Врачи сразу же сказали – от ребёнка нужно избавляться. Обнаруженная злокачественная опухоль была впритык к эмбриону, в эндометрии матки, и там развивалась; чтобы произвести удачное лечение, требуется аборт. От этого слова Элин с ужасом пошатнулась и буквально сбежала из больницы. Когда Сынхён смог шевелиться и думать после осознания предоставленного факта болезни жены, они с ней всё обсудили. Мрачно, серьёзно, но без паники, как двое взрослых людей. Они взялись за руки и, сидя бок о бок, говорили о том, как поступить. То есть, Элин сразу сказала, что не под каким предлогом не станет делать аборт. Это их долгожданный ребёнок! Это жизнь, душа! Она не станет убийцей, не совершит огромного, непростительного греха. Это за рамками её возможностей. Нужно понаблюдаться, посмотреть, что будет дальше. - Может, рак сам уйдёт? – нашла в себе силы улыбнуться девушка, и приободрила тем мужа. – Я знаю, от положительных эмоций эта болезнь замирает, я слышала. К тому же, Бог творит чудеса… Элин стала крепко верующей после того, как нашла взаимность в Сынхёне и обрела его, любовь своей жизни. Если поначалу религия была уступкой отцу, поддержкой ему, нашедшему спасение в церкви, то с каждым годом вера всё больше укреплялась в Элин, захватывала её. Теперь без молитвы и надежды она не представляла своей жизни. Иногда она зачитывала выдержки из Библии или церковных книг Сынхёну, порой ему это даже нравилось. И сейчас, когда супруга упомянула чудеса, он, не сомневавшийся, что одно из них – любовь, - случилось, поверил и в надежду Элин на выздоровление. Узнавшая, что с ней, она взяла волю в кулак, как будто бы даже поздоровела на самом деле, так сильны были её попытки самоубеждения. Ежедневно перед сном она стала молиться, горячее прежнего, решив пойти на очередное обследование недели через две. Возможно, вообще выяснится, что произошла ошибка! Они с Сынхёном вошли в молчаливый сговор не упоминать об онкологии, не говорить о ней, жить дальше, как жили, радуясь и улыбаясь. Ведь какой повод для радости – ребёнок! Знавшая, что сохранит плод во что бы то ни стало, Элин дала это понять и Сынхёну, и он цвёл счастьем будущего отцовства, которое подпитывала жена. Беседы чаще всего касались детей, они решили, что не будут узнавать пол заранее, пусть будет сюрпризом. По прошествии двух недель, Элин повторила свой визит к доктору. Но обследование принесло неутешительные результаты: ухудшения виднелись невооруженным глазом. Медик стал отчитывать пациентку за небрежность к своему здоровью и настаивать на начале лечения. Настаивал первые минуты вежливо, но потом не выдержал и уже грубее, стараясь запугать и образумить девушку, обрисовал ей риск летального исхода, метастазирование, к которому приходит нелеченная первая стадия. Потом будет поздно! Неужели она не чувствует ухудшений сама? Элин заверила, что ничего не чувствует, напротив, ей даже лучше! От страха и беспокойства, от возлагания надежд на Бога и собственные мысли, которые должны были быть положительными двадцать четыре часа в сутки, чтобы дать результат, она действительно будто попала под анестезию, заморозила своё восприятие, не прислушиваясь к организму, боясь найти в нём не то, что хотелось бы. Спор с врачом ни к чему не привёл. Он рекомендовал начать хотя бы с медикаментов, с необходимых процедур, но Элин уже успела поинтересоваться на этот счёт: на плод это всё очень плохо повлияет. Либо случится выкидыш, либо будет нанесён ущёрб развитию ребёнка. Нет, нет и нет! Пока она не родит, и речи ни о каком лечении не пойдёт! Её твердая убежденность автоматически ставила Сынхёна на её сторону. Когда она сообщала ему о том, какие доктора звери и бессердечные сволочи, допускающие убийство не рожденного младенца, он кивал и сжимал её руки, считая её во всём правой. Когда Элин ещё через несколько дней всё-таки сделалось нехорошо, и она посетила доктора в третий раз, он сказал, что рак развивается быстро, и требуются незамедлительные меры… Она встала и ушла, хлопнув дверью, зная, к чему этот разговор приведёт. Нет! Ребёнок будет жить. Чего бы это ни стоило. Она мать, её святая обязанность – сохранить жизнь ребёнка, она несёт за него ответственность, это их с Сынхёном частичка. Элин заявила, что больше ни в один госпиталь не ногой, легла в кровать с молитвословом, и угрюмо завернулась в одеяло. Вместо больницы на следующий день она пошла в церковь, просила защиты у Божьей Матери, искала её понимания, ведь она тоже мать! Её сына, Иисуса, распяли, но он воскрес – какое счастье для материнского сердца! Элин думала о том, что если убьёт своего ребёнка – его уже никто не воскресит, поэтому ей нужно чудо иного рода. Ей нужны силы, чтобы выносить его, чтобы явить его свету, дать ему вдохнуть воздух этого мира. Сынхён не пытался отговаривать или переубеждать Элин, за два года брака, да и столько лет их знакомства, он привык к тому, что она права, она не ошибается, что она знает, как лучше, она научила его выдержке и терпению, житейской мудрости, как он может с ней спорить? Отцу Элин не стала говорить о болезни вовсе, не хотела расстраивать старика, тот едва отошёл от смерти жены ровно из-за этого же диагноза, а тут единственная дочь! Правда, о будущем внуке тоже никому распространяться не стали. Если Элин делалось плохо, и Сынхён, в переживаниях за неё, заявлялся на общие дела с Джиёном в грозном, упадочном настроении, он только говорил, что жена приболела, не вдаваясь в подробности. Ему казалось, что если он расскажет о плохом – оно умножится, а если расскажет о хорошем, то оно пропадёт. Замкнутость в их беде и радости сплотила Сынхёна и Элин крепче прежнего, вынужденные преодолевать испытание, посланное судьбой, отсеченные добровольно от общества, они сблизились до самой глубины, никому, кроме друг друга, не доверяя свои опасения, свои слёзы и улыбки. При очередном приступе боли Элин не выдержала и, задрожав, пытаясь сбросить с себя эту боль, впервые на памяти Сынхёна потеряла самообладание. Она буквально бегала по комнате, терзая руками ночную рубашку и воздух, стискивая зубы и плача, говоря, что, может, и не вынесет этого, может, последует за матерью и повторит её раннюю смерть. Ей стало страшно, она вырывалась из рук мужа, когда тот попытался прижать её к себе, но, в конце концов, сдалась и, заплакав на его плече, кое-как пришла в себя, когда он уже плакал с нею вместе. Показав свою слабость, Элин осознала, что уже не может запихнуть её в себя обратно полностью, часть её остаётся снаружи и не даёт покоя, терзает два сердца: её собственное и мужа. Сынхён интуитивно ощутил, что пришла его очередь быть твёрдым, быть опорой, не показывать своих чувств, своей трусости, но они научились без слов чувствовать друг друга, а как при этом что-либо скроешь? Он стал убеждать жену, что всё будет хорошо, что она зря волнуется, что они найдут решение, если ей становится невыносимо. Можно принимать обезболивающие – главное подобрать разрешенные беременным. Можно выносить ребёнка до шестого месяца, а потом через кесарево поместить его в капсулу, врачи сейчас способны выхаживать и сильно недоношенных! Сначала отвергнув эту идею, Элин, терпя всё более и более сильные муки, постепенно стала склоняться к этому варианту. Да, она потерпит до шестого месяца, а затем обратится за помощью к медицине. Что происходило с её здоровьем и организмом – она уже не знала, она больше не обследовалась и не хотела узнавать о том, как пагубно разъедает изнутри карцинома молодость и жизнь. Главное дотерпеть ради ребёнка до нужного срока, осталось меньше трёх месяцев… Боли пробивали до пота. Порой от пыток – иначе и не назвать, - идущих изнутри, Элин невольно плакала, прикусывая язык, валилась с ног, едва успевая хвататься за что-нибудь, чтобы не падать. Если Сынхёна не было дома, она позволяла себе стонать, кряхтеть или взвизгивать, но когда он возвращался – держала всё в себе. Щадящие беременный организм таблетки были найдены, но с каждым днём они всё меньше помогали, а препараты посильнее Элин пить не рисковала, не хотела травмировать ребёнка. Беспокойство за жену заставляло Сынхёна откладывать все дела, забывать о работе, терять к ней интерес, плевать на деньги. Его уже не интересовали заработки и будущие финансовые возможности, он хотел видеть Элин здоровой, прежней, чтобы ей не было больно, чтобы она улыбалась искренне, а не вымучено. Он видел, не слепой, что ей приходится прикидываться спокойной, читающей или что-то готовящей не сгибаясь, не корчась, не жмуря от боли глаза. Ему хотелось всё время проводить рядом с ней, отдать ей свои силы, своё хорошее самочувствие, но от болезни Элин делалась раздражительной, присутствие Сынхёна уже не утешало её, напротив, она старалась гнать его прочь, чтобы он не видел её такой, с постоянно слезящимися глазами, с безысходностью в них. О занятиях любовью забылось, они просто спали вместе, а после Элин и не выдержала лежать с Сынхёном, крутясь и выворачиваясь от адских мук, мешая ему спать, считая, что заставляет его страдать, наблюдая это уродство. Она перебралась в зал, со скандалом, через заверения Сынхёна, что он в любой ситуации хочет быть рядом. Но Элин отстояла своё угасающее одиночество, как больная кошка пожелав заползти подальше и издохнуть без свидетелей. Не отступающая и постоянная боль доводила её до мигрени, до тошноты, до полного бессилия. Но она же и затёрла границы её нравственной ответственности. В этом непрекращающемся кошмаре аборт уже не выглядел смертным грехом, но Элин отмахивалась от этих мыслей, как от демонов, только сильнее молилась, кусала подушку, выла и плакала, кладя руки на живот. Крики от боли сдерживать стало уже невозможно. Но стоило ей вскрикнуть, как прибегал Сынхён, пытался как-то облегчить её муки, целовал её, брал за руки, прижимал к себе. Элин заводилась ещё сильнее, кричала на него, просила уйти, не смотреть на неё, не видеть её. В этом больном неистовстве она была разъяренной и будто бы снова сильной, она умудрялась выгнать мужа подальше от себя. Ей казалось, что без этой навязчивой заботы она восстанет из пепла, способная сама себя поднять на ноги, только откричаться немного, отдышаться, и полегчает… Сломленный и трясущийся, Сынхён шёл в ближайший бар, пил там, много и долго, почти не пьянея. Проводил пару часов за выпивкой, не заговаривая с пытавшимися обратиться к нему такими же одинокими посетителями, игнорируя вопросы бармена о повторении порции. Сынхён только пальцем указывал на строку в винной карте, глотал рюмку за рюмкой, потом просил закусить, один раз, рюмки после пятойшестой. Ждал, когда хмель выветрится, и возвращался к Элин, всё так же лежавшей на диване, свернувшейся клубком, но не спавшей. Мужчина понял, что больше так нельзя. Увидев её вот такой, от порога комнаты, бледной, исхудавшей, в испарине, боявшейся пошевелиться, чтобы не заорать от боли, он понял, что она умирает, и нужно срочно принимать меры. Сынхён начал издалека, полчаса сидел на полу, возле дивана, тихонько говорил о том, что медицина – друг человека, надо обращаться к ней за помощью, она иногда и есть то чудо, которого ждут люди. Потом он перешёл на состояние Элин, сказал, что если она ещё похудеет, то ребёнку нечем будет изнутри подпитываться, поэтому надо бы позаботиться и о маме. Ей бы капельницы, или квалифицированная помощь… Элин лежала молча, слушая, но не отвечая. Она чувствовала, к чему это всё идёт. Сынхён этим и закончил. Он сказал, что если для лечения надо «разрешить вопрос с беременностью», то пусть уж доктора и «разрешат». Полежав с минуту без движения после окончания его монолога, Элин отвернула лицо к спинке дивана и уткнулась в неё, больше не поворачиваясь к Сынхёну. Он видел, что несмотря на очевидность побеждающего её рака, она упирается, и надеется сохранить ребёнка. Их ребёнка. Которого, глядя на Элин, Сынхён начинал ненавидеть, словно это он привёл с собой рак, сговорился с ним, и вытягивал из любимой его жены жизненную энергию. В ту ночь Элин не кричала, но Сынхён всё равно не сомкнул глаз. Он лежал в одинокой кровати и пытался услышать дыхание супруги за стенкой, с болезнью оно стало шумным, но раз тяжелых вздохов не было, значит, она тоже не спала, бросая все свои запасы сил на то, чтобы выходить долгожданное дитя и не слышать больше крамольных предложений. На завтра Джиён заметил, что от Сынхёна пахнет виски, он помят и не выспавшийся, под глазами залегли круги, а взгляд отсутствующий, выдаёт, насколько его владельцу всё равно на происходящее, он ничего и никого не слушает. - Что-то случилось? – спросил Дракон, закурив. - Что? – очнулся Сынхён, посмотрев на него. - Я спросил – что-то случилось? Мужчина посмотрел на него таким взором, какого Джиён, пожалуй, не видел никогда, а потому не сразу опознал, не угадал, что за собой несёт подобное выражение? Джиёну сделалось одновременно неуютно, будто обдало холодом, но, с другой стороны, он почувствовал, что за глазами с такой Вселенной есть нечто, ради чего живут и гибнут, и люди с такими взглядами достойны быть чем-то большим в этом мире… Они уже имеют нечто большее. Сынхён не выдержал больше скрывать, а точнее, в этот момент, он уже потерял силы думать о том, что говорит и зачем это делает, он просто произнёс то, о чём была каждая секунда его горестных дум: - У Элин рак. Джиён не изменился в лице, не задержал в воздухе сигарету, не бросился выражать жалость или соболезнование, он выдерживал взгляд товарища, пока тот сам, вновь убравшись в свой панцирь трагедии, не отвёл лица. - Нужна помощь? – спустя пару минут задал вопрос Дракон. Сынхён не то не услышал, не то утерял способность быстро реагировать. – Лучшие врачи, клиники? Поискать в Америке? Привезти? Дать денег? - Элин не хочет обращаться к врачам… - оборвал себя на полу-фразе Сынхён. Он опять ничего не сказал о ребёнке. Не мог заставить себя произнести о том, кого, видимо, придётся убить, чтобы спасти Элин. - Почему? - Не доверяет им, - нахмурившись, отговорился Сынхён, уставившись в пепельницу у бедра Джиёна, стоявшего перед ним, по ту сторону стола и прислонявшегося к нему. – Она верит в Бога… ждёт чуда. После очередной продолжительной паузы, Дракон негромко сказал: - Если что-то будет нужно – обращайся. – И вышел. Он не стал больше беспокоить друга, не имея опыта общения с людьми в таких ситуациях. Доводить, запугивать, грабить, похищать, убивать он умел, а вот утешать и находить слова поддержки… К тому же, Джиёна всерьёз озарило по поводу чудес. Если ему приписывают всемогущество и неуязвимость, смог бы он ответить на чаяния людей, которые ждут чего-то сверхъестественного и необъяснимого? Джиён для себя знал, что ни Бога, ни Дьявола нет. Но мог бы он сам быть для кого-нибудь Богом или Дьяволом? Главарь крупной группировки, король Сингапура, как его тут и там порой называют, это уже пройденный этап, это испытанное и заслуженное. Что же насчёт титулов погромче? Сынхён нашёл Элин на полу, потерявшей сознание. Он не знал, как давно она так лежит, поднял на руках на диван, спешно вызвал скорую. Больше ждать и оттягивать было нельзя. Почему он позволял ей себя мучить? Почему не остановил? Губы его тряслись, но приходилось сдерживаться, чтобы не встретить людей в белых халатах с мокрым, мальчишечьим лицом беспомощного слабака. А если очнётся Элин? Он попытался осторожно привести её в чувства, но ничего не вышло. К счастью, врачи прибыли быстро, погрузили девушку на носилки. Муж поехал с ней. Пока ей оказывали помощь, спросив у Сынхёна, что именно случилось, чтобы знать, что требуется поступившей, супруг стискивал кулаки с длинном коридоре с холодным освещением. Он и сам то молился, то проклинал жестокую судьбу. Он просил, чтобы Элин избавилась от страданий и выздоровела, а если какому-то колесу злого рока, или каким-то весам мирового равновесия нужна жертва – пусть возьмут его, Сынхёна, он согласен и в кипящий котёл, и по острым ножам, и на дыбу, куда угодно, пусть все муки ада обрушатся на него, только пускай Элин никогда не испытывает больше никакой боли. Мужчина сходил с ума, находясь дома и слыша, как воет с подушку и плачет Элин, а он не может ничего поделать. Эти её утробные звуки врывались в него пулями, калёным железом проходились по душе. Это невыносимо даже со стороны, каково же было бедной хрупкой Элин? Откуда-то появился доктор и попросил Сынхёна на пару слов. Они отошли в сторону. - Как так вышло, что у неё такая запущенная стадия? – негромко, но как-то обыденно, поврачебному спросил врач. Ни осуждения, ни сожаления. - Она не хотела терять ребёнка… - прошептал Сынхён. - Она всё равно его не выносит, - отрезал медик, говоря правду, прямо и без экивоков. – То есть, она проживёт ещё месяц с ним, возможно, но её уже будет не спасти. Ребёнка – может быть, её уже точно нет. Вы понимаете? - Д-да… да, - мутнея рассудком, кивнул Сынхён. - Нужно решать сейчас, спасаем мы вашу жену или ребёнка? Пока есть шансы. Поймите, чем быстрее примемся за дело, тем большая вероятность, что не разовьётся во всю третья стадия. Здесь уже очень и очень серьёзное состояние, требуется ударная доза химеотерапии… - Мне нужна жена, - не думая, поднял взгляд к глазам доктора Сынхён. - Тогда идите и убедите её в этом, она пришла в себя, а нам нужна подпись согласия на хирургический аборт. Мужчина указал в сторону, приглашая следовать за ним. На негнущихся ногах, Сынхён дошёл за ним до палаты интенсивной терапии, где лежала заплаканная Элин, безнадёжно поглядывающая на действия медсестры, проверявшей капельницы. Переодетая в больничную распашонку, девушка выглядела ещё худее и бледнее обычного. Она ухватилась взглядом за мужа, но даже улыбнуться толком не получилось, когда он подошёл к ней. Их незаметно оставили одних, и вышедшая последней медсестра прикрыла двери со стеклянными вставками. - Я потеряла сознание, да? – утверждая, а не спрашивая, кивнула Элин. – Я сначала не поняла, что произошло, когда увидела вокруг врачей… - Родная, они сказали тебе, что нужно для лечения? – переживая, как бы не пришлось самому произносить страшное слово, поинтересовался Сынхён. Элин перестала пытаться делать беззаботный вид. Глаза скатились в сторону, к стене, она вся померкла. - Да, сказали. Они говорят, что я умру, если не решусь на это… - Элин, любимая, самая любимая моя на свете, - взяв её руку и зацеловав, наклонился к ней Сынхён, начал целовать мокрую от слёз щёку. – Это же ничего. Ничего страшного. Потом попытаемся, ты только сама… - Потом? – посмотрела на него снова Элин. Яростно, как Немезида. – Потом? Ты, видимо, не углубился в чтение документа, который я должна подписать? - Я его не видел… - А я видела! Я прочитала! Мне объяснили! Рак по всей матке, Сынхён, он везде! – брызнула слезами, но не разрыдалась Элин, она сжала его ладонь сама, тонкими, но мощными от нервного спазма пальцами. – Они её всю теперь должны вырезать, чтобы меня спасти… у меня не будет детей, понимаешь? Никогда не будет. У нас не будет детей. Ни сына, ни дочери. Никого. Никогда! – Глаза её округлились в трагичном безумии, Элин уставилась на супруга, ожидая ответа. Она ждала, что он разделит её горе, её ужас, её страдание. Она не представляла, как выглядит будущее без ребёнка, о котором они так мечтали. Сынхён так хотел дочку! Понуро и виновато, неизвестно почему, будто его роль в драме была ключевой, мужчина сгорбился возле кушетки. Из него тяжело шли слова, хотя в мыслях их было множество. Ощущая, что Элин теряет терпение, он всё же сказал: - Мне без тебя дети не нужны. Мне всё равно, будут они или не будут. Лишь бы ты была. Я без тебя жить не хочу. Теперь настала её пора замолчать. В тишине, под электрическое жужжание приборов, они сидели и сокрушались над изломанной судьбой, которая ещё четыре месяца назад казалась такой прекрасной, бесконечной, безграничной. И вот эта палата, больница, требование самостоятельно вынести приговор. - Что ж это ещё за выбор Софи[34] такой… - закрыла веки Элин. - Это всего лишь этап, трудный и временный, - взял себя в руки Сынхён, чтобы твёрже и убедительнее произнести нужные фразы. – Необходимость во благо. - Во благо чего? - Нашего блага. Когда ты вылечишься, мы будем думать об остальном, но сейчас главное – твоё здоровье. - Сынхён… - распахнула она глаза, и посмотрела в лицо мужа. – Я не прощу себе этого. Я буду считать себя убийцей. - Считай убийцей меня. Пусть это будет на моей совести, Элин. Пожалуйста. Пусть будет так. Но мне нужна ты. Если ты… ты оставишь ребёнка, а сама… - Сынхён поджал губы, качнув головой. – Я не стану его воспитывать. Я к нему даже не подойду. Это он – ребёнок будет убийцей. И я не прощу его, ты поняла меня? Элин словно уснула с открытыми глазами, долго-долго переваривая отповедь Сынхёна. Потом её рука чуть расслабилась, и она, сдавшись, дрогнула ресницами. - Позови… скажи им, что подпишу документ. Через несколько часов операция была подготовлена. Элин увезли на каталке, погрузив в сон и обколов анестезией. Сынхён мерил шагами коридор на том же этаже, не в состоянии сидеть, стоять, думать. Где-то внутри он ощущал искреннее равнодушие по отношению к ребёнку, которого они с Элин лишались. Мужчина уже не мог простить ему все эти недели мучений, то самопожертвование, которое крошечный зародыш пробудил во взрослой и умной женщине. Да, Элин была доброй и склонной к благотворительности, альтруизму, но меру-то надо знать! Почему надо разбрасываться своей жизнью там, где это совсем ненужно? Сынхён возненавидел религиозное влияние, которое подействовало на мировоззрение жены и привело её к такому халатному отношению к своей собственной персоне. Её любило столько людей: он сам, её отец, подруги, бывшие ученики, люди, которым она когда-либо помогла, а она хотела подсунуть вместо себя своим близким какое-то кричащее и не сформировавшееся существо, которое, возможно, вырастет никчемным, глупым и отвратительным. Да разве так можно? Ценить нужно тех, кто уже стоит на ногах, а не тех, кого на ноги ещё только нужно поставить. Да и вообще, как гласила пословица его родины, и десять детей не заменят одну жену. Не зная как, Сынхён оказался неподалёку от операционной. Он потерял счёт времени и запутался в направлении своих коридорных прогулок. Просто ходил и ходил, ходил и ходил, изредка сталкиваясь с персоналом. Он хотел посмотреть на время в телефоне, но не нашёл в карманах телефона, да и не смог вспомнить, где его оставил? Где-то на стульях, или в машине скорой, или в квартире? Этот мысленный поиск улетучился, сменившись беспокойством за Элин. Как идёт операция? Хорошо ли она закончится? Бывают ли риски во время таких хирургических абортов? Руки тряслись, вспоминая о давно забытой вредной привычке – курении. Но нет, он пообещал Элин больше не курить, он перестал ругаться матом, что и раньше делал не часто, но под её воспитательным взглядом и с её замечаниями вовсе прекратил. Он искал вычурные эпитеты, веселя её странными словесными формами, в которые облекал матерный смысл. Вместо нецензурных междометий, срывающихся порою в разные моменты (ударился ли мизинцем, или разочарован не самой удачной сделкой), Сынхён посылал всех в Шибальбу[35] – преисподнюю древних майя. Сзади раздались шаги и Сынхён, обернувшись, увидел доктора, проводившего операцию. Он стянул защитную маску с лица, и увесистой походкой брёл отдыхать, весь в своих размышлениях. Прокручивают ли в голове хирурги операции, которые только что сделали, или умеют переключаться быстро и ловко на другое, на ток-шоу, которое ждут вечером, на подарки детям, которые нужно купить? Сынхён застыл на несколько секунд, но потом, будто ужаленный, двинулся вперёд, окликнув доктора: - Господин Хун, господин Хун! – Тот остановился, и Сынхён, догнав его, вытянулся столбом. – Как… как всё прошло? - Без осложнений. Состояние вашей супруги стабильное. Всё, что требовалось – мы выполнили. Посмотрим завтра на её самочувствие, и уже терапевты и мои коллеги будут решать, как проводить дальнейшее лечение. - Хорошо… хорошо, - повторил Сынхён, кивая. Доктор отвесил поклон головой и уже тронулся дальше, когда бизнесмен отважился: - Господин Хун, а… можно ещё вопрос? - Я вас слушаю? - Скажите… скажите, - Сынхён почувствовал вязкость во рту. Сглотнул, потёр лоб двумя пальцами и, не то смущаясь, не то боясь, всё-таки спросил: - Какого пола… кто… ребёнок? Кто это был? - Уверенны, что хотите знать? – уточнил на всякий случай хирург. Ему удалось посеять сомнение в Сынхёне, и тот ненадолго растерялся, но потом отринул слабость и упрямо выдавил: - Уверен. Доктор Хун устало посмотрел на мужчину перед собой. В какой-то момент показалось, что он хотел похлопать его по плечу, но он не стал этого делать. - Девочка. Это была девочка. – Откланявшись, сделавший свою работу медик пошёл прочь. Сынхён, на ощупь найдя возле стены сидение, опустился на него. - Девочка, - повторил он. – Девочка. И, уткнувшись лицом в ладони, беззвучно и горько заплакал. Разумеется, говорить о полученной информации Элин нечего было и думать. Сынхён знал, что обезличенность нерожденной кое-как скрасит укоры совести жены. Он и по отношению себя понял, что проще было воспринимать дитя абстрактно, бесполо, как некое «оно», которого и не существовало нигде, кроме фантазий и идей, тогда бы не появилась режущая боль под сердцем, что будто бы пищала тонким голоском маленькой девочки, обвинявшей его, отца, в том, что он не дал ей пожить. Пока Элин отходила от наркоза, и ей всё равно нельзя было ни с кем видеться ближайшие сутки, Сынхён направился в бар и напился, но вернулся оттуда день спустя, без каких-либо признаков попойки. Ему всерьёз стало трудно переносить часы бодрствования и трезвого мышления, но он не мог показать Элин, в чём он ищет утешения. Если бы алкоголь не оставлял запаха и заметных проявлений себя изнутри человека, если бы изобрели неуловимый со стороны, но имеющий действие алкоголь… Впрочем, чем-то вроде этого были наркотики, разве нет? Не по всякому явно видно, что он выкурил травку, зато как хорошо бывает от неё на душе! И в голове. Началась терапия Элин, включавшая и горсти таблеток, и облучение. Всё это продуктивно действовало на состояние организма девушки, но не на её моральное состояние. Она словно потеряла интерес к себе и происходящему. Ежедневно навещавший её Сынхён не узнавал прежнюю Элин, избавление от ребёнка и осознание того факта, что внутри неё не осталось женского органа, ответственного за возможность материнства, надломили её. Ей не удавалось вернуть свою улыбку, в которую был влюблен Сынхён, но он продолжал любить жену и с отсутствием улыбки. Постепенно он буквально перебрался в больницу, чтобы всегда находиться рядом. Иногда спал прямо на кресле в палате Элин, иногда ночевал в свободных платных палатах. Каждая минута возле любимой стала ему дороже и ценнее во стократ, он так испугался и переволновался, когда пришлось решаться на операцию, он с таким ужасом представил, что может потерять Элин, что сам едва не скончался. И теперь, видя, как она больше не кричит от болей, не стучит кулаками по постели и не корчится, он находил успокоение в её простом присутствии, тихом, вялом, полусонном из-за лекарств. Элин стала очень малословной, предпочитала слушать Сынхёна, приносившегося новости из внешнего мира, но он и не пытался её расшевелить, понимал, что ей силы нужны для другого, да и что может сорваться с её губ? Сожаление, жалобы, раскаяние. Ему необходимо отвлекать её, развлекать, утешать. Вся забота о ней на нём. Он покупал журналы об искусстве, читал и разглядывал их вместе с женой, отыскивал самые феноменальные киноленты, заставляющие погрузиться в них и забыть о реальности, крутил их по ноутбуку для жены. Таскал фрукты и цветы корзинами, сладости коробками, газеты пачками, книги стопками. Как перед маленьким ребёнком играл натуральную увлеченность процессом, впихивал в Элин свой энтузиазм, свой смех, подбадривал её и раззадоривал, как мог. Конечно же, от отца Элин скрывать болезнь стало уже невозможно. Господина Ли оповестили о том, что дочь в больнице, и он прилетел через день, бросив всё, все дела на самотёк, ни с чем не разобравшись и никому не перепоручив. Дочь оставалась у него единственным, чем он дорожил, и финансовые проблемы стали неважными. Сынхён позволил себе иногда отлучаться, когда тесть оставался с Элин. Вдвоём они беседовали о былом, и зачем-то вспоминали мать-покойницу Элин. Сынхёну казалось, что это не к месту, и такими воспоминаниями только расстраивают его супругу, но не вмешивался. Он был рад, что Элин охладела несколько к Библии, и выглядела явно безучастной, когда господин Ли заводил разговоры о Боге, его помощи, его справедливости и поддержке всех, оказавшихся в тяжелой ситуации. Сынхён во всех этих религиозных догматах разуверился в одночасье. Ему хватило глупой веры, ему поперёк горла ожидание чудес! Медицина – вот что спасло Элин, а если бы они и дальше ждали чуда… Нет, об этом не хотелось больше думать. Когда запас веселья или, вернее, сил изображать веселье подходил к концу, Сынхён добывал косяк – а это с его связями и в окружении Дракона делалось без проволочек, вмиг, - и снова был полон энергии, азарта и радости, необходимых для реабилитации его жены, самого дорогого, бесценного, что у него было, ради чего ему не жалко было бы и всех денег, и собственной жизни. Сказали бы только, куда ею платить? Три месяца провела Элин в больнице, пока не наступила ремиссия. Рак отступил, хотя господин Ли, да и сам Сынхён, предпочитали говорить, что он излечился окончательно, а не затаился под воздействием лекарств и процедур. Девушка потеряла свои волосы и посредине лета столкнулась с необходимостью носить тонкие тканевые шапочки, кепки или шляпки. Ей было всё равно на красоту, но неприятно трогали любопытные взгляды, глазеющие прохожие, которым лысая молодая девушка казалась очень уж заслуживающей внимания. Элин не стыдилась последствий болезни, но раздражалась от невоспитанности людей, отсутствия в них такта. Раньше в ней не было этой не проходящей злости, раньше она бросалась волонтёром ради незнакомых и любых, ради кого угодно. Теперь многое ей не нравилось. Но она предпочитала помалкивать, иногда ругая саму себя за то, что позволяет себе злиться. Почему, если ей не повезло в чём-то, она злится на других? Разве это их вина? Это ничья вина. И Бога хулить не следовало бы, но где взять душевного спокойствия и смирения, чтобы как-то оправдать случившееся и обрести мир с самой собой? Сынхёну было и подавно всё равно на то, есть у Элин волосы или нет их. В его глазах она ничуть не изменилась. Пропавший блеск в зрачках, мелкие морщинки на веках, высохшая кожа, исхудалое тело – всё по-прежнему было прекрасным для Сынхёна. Он привёз жену обратно в их квартиру счастливый и окрылённый, целовал её щёки, скулы и плечи, помогал ей снова приноровиться к обычной жизни, шнуровал ей кеды, стирал её нижнее бельё, подавал завтраки. Она отвыкла от удовольствий, блаженства и семейности, чувствовала себя первые дни чужой в этих стенах, забыв, как была в них хозяйкой. Квартира пахла запустением и неубранностью, хотя перед самым приездом Сынхён нанял горничную, чтобы она вытерла всё до последней пылинки. Всё блестело и сияло, но некое неуловимое дыхание давно покинутых комнат всё равно попадало в нос Элин. Она вспоминала недели радости, что они испытали в этих квадратных метрах, и с трудом сдерживала слёзы. Ей нужно было учиться жить заново, уже не мечтая о полноценной семье и детях. А о чём тогда было мечтать? Никогда она не просила о многом, не желала многого, только Сынхён и был ей нужен, но после свадьбы она привыкла к мысли о том, что вот-вот их станет больше, что она подарит мужу малыша, и они будут житьпоживать втроём. Что же теперь, как же?.. Как было сообщить отцу, что у него никогда не будет внуков? Никогда не останется следа и продолжения их с Сынхёном любви… Вернее, у Сынхёна-то ещё возможность может быть. Элин посмотрела на себя в зеркало, когда рядом не было супруга. Немного постаревшая (ей можно было дать слегка за тридцать, хотя до тридцати ей оставалось два года), поплохевшая, больная и уставшая, надломленная, Элин увидела не отчаяние, а ненужность. Чтото острое пронзило её душу – отсутствие любви к себе, безразличие. Бессмысленность собственного существования. Глядя на бледную и выжатую девушку в отражении, она ощутила, что станет Сынхёну не счастьем, а помехой к счастью. Он заслужил чего-то большего. Молодой, красивый, богатый и здоровый мужчина, он никогда не замечал её, если бы не её упорство, её навязчивая любовь. Может, и не судьба им быть вместе? Может она, наглая и глупая, шла вопреки воле Небес, настаивая на том, что Сынхён должен был её полюбить? И теперь она наказана за то, что не принимала очевидного, что они – разные, и не должны быть вместе. Рядом с Сынхёном место длинноногим моделям, или пышущим здоровьем красавицам, которые народят ему и дочек и сыночков, будут смеяться, попивая шампанское на яхтах, куда вечно зовёт мужа его друг – Джиён. Да, это его жизнь – не её, не Элин. Она лишняя, обуза. Если и была какая-то миссия у неё, так она её выполнила, спасла тогда Сынхёна от выстрела в офисе, спасла его от Ючона. Если бы она осталась с Ючоном, закончилось бы всё так же? У того уже родился сын. Правда, он развёлся с той самой официанткой и снова холост, платит алименты и живёт неизвестно как и с кем. Элин зажмурилась. Не могла она представить себя с ним. Почему она так цепляется за Сынхёна, что ж это за любовь, одна и единственная, которая не проходит? Сев на стул подальше от зеркала, Элин до дна осушивала слёзы, не видя никакого выхода и света впереди, всё казалось зашедшим в тупик. Но кое-как она выбралась из депрессивного настроения, стараясь не думать ни о чем плохом, не накручивать себя. Радуясь избавлению от страданий, Элин потихоньку оживала, возвращалась, хотя неизживаемая грусть навсегда поселилась в её лице. Даже после самых беззаботных переливов смеха во время просмотра комедий или чудачеств супруга, она могла резко оборваться и, едва удерживая на губах улыбку, печалиться одними глазами. Сынхён постоянно выискивал новые шутки, забавы, развлечения, заучивал анекдоты, чтобы принести их домой и рассмешить Элин. Он превратился в ходячего балагура, и тем ему это давалось легче, чем качественнее подгоняли ему травку или таблетки. От травки иногда бывал запах, он впитывался в пиджак или волосы, а таблетки – колёса – это совсем другое. С ними ты искренне балдеешь и легко паришь (то есть, подобное юродивое чувство обманно шлёт мозг), ощущаешь несущественность любых проблем, их полную разрешимость. Ты способен не огорчаться, всегда быть на волне оптимизма, ловить кураж. Сынхёну нравилось задерживаться в этом состоянии, продлевать его. Когда Элин навещал отец или подруги, он пользовался моментом, оставляя их на вечер, мчался к Джиёну, который и сам пристрастился к кокаину, и на двоих вынюхивали по дветри дорожки. Начинался кайф, позволявший забыть, забыться, веселиться. Уже с остаточным эффектом Сынхён ехал домой, чтобы привычно воспринимать всё и всех «на позитиве». Далёкая от наркотиков и знаний о них, Элин ничего не могла заподозрить, когда замечала временами, что муж какой-то не такой, что он ведёт себя необычным образом. Ей не всегда нравилась его неукротимая манера хихикать или подёргиваться, будто он куда-то торопится – разве раньше он себя так вёл? – но она списывала это на пережитый стресс. Это всё происходило из-за неё. И его смех, пусть даже какой-то нездоровый, она поначалу не ругала, а терпела. Но нервы её перестали быть железными, Элин принялась выговаривать Сынхёну, что он не умеет вовремя успокоиться, что несерьёзен не к месту. Отругав его, она корила себя, что слишком раздражительна, и это всё последствия болезни, с которыми следует бороться. Этот замкнутый круг длился бы вечно, если бы, забирая обратно руль управления хозяйством, Элин не стала загружать в стирку вещи Сынхёна и, проверив предварительно карманы на наличие ценных предметов, не обнаружила там пластину неизвестных ей таблеток. Муж ни на что не жаловался, не говорил, что у него что-то болит. Для чего ему лекарства? Элин набрала в интернете название и опешила. Психотропные вещества. Наркотики. Наркотики! Анализируя его поведение, у неё стали сходиться концы с концами. Так вот откуда этот чудаковатый хохот, откуда эти неловкие и неугомонные движения… Но зачем? Почему? Для чего? С тяжелым сердцем дождалась она его возвращения из офиса, и молча, без обвинений и претензий, положила найденное перед ним на стол. Сынхён посмотрел на улику и всё понял. Долго молчал, обдумывал, стыдился. Никогда и не перед кем, даже перед собственными родителями он не стыдился ошибок и проступков так, как перед Элин. Она была его совестью, его душой, его всем самым лучшим. Девушка сидела напротив, не глядя на супруга, сложив руки на коленях, ждала каких-нибудь объяснений. - Мне было тяжело, - сказал Сынхён, наконец. - Мне тоже, - заметила Элин. - Ну… ты тоже можешь попробовать, - неудачно пошутил он. - Это не смешно. На самом деле – не смешно. - Прости… - Ты не можешь без них обойтись? – Они не смотрели друг на друга, говорили будто через третьего посредника, сидевшего перпендикулярно к ним за столом. Их взгляды сошлись на невидимой точке на третьем стуле. - Я пытался. То есть, у меня и сейчас нет зависимости… Я могу бросить… - Но? – отметила многоточие тона Элин. - Но мне станет тяжелее. - Ты сильный, Сынхён, ты в состоянии справиться без всяких там… без всякой химии! - Ты всегда говоришь мне, что я сильный, но это не так, - покачал он головой, - я никогда не был сильным, Элин, я ведомый человек, да, я кое-что умею, кое в чём разбираюсь, но я не сильный, я нерешительный и трусоватый… - Ты сильный, - обрубив его доводы, пропечатала слова девушка. - Это ты делала меня сильным. Только ты. - А теперь я делаю тебя слабым? – сдерживая участившееся дыхание, бывающее предвестником слёз, спросила Элин. - Нет… - Это из-за меня ты стал употреблять всякую гадость? - Нет! – жарче возразил Сынхён, посмотрев на жену. - Я, видимо, всё-таки обузой стала тебе. Я не должна губительно влиять на тебя, губить твою жизнь, заставлять тебя идти по наклонной… Боже, для чего только меня спасли? – шепотом добавила она под нос и спрятала лицо в руках. - Не смей говорить такое! – поднялся Сынхён и, подойдя к жене, опустился на колени, чтобы удобнее обнять её, сидящую на стуле, за талию. Ещё не до конца вернувшая свои килограммы, хрупкая, тонкая, она утонула в плотных руках мужа. – Элин, что ты болтаешь? Ты – моя жизнь, ты - моя радость, ты – моё всё! Если я совершаю какие-то ошибки, то по своему неразумению, а не по твоей вине. Ты всегда приносила и приносишь мне только счастье… - Не ври, - заплакала она в ладони, - не ври, все последние месяцы тебе тяжело, тебе не мила вся эта жизнь, не такого ты хотел для себя… - Я хочу для себя только тебя! - И меня ты не хотел… Я навязалась тебе, проклятая, и мучаю тебя! – сорвав платок с головы, Элин разрыдалась в голос: - Страшная и больная, ну на что я тебе, Господи, Сынхён?! - Я люблю тебя! Я люблю тебя, Элин! – Он приподнялся, чтобы отвести в стороны её руки, прижать её к себе, расцеловать лицо. – Красавица моя, самая красивая, что ты болтаешь? Ты уже здоровая, ты самая лучшая, Элин, я прошу тебя, перестань, прошу, не говори ерунды, ну, посмотри на меня? Он едва сумел завладеть её лицом и развернуть его к себе, покрасневшее и с мокрыми глазами. Элин хлюпала носом. - Я люблю тебя, - тише и размеренней повторил он. – Возможно, ты полюбила меня первой, но если в этих трудностях ты меня разлюбишь, клянусь, я пролюблю тебя в два раза дольше. За все те упущенные годы, что был слеп и глух. Я буду любить тебя всегда. Всегда. Поняла меня? Поняла? Вытирая слёзы, Элин кивнула и, сдавшись, прижалась к Сынхёну, обняв его за шею. Он пригрел её на своей груди, из последних сил сам едва не плача. В самом деле, только она и придаёт ему силы. Если не будет её, он сломается. Без Элин, для чего ему жизнь? Уверившись на какое-то время в том, что всё ещё будет прекрасно, Элин наслаждалась любовью Сынхёна свою предпоследнюю осень. Они обрели друг друга в который раз, открылись друг другу, целыми днями держались за руки, неспешно гуляли по Сингапуру. Им пришла мысль посетить Шэньчжэнь, посмотреть на те места, которые свели их, отдать дань памяти улицам, пляжам и кафе, что служили приютом их зарождающейся любви, пришедшей через дружбу. Они снова строили планы. Элин съездила в Малайзию, посетила несколько детских домов с материальной поддержкой в виде денежных вложений. Она присматривала ребёнка для усыновления. Сынхён был согласен, он считал, что начать надо с одного – пока ещё у Элин не столько сил, чтобы возиться с несколькими, ухаживать за ними, ей самой ещё уход требуется. А потом они возьмут ещё одного, и ещё. Деньги позволяли. Несмотря на то, что порой Сынхён напрочь отвлекался от дел и забивал на них ради жены, все сделки и финансовые операции подхватывал Джиён, заканчивал их сам, доводил до ума. С тех пор, как он узнал, что у Элин рак, он не предъявил ни одной претензии Сынхёну, не дёргал его по ночам, не отвлекал, но строго следил за счетами того, за делами, развивая их, самостоятельно созваниваясь с Йесоном и прося помочь другу, пока тот был занят личной напастью. Йесон регулярно бывал в Сингапуре, он знал Элин и, узнав о том, какая беда обрушилась на голову Сынхёна, сам любивший собственную жену до самозабвения, не попросил ничего за помощь и содействие, желая вчерашнему компаньону, а теперь уже и тоже товарищу, чтобы его семью наконец-то покинули несчастья. Но до конца изжить в себе тревоги и грусть Элин не смогла. Что-то безвозвратно померкло в ней, и даже после недели безоблачных прогулок, романтических ужинов и поездок по побережью, она погружалась в какое-то мрачное логово с тенями прошлого. Сынхён никак не мог понять, что её гнетёт, что гложет. Элин и сама до конца не понимала. Многое копошилось в её голове. Ей приснилась умершая мать, с которой ей во сне никак не хотелось расставаться, она тянула к ней руки и бежала следом, пока та улетала куда-то в прозрачно-голубое пространство, но догнать не смогла. Проснувшись, Элин пару дней ходила сама не своя. Поделившись сновидением с Сынхёном, она старалась найти в нём уверенность в том, что этот сон к чему-то хорошему. Но к чему? Задавая себе вопрос, что хорошего она ждёт от жизни, Элин почему-то не находила ответа. Свою единственную мечту – Сынхёна, она получила, пусть и не успев ещё насладиться ею сполна, да и разве можно насытиться таким исполнением мечты? Девушка понимала, что целой вечности мало для её любви, чтобы она успокоилась и иссякла. Она не умещалась в рамки одной обычной, человеческой жизни, её хотелось ширить и ширить, этого исполинского чувства как раз бы и хватило на много-много детей, похожих на отца, да ещё бы осталось. Элин вновь начала терять вес, обеспокоив тем Сынхёна. Вроде бы и аппетит был в норме, и она ничем себя не изнуряла, но всё равно слабость и недомогания взялись словно из ниоткуда. Ухудшение состояния стало резким под Новый год. Как раз нужно было идти на очередной осмотр-наблюдение, чтобы убедиться по поводу здоровья, что оно в порядке. Но посещение больницы нанесло очередной удар. Ремиссия закончилась. Безмятежные дни оборвались. Рак вернулся.

* * *

Американский врач, ознакомившись подробнее с биографией умирающей пациентки, обратил внимание не только на то, что у неё была генетическая предрасположенность – от того же умерла и её мать, но и на то, что Чхве Элин посещала волонтёром Фукусиму семь лет назад. Радиация, которую там можно было нахватать, объясняла, почему этот случай рака был таким настойчивым и коварным, он рождал метастазы повсюду, и всякое лечение оказывалось бесполезным. Он перекинулся на грудь, но даже отрезав её больной, которой в общем-то было уже всё равно, что с ней делали (зачем грудь, если никогда ею не кормить ребёнка?), доктора не могли остановить болезнь. - Наверное, ей следовало, как Джоли, заранее вынуть все потенциально опасные органы, - в привычной американской манере улыбнулся врач неспособному воспринимать юмор Сынхёну и, закрыв карту, вышел. Элин бросала вызов судьбе, посетив место катастрофы на Фукусиме. Ещё тогда подумав, что всё равно может умереть по той же причине, что и мама, она махнула рукой на предупреждения и отправилась туда. Молодости свойственно не обращать внимание на опасность и подвергать себя ей, чтобы потом, когда повзрослеешь, жалеть о содеянном. Но об этом больше жалел Сынхён. Он не помнил себя весь этот год, только перелёты по лучшим клиникам мира, где обещали дать хоть какуюто надежду на спасение. Израиль, Германия, Китай, теперь Америка. Все самые новейшие препараты, ампулы по сорок тысяч долларов штука, королевское обхождение и содержание. Ничего не помогало, а если и приносило облегчение, то недели на две, после которой рак вновь прогрессировал. Элин не отказывалась ни от чего, уже не спорила, подписывала разрешение на любые испытания над собой, даже внедрение экспериментальных препаратов. Сынхён тряс все связи, всех медиков и ученых, о которых узнавал, не вынося угасания жены. А она, будто бы смирившись и успокоившись, уже тихо, и даже с лёгким предвкушением, ожидала неумолимого конца. Иногда она не приходила в себя по дватри дня, и тогда с Сынхёном едва не случался настоящий приступ. Его трясло, он не ел и не спал, без устали глядя на лицо Элин, шепча, подобно фанатику, чтобы она очнулась, вернулась к нему. Он её звал, звал не переставая, если она проваливалась в небытие. Он отменил всех сиделок и нянек, которые должны были ухаживать за больной, обмывать её, переодевать, кормить, менять капельницы. Он научился сам устанавливать капельницы, он делал всё, что требовалось, если приходилось – спал на полу возле койки, как собака свернувшись на коврике. Потом Элин открывала глаза, и он тотчас был перед ней, с улыбкой, делающий вид, что выспался и бодр, как никогда. Она улыбалась ему в ответ. Они медленно и тихо разговаривали, недолго – пока у девушки хватало сил. Сынхён изредка погружал её на кресло-каталку, укрывал и отправлялся с ней на прогулку, чтобы Элин подышала свежим воздухом, посмотрела на рассвет или закат, одним словом – на солнце и облака, на небо, на деревья, на проезжающие машины, на окружавший их мир. За полгода до того, как всё стало совсем безнадёжно, когда Элин находилась в очередной клинике с мировым именем, туда прилетел Джиён. Не афишируя свой приезд, не предупредив о визите, он поздоровался с удивившимся Сынхёном и, когда они пожали руки, сказал: - Иди, отдохни, выпей кофе, я пока за ней присмотрю. – Друг недоверчиво покосился на прибывшего. На мгновение ему пришла безумна мысль в голову, что тот хочет доконать его супругу, которую никогда не любил. Да и пойдёт ли на пользу Элин такое уединение? С человеком, которого она презирала много лет. - Всё в порядке, - сказала вдруг она и кивнула. – Иди, мы пока побеседуем о чём-нибудь. Убежденный, Сынхён вышел. Джиён подвинул стул к кушетке, огляделся. Осознал, что курить некоторое время не придётся. Посмотрел в результате на Элин. - Не буду спрашивать, как дела, - улыбнулся он. - Сделай такую милость, - ответила она ему тем же. - Я по делу, - вдруг ошарашил он. Девушка даже приподнялась на подушке. Видя, что она слаба, Джиён встал и помог ей выправить подушку под спиной. - Ко мне? По делу? - Да, по твоему делу. – Он опять сел. – Я нашёл в Тибете одного шамана. Старика. Чёрт его знает как, но он лечит буквально от всего. Тебе он тоже наверняка поможет. - Ты… искал, как мне помочь? – Другого корыстолюбивого и привыкшего себя видеть бездушной дрянью человека это замечание-вопрос смутило бы, но Джиён только пожал плечами. - Все искали, и я поискал. - Зачем? - Ради хмыря этого, - кивнул он головой в ту сторону, куда ушёл Сынхён. Элин опустила ресницы. Но обдумывала она в своём молчании не известие, полученное от Джиёна, не возможность попытаться излечиться снова. - Ты хороший друг Сынхёну. - Это случайно получается. - Джиён, я… думаю, что тебе я могу сказать. – Она посмотрела ему в змеиные и хитрые глаза. – Ты умеешь хранить тайны, я знаю. И мужу ты не передашь… - Обещать не могу. - Как бы то ни было. Я устала, Джиён. Очень устала. - От больниц? – подался он вперёд, опершись локтями на коленки. - От последних двух лет. Жить я устала в этой муке. И многое из того, что пережито, привело к безвозвратным результатам… У меня даже груди больше нет, - смущено и быстро пробормотала Элин. - Это в наше время восстанавливает пластическая хирургия. Оклемаешься – мы тебе пятый размер захреначим, - хмыкнул он, показав на себе ладонями огроменные буфера. - Джиён… Я хочу лучшего для Сынхёна. Раньше я была сильнее и выдержаннее, раньше я могла вести себя лучше, и вести Сынхёна к чему-то лучшему, но уже не смогу. И… и его образ жизни – среди роскоши, богатства, красивых девиц и выпивки… - Он не спит с другими, Элин, - вставил Джиён, но она сделала вид, что не расслышала. - …и наркотики, столько порока! Он захочет другого, он тоже устанет от меня. А я этого не вынесу. - Откуда тебе знать, устанет или нет? - Я не хочу пробовать узнать. Я не переживу этого, Джиён. Вынести всё это, чтобы увидеть, как… Нет. Нет ничего тяжелее, чем знать, что ничего не можешь дать любимому человеку. А я больше ничего не могу. Ни радости, ни счастья, ни покоя… - И что ж, подыхать теперь? - У меня больше нет сил хвататься за жизнь… - Слабачка. - Да, я ослабла, но, надеюсь, Сынхён станет сильнее… - Да он просто сдохнет без тебя, - сказал Джиён. Элин поморщилась и, тоже подавшись вперёд, дотянулась до руки Дракона, сжав её своей изможденной ладонью. - Присмотри за ним, пожалуйста. Не дай ему сдохнуть. Теперь рядом с ним другой сильный человек – ты. Ты сильнее нас с ним. Ты поведёшь его вперёд. Только поведи к хорошему… - Где ж мне твоё хорошее взять, если я сам к хорошему не хожу? – расплылся Джиён. - Для него найди. - Я не нанимался нянькой. Ты разбрасываешься жизнью, как будто тебе где-то в другом месте пообещали более удачную реинкарнацию с мужиком покруче Сынхёна. - Я уповаю на то, что хотя бы не попаду в ад… - Её лицо потемнело, в глазах забилась потаённая боль. – Хотя мне есть за что туда попасть. - За глупость? Согласен. Голосую за отправку дураков в ад первым классом, экспресс-доставкой. Оставьте этот мирок нам, умным, которые жить любят и умеют. - Вот видишь, ты умеешь, а я разучилась, так что же зря занимать чьё-то место? – Джиён поднялся. Обошёл стул и взялся на его спинку. Сверху вниз посмотрел на Элин. - Ты для этого когда-то спасла жизнь Сынхёну? Чтобы испортить её своей смертью? Сыграла в ангелочка и откинулась? Хороша добродетель, нечего сказать! - Джиён, ругай меня, как хочешь… - Да уж хвалить, верно, не за что. Терпеть не могу сдавшихся, вот таких размазанных, обессмысленных! - Почему? Разве я тебе что-то плохое делаю? - Да, делаешь! Ты тоску на меня наводишь – вот что ты мне делаешь! Сидит тут, королева в депрессии, хочу жить, не хочу жить, умею – не умею. А Сынхён? Повесила на меня и в гробик? – Элин отвела взгляд, вжав голову в плечи. – Давай все так делать, а? Давай! Сынхён следом повесится, я утоплюсь, потом наша родня, потом остальные… шире, шире круг! Давайте избавим эту планету от людишек! Покажи мне, кто умеет жить, кто по-правильному это делает? И с чьей точки зрения? С твоей? Боженьки? Ох, какие мы знатоки, может, преподашь мне уроки жизневедения? Если на практике растеряла мастерство, уж в теории-то знания остались? Дверь открылась, и в проём вошёл Сынхён с двумя стаканами кофе. Джиён взглянул на их содержимое. - Ох, ну только не растворимый, ну ты же знаешь… Элин улыбнулась, чтобы не показать, каким на самом деле по эмоциям был диалог с Драконом. - Ладно, выпью оба сам, - заявил Сынхён, присаживаясь на свой законный стул, никогда не отодвигающийся от постели жены. – Милая, тебе принести покушать? - Нет, спасибо, не хочу ничего. Но Джиён не сдался. Он поведал и Сынхёну о старике-шамане в тибетских горах. Его информаторы уверяли, что тот поможет. Сынхён начал убеждать Элин, и та, переварив всё высказанное Драконом, сдалась. Они отправились в какой-то забытый Богом край высоко-высоко на скалах. Было непонятно, откуда Джиён раскопал сведения о том месте. Им пришлось за большие деньги нанять переводчика и проводников, сменявшихся на разных отрезках пути. Девушка трудно преодолевала дорогу, но не сдавалась. Никакого нормального транспорта там уже не было: яки, быки, лошади. Минуя ущелья и гладкие выступы, они через несколько дней достигли подступов к искомой возвышенности, где обитал тот кудесник, которого окружавшие местные, указывавшие дорогу, называли чойчжоном. Саму гору, на которую не пускали никак, кроме пешим ходом, именовали Лхатагари. Элин поинтересовалась у переводчика, обозначает ли что-нибудь название? - Лха – означает нечто божье, принадлежащее высшей силе, - не отказал в удовлетворении любопытства толмач. – А тагари… что-то вроде обрыва горы. Как это на вашем? Когда отвесная гора кончается с одной стороны… - Ущелье? - Нет-нет, - помахал рукой тибетец. Или китаец. – Скала с одной стороны. - Утёс? – подсказала Элин. - Да. Именно. Утёс, - щёлкнул он пальцами. Но к чойчжону попасть было не так-то просто. Он не брал денег, но охрана его из каких-то суровейшего вида людей, не допустила с Элин никого подняться по длинной лестнице вверх, куда-то, где всё овевалось чуть ли не облаками. Сынхён не хотел пускать её одну, но делать было нечего. Непреклонные обычаи этих мест требовали ищущую исцеления идти в одиночестве. И Элин вскарабкалась по ступенькам, в сопровождении молчаливых, тёмных кожей, глазами и волосами крепких мужчин, похожих на разбойников. Лёгкие горели, а силы заканчивались. Несколько раз её подхватывали стражи Лхатагари. Под конец её внесли, когда ноги уже отказались идти. Девушку доставили в жилище чойчжона. Снаружи Элин его от усталости даже не разглядела, а внутри оказалось очень мало света, только огонь очага бросал блики на помещение, не похожее на стандартную комнату, потому что в ней не проглядывались углы и ровне стороны. Да и вообще по мраке, завешанном шкурами, черепами и травами, не виделось краёв и всего, что находилось вокруг. Элин пробрал озноб и она задумалась, хоть и поздновато, как поймёт шамана без переводчика, если тот даст какие-то рекомендации или рецепты? Чойчжон возник будто из пустоты. Элин даже вздрогнула. Словно чёрный дым загустел перед ней и преобразился в некую субстанцию, обладающую человеческим телом. Изпод чёрного, дурно пахнущего кислым молоком, потом и шерстью высунулась рука, пригласившая за стол. Боявшаяся заговорить Элин подчинилась, присев. Она ждала обряда, или заклинаний на чужом языке. Курения благовоний, громыхания погремушкой или бубном. Неясное существо чойчжон подвинуло к ней деревянную чашу с водой… или не водой. В темноте не виделся цвет и прозрачность жидкости. Руки знаками показали, что надо выпить. Девушка, не слишком желающая довериться неизвестно кому, посомневалась. Но столько сил потрачено, такой путь проделан, не отступать же? Набравшись храбрости, она выпила до дна, хотя с первого же глотка ощутила горечь, запах трав, кислинку. И всё это было почти горячим, хорошо нагретым. Когда чаша была отнята ото рта, Элин ощутила, что чойчжон уже позади неё. Он опустил на её веки повязку, смоченную чем-то – к коже приникла влага, - поднял за руку и подвёл к костру. Дым и ароматы сжигаемой в нём смеси ударили в нос, закружилась голова. Элин осела, разогреваемая близость огня, но ничего не видевшая. Не успевая прийти в себя, она стала уплывать куда-то, далеко-далеко, всем телом, всей душой… ей стало что-то мерещиться, но вскоре она потеряла способность понимать, что происходящее – иллюзия. Она погрузилась в иную реальность, где не то видела себя, не то заново жила другой собой. Первое видение показало ей здоровую себя. Она чувствовала себя абсолютно здоровой. Они шли с Сынхёном по Парижу, но это не было их медовым месяцем… Они приехали туда снова! У Сынхёна на висках появилась седина, они отмечали какую-то юбилейную годовщину свадьбы, счастливые, смеющиеся, совсем как тогда, после венчания… Элин рукой поправляла длинные волосы, под пальто не было видно груди, но она как будто бы имелась. Всё было таким солнечным, прекрасным, тёплые лучи грели спины. Это ранее утро! Рассвет. Рассвет дня и новой жизни. Элин обернулась на восток, посмотреть на восходящее солнце. Но там, на востоке, вдруг увидела чёрную тень, большую, растущую. Она возвышалась, расправляла крылья, как бы изламывалась, вылупляясь, и превращалась в дракона, заслоняющего солнце чёрного дракона. Он дышал огнём, уничтожал всё, что попадалось на его пути. Нет, не здесь, не в Париже, Элин с Сынхёном были далеко, на другом конце света от дракона, но она видела то, что он делает. Выстрелы, крики, реки крови, вода отступает и суша увеличивается, сингапурский пляж превращается в пустыню, и эта пустыня тянется до самого побережья Китая, она разрушает Шэньчжэнь, Гонконг, Шанхай, Пекин, она крадётся к родным берегам Кореи. Эти песчаные топи окрашиваются чёрным – на них падает тень огромных драконьих крыльев. Элин становится страшно за всю ту землю, что погибает. Она не хочет уничтожение стольких городов, стольких людей! Она слышит плач женщин, девушек, матерей, мольбы о пощаде, детские слёзы, всё проникает в неё широким потоком боли, несравнимой с той, какую она терпела, когда была беременна. Это тысячи продолжительных мук в одном порыве, которые терзают её звуками, видами и чувствами. Но дракон не останавливается, он кружит над всеми этими пустынными землями, где страдают люди, вместо огня из его пасти вырывается смех, такой знакомый и ужасающий в этом видении смех… Дым идёт уже не из неведомого нутра мифического чудовища, а от сигареты, что тлеет между белоснежных клыков. Почерневший песок замирает у кромки корейского берега. Там он ещё светлый, искрящийся. Золотой и чистый. Элин век бы любовалась на эту красоту, похожую на разлившееся по земле солнце. Золотой берег сияет так, что драконья тень никак не может накрыть его собой, но постепенно крыло чудовища закрывает солнце, прячет его, и песок начинает блекнуть. Сказочно красивый берег, ещё минуту назад напоминавший райское место, холодеет и гибнет так же, как все территории, которые пожёг дракон. И только Элин тянет Сынхёна туда, чтобы они постарались как-то спасти положение, но Сынхён упирается и не хочет покидать Париж. От боли и слёз Элин перебрасывает в другое видение. Пока её сознание летело куда-то в другое место, она не переставала видеть, как дракон уменьшается, складывает крылья, летит за ней, превращаясь в незначительного, некрупного зверя. И вдруг девушка похолодела. Она увидела собственные похороны. То есть, она не видела себя, но точно знала, что в гробу – она, и люди вокруг оплакивают её. Вот отец, Сынхён, Ючон, и Джиён здесь. Сынхён валяется на ещё не утрамбованной земле, он не хочет вставать, он не может уйти, он орёт в голос, отчего Элин едва не теряет сознание даже здесь, где её сознание и без того отключено. Постепенно кладбище пустеет, и только Джиён остаётся, чтобы подойти к товарищу и помочь ему подняться. Но руки! Руки, которыми поднимает Джиён Сынхёна – это сложенные крылья, с когтями, с кожными прожилками, с чешуёй, да только сложенные и бездействующие, и Сынхён обвисает на них тяжелым грузом, не дающим взяться за чтолибо иное. Элин прислушивается в страдания мира. Слёз и криков почти не слышно, если они и есть – то их в сотни раз меньше. Самый громкий – плач Сынхёна, всё заглушает. Обособившийся ото всех Сингапур колышется на волнах вод, окружающих его, и Элин не видит отсюда корейского берега. Странно, недавно он был так близок, будто Сингапур подошёл к нему вплотную, но теперь это где-то далеко-далеко. Её собственная боль тоже уменьшилась. Почти пропала. Понимая, что её тело лежит в сырой земле, а сама она неизвестно где и как, обитает ли, живёт или бродит призраком, или тает плавно, чтобы уйти в вечность, обернувшись пустотой, Элин ощутила облегчение, какое испытывают при избавлении от долгих и тяжелых мук. Смерть не показалась ей страшной, всё было довольно гармонично… И с этими мыслями Элин пришла в себя. Она сорвала с глаз повязку, чтобы убедиться, что ей всё привиделось. Испугано шаря под собой руками, она отползла от костра, горевшего с прежней силой. Никаких дурманящих запахов уже не было. А что под ней – голая земля или какой-то настил, она так и не разобрала, только подтянулась к табурету и забралась на него, напротив чойчжона, снова сидевшего по ту сторону стола. Он продолжал молчать, не говорил ни слова, но в голове Элин билась мысль, каким-то образом попавшая туда, понятная, хотя и неизвестно на каком языке родившаяся изначально. «Хочешь выжить? Хочешь выжить? Хочешь жить?» - стучал один и тот же вопрос. Элин тяжело облокотилась на стол, переваривая. У неё не было сил говорить. Хочет ли она выжить? Хочет ли она жить? До того сладкими были минуты, показанные ей в Париже, до того ясно вспомнилось, как провели они те далёкие дни с Сынхёном там, в благословенной Франции, до того хотелось обнять его, смеяться с ним, видеть его улыбку и целовать его улыбающиеся губы. До слёз хотелось всего этого, но было чувство, что в Европе они поселились навсегда, обосновались в Париже, порвав со всем, что их когда-либо связывало с Азией. Почему? Что случилось? Неужели Дракон на самом деле становился таким могущественным и беспощадным? Не замечая, что произносит вслух, Элин пробормотала: - Я поняла видения, я поняла… - Перед ней стоял выбор: выжить и дать Дракону захватить своей преступной бандой весь восток, убив тысячи людей, или умереть, и предотвратить его усиление власти заботами о лучшем друге. Только горе Сынхёна остановит Джиёна, только оно заставит одуматься, задуматься, взглянуть на жизнь иначе. Ведь если она сейчас воспользуется услугами шамана, вылечится – это будет услуга Дракона, это он останется победителем, нашедшим средство, он почувствует своё всемогущество, а в Сынхёне и Элин увидит должников, обязанных своим счастьем. Это вобьёт клин в дружбу, мужчины разойдутся в разные стороны, да, Элин всё отлично понимала. Но можно ли верить каким-то миражам? Это всего лишь сновидения от наркотических трав… Хочет ли она жить? Хочет ли она выжить? Девушка посмотрела в ту темноту, где сидел чойчжон. – Я знаю, вы меня, может, не понимаете… но я попытаюсь… я… чтобы сделать выбор, чтобы определиться, мне нужно только одно. Скажите, попробуйте ответить, попробуйте понять мой вопрос… Если… если я умру, мне нужно знать только одно, если меня не станет, сумеет ли Сынхён стать счастливым? Он будет счастлив? Он плакал по мне, но сразу ведь по всем плачут. Пройдёт ли это? Найдёт ли он другой путь, без меня? Элин поймала себя на том, что говорит без умолку, и прикусила язык. Её всё равно не понимают, на что она надеется? На то, что тибетский старец из глуши говорит по-корейски? Но вдруг что-то шевельнулось. Не перед ней, нет – внутри неё. Волоски на коже встали дыбом, потому что в голове, как и вопрос до этого, сами появлялись слова. Чойчжон не разговаривал языком! Он передавал понятия и фразы мыслями, какими-то сигналами, которые человек ухватывал сам, незаметные, невнятные, но доступные. - Путь, выбранный тобой – путь жертвенности, - сказали эти мысли её же собственным голосом, и она не могла с ним не согласиться. – Сынхён научится у тебя этому. Скажи сама только, была ли ты счастлива в этом пути? Элин хотелось плакать. Она всегда получала удовлетворение от добрых дел, от помощи людям, от того, что могла поделиться чем-то, но все её бескорыстные подвиги, не ради славы или заработка, а просто так, чтобы кому-то облегчить жизнь, кончились вот этим всем: болезнью, потерей ребёнка, близкой смертью, наркоманией мужа. Ради этого она старалась? К этому шла? Но разве жалеет она о сделанном и прожитом? Ничуть. Элин поднялась и, поблагодарив чойчжона низким поклоном, на какой хватило сил, покинула его обиталище. По сторонам за ней пошли уже другие, но всё такие же грозные, обветренные и мужественные типы, сопровождавшие путешественницу теперь сверху вниз. У подножья, откуда она начинала идти пешком, разбили палаточный лагерь те, с кем она приехала. - Всё в порядке? – первым заметил её Сынхён, подбежавший и обнявший жену. – Тебя не было со вчерашнего дня! - Серьёзно? – удивилась Элин. Она не почувствовала времени. Вообще. - Да, мы сильно волновались, но через этих ребят, - мужчина кивнул на удаляющихся провожатых с Лхатагари, - прорваться нечего и думать. Так что, любимая, он поможет? Тот чойчжон… - Я не приму его лечения, - оборвала Элин резко, пока Сынхён не продолжил, пока не показал ей, сколько надежд вложил в эту поездку. – Я не согласна лечиться у него. - Но… но почему? – растерянность и обреченность разрисовали лицо мужа. - Там… курение каких-то травок, какие-то спиртные настойки… да и, это чистой воды сатанизм! Он там демонов вызывает. Не хочу. - Да пусть хоть самого дьявола! – громыхнул Сынхён басом, взмахнув руками. – Лишь бы это помогло! - Я… - Элин отвернулась, давя в себе слёзы. Ей самой верилось и не верилось, что произошедшее имело отношение к реальности. – Поблагодари Джиёна за попытку, когда вернёмся. Но передай, что я предпочту достойно умереть, чем недостойно жить. Это не было претензией или презрением. Элин почувствовала, что уже никогда не увидит Джиёна, и ей хотелось оставить ему некое послание, а заодно и супругу, всегда искавшему любые, даже грязные и неприглядные средства для достижения чего-то: удовольствия, заработка, хорошего настроения, моральной силы. Ей хотелось оставить послание о том, что дурные деяния не останутся безнаказанными, о том, что нельзя играть с чужими жизнями, о том, что лучше созерцать, а не разрушать. Ей хотелось преподать пример преступникам и эгоистам, особенно одному, который назвал её слабачкой. Ей хотелось показать, что жизнь – это не то, за что цепляются вопреки всему. Есть вещи и поважнее: любовь, честь, принципы, счастье близких. Вовремя остановиться и уйти – тоже умение. Уметь умирать – это одна из характеристик жизни. Если и был хоть один урок по жизневедению, который она знала, то он, воистину, заключался в самопожертвовании. Отказаться от всего ради других – разве это предосудительно? Разве это слабость? Элин была больна и не могла больше иметь детей, но ей хотелось, чтобы Сынхён жил полноценной жизнью и завёл нормальную семью, поэтому ей нужно уйти, а поскольку своей жизни без Сынхёна она не представляет, то и выход всего один. В конце концов, во всём случившемся виновата только она сама. Так она и пришла к последнему дню. Накануне Элин пришла в себя совсем ненадолго, не разговаривала, только выражением лица показала, что плохо себя чувствует, и опять уснула. Сынхён не переставал держать её за руку, просыпаясь от нервного напряжения каждые полчаса. Он уже очень давно не спал подряд дольше двух часов. У него залегли под глазами глубокие тени, он сам похудел, но не отходил от постели жены, которую забрал из последней клиники и привёз в их сингапурскую квартиру. Кровать подвинули впритык к окну, чтобы открывался пейзаж на пролив, на воду, на небо. Элин нравилось открывать глаза и следить за облаками, или полётом птиц. Так и сегодня, она открыла глаза рано, ещё не было и половины восьмого утра. Аппарат с датчиками, подключенный к ней и следящий за показателями функций сердца, вёл себя спокойно. Сынхён и сам дремал лишь наполовину, поэтому вскоре заметил открытые глаза Элин. Он сел и выпрямил спину, потянувшись. - Я встретила новый день, - улыбнулась Элин, глядя на солнце. Январь месяц, но в Сингапуре жара и по всем признакам настоящее лето. - И ещё много их встретишь, - приподнял Сынхён её ладонь и поцеловал. Ему понравилось, что она заговорила. Это было добрым знаком, у неё прилив сил! До этого она едва ли ограничивалась однимдвумя словами в несколько дней. Иногда было видно, что Элин не совсем понимает, что происходит, а из присутствующих безошибочно и постоянно узнавала исключительно Сынхёна. - Ты встретишь, без меня. - Да как же я без тебя их встречу, любимая? Да я даже смотреть на это солнце не стану! – Продолжая улыбаться, Элин посмотрела на Сынхёна. Её пальцы слабо сжали его указательный палец. Он замолчал, видя этот жест. Сквозь улыбку из её глаз потекли слёзы, такие внезапные и чистые, настолько непонятные и искренние, что у Сынхёна закололо сердце. Элин прошевелила губами «воды», и он помог сделать ей глоток из чашки. Пересохшее горло мешало ей говорить. Но она собрала оставшуюся волю. - Кто… был… ребёнок? – вдруг спросила она. Сынхён вздрогнул. Он хотел начать говорить о том, что не знает, не интересовался, забыл, но взгляд человека, стоявшего на пороге смерти, не позволял обманывать. Этот взгляд видел ложь за версту. И мужчина безоговорочно капитулировал: - У нас была дочка. – Элин вздрогнула, всхлипнув, но улыбнувшись сильнее. - Как ты и хотел. - Да, как я и хотел, - согласился он, наклонившись к жене и поцеловав её лоб. Она сомкнула веки. – Ты исполнила все мои мечты, родная. И ты осталась единственной моей мечтой. И всегда ею будешь. Но Элин уже почти не слышала. Жизнь покидала её. Разум отключался, слух угасал, память обрывалась. Ясность сознания, вернувшаяся на минуту, исчезла так же внезапно, как и появилась. Дыхание становилось всё медленнее и прерывистее, пока не затруднилось настолько, что пошли перебои в сердце. Аппарат возле кровати запищал, вызвав панику у Сынхёна, он всполошился и стал звать дежурившую в квартире платную медсестру. Та увидела выравнивающуюся линию пульса, сделала срочный вызов врача, попыталась сама оказать помощь пациентке, но всё было бесполезным. Прибывшие медики только зафиксировали время смерти: девять семнадцать утра. И всё вышло, как видела Элин в том мираже, что подарил ей тибетский шаман. На её похоронах, еле живой, не стоящий на ногах, валялся на земле Сынхён, трезвый, но помешавшийся от горя. Он не то пытался откопать жену, не то зарыться с нею вместе. Он звал её и кричал, то и дело поднимаемый кемнибудь, но всё было тщетно. Даже принятая горсть успокоительных с утра его не спасала. Отец Элин рыдал, Ючон стоял угрюмо, кусая губы и не видя ничего, кроме надгробия. В его душе осталось несбыточное, неиспытанное, то, что уже никогда не будет получено. Ючон не смотрел на убивающегося Сынхёна, но считал, что тому повезло куда больше, и это ему, Микки, следовало бы грызть землю, чтобы оказаться хоть где-то вместе с девушкой, которую он любил всю жизнь. И продолжал любить. Джиён остался последним гостем, кто не сдался и оттащил Сынхёна от могилы. Но тот напился и вернулся обратно. Джиён пришёл за ним снова – уволок. Сынхён напился и вернулся обратно. Так продолжалось девять дней. Джиён не выдержал, он был хозяином Сингапура и позволил себе распорядиться: выкопал Элин, отправил в крематорий, а оттуда – в колумбарий. По крайней мере, Сынхён теперь пил на лавочке в помещении, и там же валялся. Но вскоре он попытался покончить с собой. Его нашли возле именной таблички, прятавшей урну, наглотавшимся снотворного. Едва откачали. Джиён отправил его в закрытое лечебное заведение, поправить нервы. Целебного курса хватило ненадолго. Выписавшийся Сынхён провёл на воле меньше двух недель, когда вновь начал спиваться, употреблять наркотики, и пытаться резать себе в ванной вены. Джиён понял, что лёгкая реабилитация не годится, и надо поработать над товарищем посерьёзнее. Он закрыл его в специализированном центре в Швейцарии на три месяца. Вытащил оттуда на короткий перерыв – на похороны отца Элин, господина Ли, не на много пережившего дочь. Сынхён жил словно во сне, он не понимал происходящего, смотрел сквозь людей, иногда разговаривал с Элин, будто она ещё была жива. Он бредил наяву, не хотел по утрам просыпаться, ходил до темноты с закрытыми глазами, и соглашался открывать их только после заката. Он отказывался вставать из постели, и санитары с ним прекратили бы мучиться, если бы не большие деньги, что платил Джиён. А он запретил дурное обращение с другом. Никакого электрошока, никаких психотропных, которые делают из людей овощей. Только психология, только здоровый образ жизни! Врачи бились над депрессией и суицидальными настроениями Сынхёна, но никак не могли подвести его к надлежащему состоянию. В результате Джиён забрал его под свой контроль. Первым же налил товарищу стакан, выпил с ним. Заговорил об Элин, дал выговориться Сынхёну. Напоил его до поросячьего визга. Тот во сне дрыгался и плакал. Утром подскочил, бегал по дому, звал Элин, уверял, что она жива – просто её от него прячут. Капризничал, как ребёнок, топал ногами и требовал вернуть ему жену. Но когда Джиён наорал на него, что Элин мертва, и никогда живой уже не будет, Сынхён завизжал, как резанный, заметив вокруг себя дневной свет, словно был вампиром, рухнул на пол, пытался рыть паркет и прятал голову руками. Джиён поднялся в спальню, достал наркоту помощнее, спустился и предоставил другу новое лекарство. А потом опять, изо дня в день, вытирал его сопли, приводил в чувства, заново опаивал, бил по лицу, если тот отказывался трезво рассуждать. Заказывал проституток. Сынхён сторонился их, как девственник, над чем девицы потешались, но Джиёну было противно смотреть… он не понимал до конца, что именно испытывает, будучи в курсе всей глубины трагедии, но знал, что должен заставить Сынхёна жить дальше, перебороть в себе горе, очнуться, отряхнуться. Шлюхи бестолково штурмовали неприступного мужчину, который отмахивался от них, повторяя «я женат, я женат!». Кольцо он не снимал, не менял пальца, не признавал себя вдовцом. На день рождения Элин купил сто одну розу и метался по особняку Джиёна, пока тот не подхватил его за шкирку и не приволок в колумбарий. С Сынхёном сделалась очередная истерика. Они шли волнами, чередуясь с психозами, пьянками, замкнутостью. Но примерно год спустя после похорон, бизнесмен Чхве вновь начал становиться человеком, возвращать себе адекватность и здравомыслие. Джиён почувствовал некоторые улучшения и понял, что на правильном пути. Ещё через полгода он увидел, что уже может предоставить Сынхёна самому себе, и отпустил того в их с Элин квартиру, опустевшую без хозяев. Конечно, случаи странностей, попытки совершать глупости и даже реализованные глупости продолжались. Сынхён не обещал однажды окончательно сделаться прежним, да Джиён и сам не думал, что настолько потрясенного и сломленного человека возможно починить так, чтобы не осталось трещин. Но он клеил, латал и зашивал, надеялся, что Сынхён сумеет когда-нибудь спокойно посмотреть на прошлое и шагнуть в будущее. Он возил его на термальные источники, курорты, к психологам и психиатрам. Если не мог сам – отдавал Сынхёна на попечение кого-нибудь из надёжных драконов. В одном из пьяных угаров, в развратной и хорошо спланированной Джиёном оргии, принявший приличную дозу «колёс» и накурившись поверх этого, Сынхён всё-таки переспал с какойто девицей. Что его всё-таки на это расхрабрило? Отдалённое сходство с женой, галлюцинации, взрывающее член возбуждение? Джиён не знал, но результатом был доволен. Отошедший с утра от всего Сынхён, тщательно отмывшись и одевшись в свежий деловой костюм, посерьёзнел и захотел вернуться к прежним занятиям – бизнесу, торговле, бандитизму, коварным планам партнёра Джиёна по его захвату мира. Июнь 2023 года. Сингапур. Сынхён смотрел на женщину-психолога напротив себя. Она была его ровесницей, лет тридцати пяти – тридцати шести. Умница с высшим образованием. Замужем не была, детей не имела, хотя внешность позволяла. Знойная смесь малазийки с мексиканкой, узкие очки на носу, узкая юбка с позволительным разрезом, шпилька. Всю себя посвятила разрешению чужих проблем. Сынхён стал посещать её в угоду Джиёну, по его настоянию, два года назад. Договорились о пятидесяти сеансах, встречались раз в две недели по два часа. - Как вы сами оцениваете результаты нашей предыдущей беседы, Сынхён? – задала она обычный свой вопрос, который, как видимо подразумевалось, должен был помочь пациенту разоблачить себя, что показалось ему важным, что забытым, несправедливо обойденным. Что он отметил в прошлый сеанс? - Я оцениваю их, как и предыдущие сорок восемь, - спокойно ответил Сынхён, складывая бумажного журавлика. Оригами. Каждую процедуру психотерапии он складывал по двадцать таких журавликов, истребляя пачку листов на столе женщины-психолога. «Но она неплохо получает, может позволить себе тратить бумагу на таких вот шизофреников, как я» - подумал Сынхён. По примеру Садако Сасаки, японской девочки, умершей от лейкемии в 1955 году после атомной бомбардировки Хиросимы, мужчина решил создать тысячу журавликов, чтобы загадать желание. Пятьдесят встреч по двадцать птичек – как раз выходила тысяча. И сегодня он закончит свой давний труд. – Чем, по-вашему, отличается предыдущая сорок девятая от сорок восьмой? – поднял взгляд на женщину Сынхён. - Чем же? – с интересом спросила она. - Порядковым номером. А сегодня пятидесятая – последняя. Вы помните? – как обычно не поддался её докторским штучкам клиент, издеваясь и насмехаясь над психологией, которую считал псевдонаукой, бездарной и бесполезной. - Я помню, Сынхён, и я хотела бы узнать, как вы сами смотрите на произошедшие в вас изменения? - Какие именно? – уточнил он. - Любые. Что вы заметили за собой, какие перемены за эти два года, что мы с вами общаемся? - Мне думается, вам виднее. Я же все эти два года наблюдаю вас, а не себя, могу сказать, сколько раз поменялся цвет ваших волос, какой цвет лака вы предпочитаете, и в какой позе больше не сидите, посчитав, что она не достаточно солидная для ваших дипломов. Вот такие я изменения могу перечислить, а вы? – Женщина постаралась скрыть смущение, но у неё плохо получилось. Ей было неприятно, что у неё перехватывают инициативу. - Сынхён, давайте поговорим о вашем внутреннем состоянии… - Давайте. Говорите прямо, почему вы стесняетесь? Потому что вас учили, что надо тонко и задворками подходить к главному? Боже правый, вы работаете с психом, а не с идиотом – это разные вещи, я прекрасно понимаю, о чём мы говорили, и какая задача была перед вами поставлена после моей первой исповеди. Вы должны были избавить меня от любви к моей покойной жене, заставить меня забыть её. – Психолог смотрела на Сынхёна, не желая вмешиваться в его речь, надеясь, что он скажет что-то об успехах этой миссии, похвалит женщину за дарованное облегчение, признается в том, что камень упал с души. Она столько потратила на него сил! – Но эта задача изначально была обречена на провал. - Почему? – спокойно ещё полюбопытствовала женщина. Ей хотелось знать, какой именно аргумент выставлял главным в защите своих чувств Сынхён. - Потому что в успех этого дела не верили вы. - Я?! – изумилась собеседница. - Да, вы. Более того, невозможно вылечить болезнь, которую сам врач лечить и не хочет. - По каким признакам вы сделали вывод, что я не хочу лечить вашу болезнь? Впрочем, нельзя так называть психическую фиксацию на определенном объекте… - Нельзя называть психической фиксацией на объекте любовь, мадмуазель. В данном случае уж лучше назвать это помешательством, если нужны диагнозы. - Хорошо. Так что же сказало вам о моём нежелании помочь вам? Финансовая заинтересованность? - Нет, мадмуазель, нет! – улыбнулся Сынхён, загибая углы журавлика. – Мне сказала об этом ваша половая принадлежность. Вы женщина. - И… - потеряла логическую нить она. – Женщины, по-вашему, не хотят лечить людей? - От любви? Ни в коем случае. Они и сами-то редко хотят от неё исцеляться, а то лишить мужчину таких продолжительных и верных чувств! Ну что вы, как бы вы смогли? Подумайте и ответьте мне сами, если бы вы узнали, что после вашей смерти кто-то будет любить вас до конца собственной жизни, вы бы хотели избавить этого человека от любви к себе? Вы бы посчитали его больным? Женщина не ответила сразу, она задумалась, но в её глазах мелькнуло всё, что требовалось узнать Сынхёну. Он знал, что так и есть. Почти каждая представительница прекрасного пола мечтает встретить одну-единственную любовь, преданную настолько, что она бы разорвала и путы смерти. - Спасибо, ваш взгляд мне сказал лучше слов, - не дождался ответа Сынхён и поставил на стол доделанное оригами. – Тысячный! Можно загадывать желание, госпожа Варгас. Мои, увы, либо и без этого легко осуществимы, либо совсем несбыточны. Так что уступаю вам. Загадайте достойного мужчину, что ли, чтобы распрощаться с этим кабинетом и не морочить себе и людям головы тупыми и бездейственными методиками Ирвина Ялома. Я читал его книжонки – посредственно. – Сынхён встал и направился к выходу. Госпожа Варгас поднялась и, сняв очки и отложив их, быстрым шагом догнала своего, уже бывшего, пациента у вешалки, с которой он снял фетровую шляпу и местами поцарапанную трость, явно покатавшуюся по миру. - Сынхён, послушайте… - поправила она густые черные волосы, забранные в прическу. – Раз уж между нами разрываются отношения врача и пациента, может быть, вы позвоните мне как-нибудь? В её голосе звучала не надежда – просьба. Она хотела этого. Мужчина давно заметил, как трудно сдерживать ей флирт, как хочется ей проявить кокетство и очарование, а не говорить часами о покойной супруге. Женщине никогда прежде не встречался настолько постоянный человек, и она была тронута им, покорена, обольщена без малейших усилий с его стороны. Сынхён приоткрыл дверь и, держа трость в одной руке, приподнял в знак почтения на голове шляпу: - Если буду очень сильно пьян. – Он опустил шляпу. - Mes hommages[36]!