, который он дал ей, на входной двери с улицы, а затем нажала на звонок в его квартиру. В динамике раздался его голос:

– Габи?

– Да, это я, – произнесла она, с ужасом обнаружив, что начинает пищать. – Прости за опоздание.

– Ты не опоздала, – возразил он, и в его голосе послышалась улыбка. – Я открыл дверь. Поднимайся.

Здание оказалось более обшарпанным, чем дом Сильви: краска отходила со стен, ступени лестницы немного стерлись. Но когда она добралась до этажа Макса и увидела его в открытом дверном проеме его квартиры, все лишние мысли улетучились.

– Итак, – молвил он. – Ты здесь. – Его лицо сияло.

– Я здесь, – кивнула она без доли сарказма, пульс ее участился.

– Заходи. – Он отступил в сторону, чтобы она могла войти, затем закрыл за ней дверь. Их глаза встретились. И они оказались в объятиях друг друга, страстно целуясь, и все в ней растаяло. Он сказал:

– Может, мы…

А она не могла говорить, только кивнула, когда он взял ее под руку и привел в спальню. Они быстро помогли друг другу раздеться, целовались жадно, тяжело дышали, касаясь обнаженной кожи, и пламя от этих прикосновений разлилось по их телам. Затем они упали в кровать, их тела сплелись, и ничто более не имело значения, кроме восхитительной горячей сладости, переполняющей их, когда они слились в порыве страсти.

После они лежали вместе на кровати, она опустила голову на его грудь, его сердце было так близко к ее, а он шептал:

– Ты прекрасна, ты так прекрасна, я не могу поверить, не могу…

– Как и я, – прошептала она в ответ, – но нам не нужно верить, ведь мы здесь.

Он рассмеялся и притянул ее к себе, мягко поцеловав в губы, вздохнув, когда она жестче ответила на поцелуй, и все повторилось вновь, и прошло некоторое время, прежде чем они смогли произнести хоть пару связных слов.

Позже, когда они вновь спокойно лежали в объятиях друг друга, Макс сказал:

– Что ж, может, мне лучше пойти и проверить, не сгорел ли цыпленок?

И Габи поцеловала его в обнаженное плечо, ответив:

– Конечно, сгоревшего цыпленка в меню быть не должно.

В ответ он улыбнулся и погладил ее по волосам. На этот раз он поднялся и быстро оделся, а затем направился в кухню готовить ужин, а Габи помедлила, натягивая одежду, проводя пальцами по волосам, касаясь губ, которые слегка опухли, но выглядели так восхитительно.

Прежде чем отправиться на кухню, она решила осмотреться. Его квартира оказалась светлой и просторной, хотя и не слишком большой. Может около сорока или пятидесяти квадратных метров; пространство было разделено на три небольшие комнаты – спальню, ванную и кабинет; была еще одна, главная комната, которая исполняла роль гостиной и кухни-столовой, расположившейся в алькове. Но квартира таких размеров была отличной для Парижа, особенно для одного человека. Пол был выложен скрипящими полированными деревянными досками, на которых лежала пара хороших ковров: современный темно-серый с белыми вкраплениями в спальне и очаровательный синий, персидский в большой комнате. Мебель была простой, но комфортной, а стены были выкрашены в мягкий кремовый цвет. На них висели рамки: несколько неплохих черно-белых снимков видов Парижа в крошечном кабинете расположились кругом, а еще были две картины, одна в спальне, другая в гостиной. Первая – поразительная, небольшая, абстрактная, выполненная в синих и зеленых тонах – навевала мысли о глубоководье; вторая – большая, прекрасная, классическая – демонстрировала группу людей, сидящих вокруг стола и играющих в карты. Судя по их нарядам, она решила, что это, вероятно, работа начала двадцатого века, быть может, постимпрессионизм. Под полотном стоял книжный шкафчик, набитый книгами: в основном романами, но попадалась и научпоп литература, и почти все они были написаны на французском, не считая пары англоязычных триллеров в мягкой обложке. На нижней полке, рядом с книгами о путешествиях, расположились три или четыре больших фотоальбома. Габи достала один из них и быстро пролистала его. В нем обнаружилось еще больше черно-белых снимков с видами Парижа, но были и несколько цветных карточек. Она поставила альбом на место и взглянула на пару фотографий в рамках, стоявших на книжном шкафу. На одной из них была запечатлена семья – родители и три мальчика, – стоящая под деревом; на другой – довольно привлекательная женщина с прической в стиле сороковых годов. Вглядевшись в семейный снимок, Габи смогла узнать Макса в младшем из мальчишек. Женщина, как она предположила, вероятно была его бабушкой в молодости.

Она вошла в компактную кухоньку, где обнаружила его за смешиванием в миске горчицы, белого вина и томатной пасты; на плите в горшочке готовилась курица, издававшая аппетитный аромат.

– Что ты готовишь? – полюбопытствовала она, присаживаясь на стул рядом. – Пахнет восхитительно.

– Это блюдо готовила для меня бабушка, когда я был ребенком, – ответил он. – Poulet au vinaigre, курица в уксусе. Уксус добавляется позже, – вставил он, опережая ее вопрос. – А затем – винная смесь, чтобы завершить соус. Истинная классика.

– И все же я никогда ее не пробовала, – заметила она, когда он достал из буфета пару бокалов.

– Хорошо. Значит, ты не можешь знать, каким это блюдо должно быть на вкус, – улыбнулся Макс. – Кстати, как тебе моя квартира?

– Она очаровательна, – ответила Габи. – Очень тихая. Даже безмятежная.

На его лице вновь появилась улыбка.

– Значит, на своего жильца она совсем не похожа. Но я рад, что она пришлась тебе по душе.

– Фотографии Парижа в кабинете, – припомнила она, – твои?

Он кивнул.

– Когда-то я увлекался фотографией.

– Они очень хороши.

Макс пожал плечами.

– Впоследствии я этот интерес утратил. Хочешь аперитив? Или просто бокальчик вина?

– Вина, пожалуйста, – попросила она. – То белое, которое у тебя стоит – сансерское. Я кое-что о нем слышала, но никогда не пробовала. Оно ведь не только для готовки, верно?

Он рассмеялся.

– О, если бы только моя семья тебя слышала. Это был бы настоящий скандал! Нет. Сансерское предназначено не только для готовки, но, как я уверен, Сильви тебе расскажет, хорошее блюдо заслуживает лучшего вина. Готовить с второсортным белым вином просто неправильно. – Он налил им по бокалу прекрасного золотого вина и передал один ей. Она принюхалась. – Тебе скажут, что в нем есть нотки цитруса, бузины, даже кремня, – заметил он, – но для меня оно просто пахнет чем-то… знакомым. – Макс поднял бокал. – Santé![26]

– Santé! – повторила она, и они чокнулись. Затем она продолжила: – Ты сказал, что твоя семья устроила бы скандал, если бы они меня услышали. Они любители вина?

– Вообще-то, они выращивают виноград, – пояснил он и повернул к ней бутылку, чтобы показать этикетку. – Это вино сделано из сырья с семейных виноградников.

«Поместье Таверни, Сансер, Луара», – прочитала она.

– Я думала, твоя фамилия Руссо.

– Так и есть. И Таверни тоже. Я просто ее особо не использую.

– Ого. – Она вновь взглянула на этикетку. На ней был изображен небольшой замок, возвышающийся среди пышных виноградников. – У твоей семьи есть замок?

– Вообще-то, особняк с укреплениями. С одной башней сбоку. Он старый, разумеется, но его сложно назвать замком. Он не похож на те, что в Луаре – Шамбор, Шенонсо, Азе-ле-Ридо. – Его тон был беззаботным.

Вчера он упоминал, что ему нужно остаться на ночь в Луаре. Без сомнений, чтобы навестить семью. С которой, как он намекал, он не ладил, не считая его бабушки.

– Что твоя семья думает о том, что ты решил быть торговцем сыром, а не виноделом? – поинтересовалась она, сделав глоток. Это и правда было очень хорошее вино. Она знала, что сансерское делали из винограда совиньон блан, но на вкус оно отличалось от новозеландских, к которым она привыкла. Те вина были не так уж и плохи, но это было более тонким; и более сухим, кстати. И более ароматным.

Он пожал плечами.

– Они об этом не думают. По крайней мере, теперь. – Макс говорил по-прежнему легко, но что-то в его глазах выдавало, что это не вся история.

– Сыр и вино – полагаю, они хорошо друг с другом сочетаются, – упорствовала Габи.

– Так и есть. Но, видишь ли, не этим моя семья занимается.

Она кивнула.

– Понимаю. Ох уж эти семьи, да?

– Ох уж эти семьи, – согласился он, улыбнувшись, и грусть, возникшая в его глазах, исчезла, как тень на солнце.

* * *

Обед был столь же восхитительным на вкус, как и на запах: острый цыпленок с чесноком и уксусом с простым отварным рисом, салат с травами, который Макс подал в качестве первого блюда, и тающий во рту крем-карамель, приготовленный им на десерт, со свежими взбитыми сливками. И конечно, сыр, который он подал на французский манер, между основным блюдом и десертом, был превосходен. Всего было четыре сорта, каждый из разных регионов Франции: слайсы сливочного голубого сыра из Оверни, пикантный мюнстер с мытой коркой из Эльзаса, свежий козий шавиньоль в обсыпке из трав из Луара и восхитительный маслянистый сыр из овечьего молока оссо-ирати из страны Басков и Беарна. Прекрасно подобранные и разнообразные по вкусу. Макс назвал это мини Tour de France. Он подал сыр с великолепным бургундским пино нуар. И потом, после десерта, они переместились на диван с куантро, которое, по словам Макса, должно было завершить обед. Габи поддразнила его, заметив, что если он пытается ее напоить, то должен знать, что она умеет пить лучше иного мужчины, и он рассмеялся и поцеловал ее, добавив:

– Значит, должно быть, правду говорят: путь к сердцу женщины лежит через ее желудок, судя по тому, как тебе понравился приготовленный мной обед!

– Я думала, обычно так говорят о пути к сердцу мужчины, – парировала она, уютно устроившись в его объятиях, – но твоя еда очень хороша, надо отдать тебе должное! – Она весело подтянула пояс своей вельветовой юбки, добавив: – Мои предки-крестьяне с обеих сторон семейного древа не одарили меня особой стройностью, зато передали важное умение отлично обращаться с вилкой. – Французы говорят: avoir un bon coup de fourchette, что дословно можно перевести как «хорошо владеть вилкой» и что в переносном смысле означает: ты наслаждаешься едой, имеешь хороший аппетит и ценишь вкусные блюда.

– Думаю, твои предки-крестьяне передали именно то, что нужно, – выдал своё мнение Макс.

– А что насчет тебя? Что тебе передали твои предки-аристократы, жившие в замке? – поинтересовалась она. – Очевидно, не неприязнь к потомкам крестьян.

Он засмеялся.

– Мои предки не были аристократами, лишь виноградарями с долгой памятью и еще более долгими обидами. Как и крестьяне, в общем-то.

Габи тоже зашлась смехом.

– Так они передали тебе свои воспоминания и обиды?

– Нет. – Он одарил ее стремительной улыбкой. – Ну, по крайней мере, я стараюсь их не перенимать.

– Откуда взялась твоя любовь к сыру, если не из семьи? – спросила она.

– Я не говорил, что она взялась не из семьи. У нас дома всегда имелся хороший сыр. А в какой французской семье его не было? Но желание стать торговцем сыром возникло у меня, когда я ходил с бабушкой на Salon de l’Agriculture. – Габи знала, что salon представлял собой ежегодное мероприятие в Париже, которое проводилось уже более ста пятидесяти лет; оно было самой значимой выставкой сельского хозяйства в мире. – Мы побывали в секции, где были представлены сыры со всего света, – продолжил Макс, – и там были образцы, которые можно было попробовать. Один из местных нашел время, чтобы рассказать мне о сыре, который производят в его регионе, в Бретани. Его рассказ был не только волшебным, но еще и захватывающим, поскольку он вплетал в него истории о деревушках и фермах. Я словно на самом деле там побывал. Он очень много знал и обладал богатым воображением. Мне тогда было четырнадцать, но я точно понял, что именно этим я хочу заниматься всю свою жизнь.

– Звучит потрясающе, – мягко проговорила она. – Но твоя семья это не одобрила?

– Я им не сказал. Долгие годы не говорил. Предполагалось, что я пойду в Сорбонну и займусь изучением права. Мои родители верили, что сын с юридическим образованием может оказаться полезным, даже если от него не было никакой пользы на виноградниках. – В его голосе прозвучала прежняя печаль. – Но когда я наконец набрался смелости, чтобы сообщить им, что я не собираюсь поступать в университет, а вместо этого планирую путешествовать по Франции и узнавать все о сырах – ну, можешь себе вообразить, что было. Вся семья объединилась, чтобы, как они представляли, помешать мне разрушить собственную жизнь. Даже моя бабушка – она отнеслась к этому мягче родителей, но все же верила, что это не то, что мне нужно.

– О, Макс, – пробормотала Габи, сжав его руку. – Тебе, должно быть, было непросто.

– Да, непросто, – тихо согласился он. – Я пытался поступить, пытался сосредоточиться на изучении юриспруденции. Тогда я встретил Флориану, мою бывшую жену; она была из семьи, которую одобрили мои родители, и мы поженились. Нам обоим тогда едва исполнилось девятнадцать.

Ее глаза округлились.

– Такие молодые!

– Брак не продлился долго. Через полтора года мы расстались и пошли каждый своей дорогой. Я бросил университет, купил мотоцикл и отправился в путешествие по Франции, чтобы заниматься тем, о чем мечтал, будучи ребенком. И знаешь что? – добавил он, устремив взгляд на нее. – Я не разрушил свою жизнь. Я обогатил ее. Я встретил самых потрясающих людей в разных уголках Франции, людей, которые жили сыром, дышали сыром, но еще были самыми неординарными из всех, с кем я прежде был знаком. И мне удалось попробовать чудеснейшие разнообразные сорта сыров на фермах, и в деревушках, и в магазинчиках маленьких городков по всей стране. Я был самым удачливым человеком во всей стране, может, даже в мире.

– Как здорово, Макс. – Страсть, звучавшая в его голосе, едва не растрогала ее до слез. – И это чувство всегда оставалось с тобой?

– Да, – кивнул он. – Всегда.

– Тогда ты и правда счастливчик, – сказала она и невольно вздохнула.

Он пристально посмотрел на нее.

– А что насчет тебя?

– Меня? – Она пожала плечами. – Я все еще… Ну, я все еще в поисках. – Габи была готова сказать ему все, слова вертелись у нее на языке, но что-то заставило ее остановиться – страх облечь в слова то, что преследовало ее, то, от чего она никак не могла избавиться. И все же, какая ирония, что ей, которой никогда не приходилось противостоять давлению со стороны родителей, чтобы стать той, кем она не являлась, которую всегда поощряли ее семья, учителя, наставники, должна была теперь проходить через испытания, когда он, кому пришлось с таким трудом сражаться за свои мечты, в итоге чувствовал себя счастливейшим человеком на свете. А может и не было никакой иронии. Может, это было логично. «Видимо, мы не ценим то, за что нам не приходится бороться?» – подумала она. Нет, это было слишком легко. Она по-настоящему ценила свое искусство, ценила очень сильно. Она просто больше не могла его создавать, теперь нет. И это до чертиков ее пугало. Потому что если она не была художницей, тогда кем она была? Подмастерье повара, как она сказала Максу. Или тем, кто все еще находится в поисках своего пути. И первое, и второе утверждение были неправдой или, в лучшем случае, полуправдой.

– И ты найдешь, что бы ты не искала, – мягко произнес он. – Найдешь. Я уверен.

Она сглотнула. Он задел самые глубокие струны ее души, даже не осознавая этого.

– Я на это надеюсь. А пока я планирую хорошо провести время в ожидании.

Он засмеялся.

– Отличный план! Есть идеи, как это сделать?

– О да, – усмехнулась она, забираясь к нему на колени и обнимая его. – Довольно много, как оказалось.