Между влюблёнными не существует отдельных моментов интимной близости. Они пронизывают каждую секунду, каждое мгновение, достаточно постороннему случайно перехватить любящий взгляд, направленный от одних глаз к другим, как он почувствует себя вторгнувшимся в чужое, запретное пространство. Любовь делает сокровенной близостью ласковый шепот, заботливое касание, трепет пальцев, ложащихся на раскрытую ладонь, невольно опускающуюся на плечо голову, ищущую минутной передышки в суете дня; улыбку, рождающуюся при мысли о том, с кем проснулся утром в одной кровати, тронутый теплом бока. А сама кровать, соединяющая наиболее полно влюблённых, всего лишь колыбель страсти, где она рождается и засыпает, удовлетворённая телесной отдачей. Ночи любви, неистощимой, неизбывной, долгожданной, настоящей, невозможно выставить напоказ, не рассыпав их волшебства. Они как светящийся в темноте драгоценный камень, вынеси на солнце – и сияние его станет невидимым. Ночь любви нельзя открыть, разоблачить и представить во всех красках, её можно лишь пережить и почувствовать, и бесполезно слушать рассказы о ней, пытаясь понять, каково это – быть любимым? Любовь – божественная картина, рисуемая чувствами, и ни одно мастерство, будь оно мастерством художника, композитора или писателя, не заставит её распахнуть двери своих тайн, испытать её, будь это хоть Божественная рапсодия, хоть Священное писание. Попытки изобразить любовь пробуждают желание её, вычерчивают признаки, преподносят примерное понимание, в ком-то будят страхи, в ком-то зависть, в ком-то неподдельную мечту об участии, но не объясняют этого чувства. Бедняжка Сибила Вэйн[17] потеряла талант актрисы играть любовь, испытав её истинную, так и никому не стоит пытаться придать любви какую-либо форму, чтобы запечатлеть или суметь повторить для зрителя, слушателя или читателя. Всё в любом случае обернётся фальшью, как только человек найдёт свою собственную, ну или, в лучшем случае, символизмом, и чем он будет смутнее, тем станет каждому яснее, потому что любовь – индивидуальна, и для каждого она должна открываться не в конкретности имеющегося примера, а в общем намёке, наброске единения двоих. Такой эмблемой с размытым силуэтом была первая ночь Сынхёна и Элин. Должны ли упоминаться их руки, спины, губы или пальцы, когда сами они, обретя друг друга, найдя под покровом темноты в спальне, не думали: «Вот её губы, и я целую их». Или: «Вот его щека, и она скользит по моей». Они чувствовали, ощущали, касались, не осознавая, но угадывая, не осмысляя, но подчиняясь инстинктивной воле. Запечатлеть и обрисовать – это сделать возможным повторение, сделать уникальное тиражируемым, а движение застывшим. Но что-либо испробованное и пережитое впервые никогда уже впоследствии не приносит тех же ощущений, не имеет того же вкуса радости, того же волнения неизведанности. И превращать живой эпизод в окаменелость искусства порой слишком пошло.
Без света всё становится иссиня-серым, все цвета от белого до чёрного различаются лишь большей или меньшей выделяемостью на фоне полутьмы, и нет в ночной спальне никаких красок, кроме палитры, созданной влюбленными глазами. Нет смоляных волос и карих глаз, нет бледной или розовеющей кожи – всё в сердце, оно смотрит, оно слушает, оно разговаривает. И лёгкий стон смешивается с пролетевшим свистом ветра за окном, и неизбежный стук спинки кровати сливается с оглушительными ударами сердца, и пальцы очень чётко разделяют прикосновение к шёлку подушки или коже, но не отличают на ощупь гладкость шеи или плеча, и всё взболтанное нежностью неистовство захватывает, утягивает и не отпускает. Тревожно пульсирует вена, рассыпается прядь волос, мягко поддаётся бедро. Шероховатый шелест простыни под ногами, горизонтальный спуск и подъём, аромат пугливого счастья. Голоса превращаются в звуки, то разрозненные, то сплетающиеся; вскрик, вопрос или признание? Слишком тихо, слишком на дыхании. В профиль изгиб спины, тетивой потянутой ввысь, и распахнувшиеся уста хлипко ловят воздух, ища в нём приют вторых уст, которые приникают к ним без промедления. Тяжёлое падение, пружинистое, укачивающее дрожание постели, горячая капля бежит по груди, дыхание громче, но слух – глуше. Змеится лавой кровь, бьётся дикой рысью, заставляя жарко плясать сердце. Времени сейчас нет, оно встало где-то за порогом на страже покоя, спрятанного под видимой неустанностью, под плотским беспокойством, но в душе именно теперь обосновался покой. Странно, всё вдруг делается странно и удивительно. Своё собственное «я» - чудное и изменившееся, увеличившееся и укрепившееся, и в этом «я» нет другого «я» или некоего «мы». Протягиваешь руку, кладёшь её на ту, что рядом, и вот оно – я, прежнее и обновлённое одновременно. Сжимаешь и целуешь руку того, который положил на тебя ладонь, и вот оно – я. И так спокойно. Безмятежно. Сынхён не знал прежде любви, что не было для него новостью, но вот так, всем существом в это озарение погрузиться, пришлось только прижимая к себе Элин. Это уже не было платонической сроднённостью, которой он упивался все эти месяцы, это было то самое, несравненное и несравнимое, не заставляющее забыть другое, но заставляющее ужаснуться от того, что разменивался на другое. Тщетная наивность голодного, наполнившего желудок воздухом, как можно было жить иначе, с иными, иному самому? Запереться, закрыться, умереть от счастья теперь! До того Сынхёну мощно виделись прежние огрехи, ошибки и глупости, что не хотелось признавать в совершавшем всё то себя. Только обнимать Элин, силясь не помешать её зыбкому сну, только продолжать любить её, только не отпускать. Сынхён думал, не в состоянии уснуть, что мужчины – создания низменные и плотские, - лишь через плоть свою и познают любовь, и как бы ни верны и надёжны были его чувства до этой ночи, после неё они раскрылись десятикратно. «И будут лишь возрастать» - решил для себя Сынхён, не шевеля под Элин, своей законной женой, плечом.
О том, что произошло с Джиёном, или скорее его драконьей бандой, Сынхён узнал уже по пути в Париж. Он не ведал, обрадуется или опечалится такому повороту Элин, она была человеколюбивой и сопереживающей, но слишком презрительно относилась к Джиёну, чтобы опешить и растеряться так, как сделал это Сынхён. От неё вполне можно было бы ожидать не язвительной, но сказанной в тоне праведного гнева фразы, вроде: «К этому всё и шло, как всякий нечестный труд». Такого слышать не хотелось, когда скрываешь от жены свои, точно такие же нелегальные труды. Несколько первых часов после известия молодой мужчина нёс в голове тяжкие думы, вёл немой диалог с собой о продолжении дел, о сотрудничестве с Джиёном, гадал, что друг предпримет? Он узнал обо всём не от него, а через общих знакомых, связанных так или иначе и с бизнесом, и с преступностью. Если драконов в Шэньчжэне больше не будет, не значит ли это, что Сынхёну сама судьба указывает путь в Сингапур? Прекратить эту возню в Китае, где с Гонконгом всё равно не потягаться, не выдержать конкуренции, и сосредоточиться на одном. Да и остался ли выбор? Захватывали новые идеи и перепланировки, но ни в самолёте, ни во время пересадок, ни в аэропорту Шарля де Голля Сынхён уже не мог разводить активную деятельность, и оставалось только забыть временно о тревогах и заботах, и отдаться медовой неделе. И хотя при посадке Сынхён сразу же позвонил Джиёну, чтобы спросить, как тот, друг говорил тем умеющим отдаляться от людей голосом, который обозначал, что ему сейчас не до того, и даже при пытках он будет говорить, что всё в порядке, лишь бы от него отвязались и дали собраться с мыслями. Сынхён понял, что сейчас ничего не добьётся, но ему было ужасно интересно, какие меры предпримет Джиён? Поднимется ли он вновь на те высоты, с которых его стряхнули? Что-то подсказывало, что да. Вера в Дракона жила в Сынхёне, внушенная непонятным образом, не то обстоятельствами, не то интуицией, не то самим Драконом. Элин, как любящая и чувствительная девушка, не могла не отметить задумчивости мужа, его сменившегося взгляда, преобразившейся складки на напряжённом лбу, ставшей глубже и резче искривлённой. Сынхён не проигнорировал её ненавязчивые вопросы, и поверхностно объяснил, что у Джиёна кое-какие неприятности по проектам, которые они когда-то начинали вместе. Элин больше не стала ничего уточнять. Ей не хотелось и здесь, за тысячи километров, в Европе, ощущать присутствие этого Джиёна, который, как ей всегда не беспочвенно казалось, негативно влияет на Сынхёна. В её руках было сделать всё возможное, чтобы они вдвоём, новобрачные, до самого возвращения забыли о той жизни, которую оставили на время в Китае. И вот они, получив свои вещи, ехали из аэропорта по Северному шоссе – шоссе дю Норд, без остановок и задержек, разглядывая заснеженную Францию, предместья Парижа, въезжая в него – зимний, старинный город, помнящий множество революций, войн, исторических драм, открытий, но всё-таки ставший почему-то в Европе городом влюблённых. Но на нём и нельзя было найти следы бедствий и былых разрух, разве что памятные мемориалы или заметки в глянцевых цветных буклетах могли сообщить о падении Бастилии, массовых казнях на площади Согласия, взятии Парижа в 1814 году, когда русский император вошёл в него победителем, германо-итальянской оккупации 1940 года. Сынхён зачарованно читал надписи на указателях, названия, просил Элин их читать тоже, чтобы наслаждаться журчанием французского языка, казавшегося заклинанием, погружающим в сказку. Бульвар Периферик, бульвар Орнано, улица Эрмель, улица Коленкур, супермаркеты Франприкс, заведения Ле Фондю, Ле барбье – музыка и сладость, разносящаяся в воздухе! Выбирая гостиницу, Элин и Сынхён долго не могли определиться между «Амур» и «Мон Амур»; они искали не по цене, не считаясь с деньгами (на свои окрылённые счастьем любви дни они готовы были потратить почти всё), не по определённому местоположению, а наугад, по призыву сердца и всё тем же волшебным французским словам. Однако когда уже надо было бронировать номер, отель «Амур» оказался расположенным буквально в квартале красных фонарей, и повсюду внутри, в коридорах и апартаментах, явленных на сайте гостиницы, висели снимки полуобнаженных куртизанок. «Мон Амур» выиграл, расположившись в тихой улочке Поля Альбера, на Монмартре, в пяти минутах от знаменитой базилики Сакре-Кёр, у подножья главной вершины, на которой она стояла; не отличаясь никакими оскверняющими чистые чувства особенностями, кроме влюблённых пар из давних, чёрнобелых, возможно, ещё немых фильмов на фотообоях, «Мон Амур» приютил супружескую чету Чхве. «Святое сердце» - перевела Элин название такой близкой базилики, и со всем жаром своей любви посмотрела на Сынхёна, сжавшего её ладонь в своей. Таксист специально, по их просьбе, сделал дополнительный круг по Монмартру, чтобы они оглядели район, после чего плавно подкатил к точке назначения. Подняв чемоданы в номер, едва начав их распаковывать, не успев замёрзнуть при перебежке из машины в помещение, молодожёны предались любви, ещё не осознав ни голода, ни интереса к городу, и только насытившись друг другом и приняв с дороги душ, утеплившись в шерстяные свитера и кашемировые шарфы, они плавно, чуть лениво и неторопливо – вся жизнь до видимого сумасшедшими от любви глазами горизонта стелилась перед ними, - выползли на вымощенную булыжником улицу. Она стлалась вверх и трезубилась вниз, на перекрёстке с двумя и кафе и одним пивным баром. Холмистость и изгибы нешироких проулков напоминали родной для обоих Сеул, но всё-таки дух здесь был совсем другой. И хотя мороз не разносил сильно запахи, присущие только Парижу, его хрустящему хлебу и кисловатому киру, всё же каждая витрина, каждая стена, каждая маркиза с надписью над ней выдавали куда более западный меридиан, чем сеульский. Сынхён и Элин зашли в кафе на углу, заказав там по небольшой чашке кофе и изысканному пирожному. Франция в числе прочих своих достоинств славилась выпечкой, и влюбленным хотелось попробовать всё. С первыми же шагами во внешний мир, покинувшие отель, они подхватили то самое обязательное любопытство, водящее туристов и путешественников всего света. - Ну что, куда пойдём? – спросил Сынхён, оценив нежный крем на мягком бисквите. - Куда угодно, - засмеялась Элин, до сих пор ещё сильно и ярко переживающая переворот своей жизни. Ещё недавно она была юной девушкой, папиной дочкой, и не думавшей о том, чтобы стать степенной госпожой Чхве, и вот, она взрослая, замужняя женщина, испытавшая в прошедшие сутки всю наготу любви и всю неприкрытую свободу действий под покровом ночи, сопряженную с браком. Щёки пылали. Скорлупа невинности осыпалась, как лепестки отцветшей сакуры, но что-то оставалось в Элин неподменное, неистребимо доверчивое и простодушное, припаянное намертво к благородству характера. Сынхён для неё теперь был не только сбывшейся мечтой, не только вожделенным возлюбленным, но и родным, единственным любовником, пред которым не осталось никаких тайн. – Давай просто ходить и ходить, без маршрутов. Если не боишься заблудиться. - Как я могу заблудиться с таким прекрасным домашним переводчиком? – улыбнулся Сынхён, и они на самом деле пошли из кафе просто так, без цели и направления, пошли, чтобы отметить своей любовью Париж, или Парижем отметить свою любовь. Их незамысловатые, беззатейные, но идейные, пускай и вне определенности, прогулки показали им намного больше, чем можно было бы увидеть, носясь за самым известным, хотя они и не обошли того, что первым делом притягивает гостей столицы Франции: Елисейские поля, Эйфелева башня, Лувр, Нотр-Дам. Но каждый раз они выбирали новые траектории для своих променадов, не боясь замёрзнуть или устать. Все музеи, какие только попадались, были посещены. Сынхён жадно бродил по всем галереям и выставкам, вдохновляя на обожание современного искусства и Элин. Она заманивала его в Тюильри, дворец Бурбонов и музей Средневековья – музей Клюни, сохранивший в себе галло-римские термы немыслимой древности; в Пантеон и по всему району Сорбонны, от Сены до Люксембургского сада, вспоминая о том, какие великие люди здесь когда-то жили, бывали, учились, умирали! Вспомнив об Абеляре, Элин уговорила Сынхёна поехать на кладбище Пер-Лашез, где они нашли надгробие философа и его возлюбленной Элоизы. Купив скромные алые цветы, Элин положила их к скульптурам и, покраснев, прижалась к супругу сильнее: - Знаешь, до свадьбы я не осознавала до конца всей глубины трагедии этих двоих… - Да? – непонимающе выдохнул пар изо рта Сынхён. Тихо, холодно и прозрачно было на кладбище. – Почему? - Ну… его оскопили, - подняла взгляд Элин. Сынхён открыл рот, как бы ахая и, не произнеся восклицание, сказал: - В самом деле – ужаснейшая драма. Они пошли на выход, поглядывая по сторонам. Почти каждое надгробие здесь прятало под собой знаменитых и великих, оставалось только успевать читать надписи. - Интересно, - с наивным, свежим любопытством, которого не было прежде в невинной девушке, спрашивала Элин-женщина, - а что можно такого сделать с дамой, чтобы… ну… ничего не вышло? - В смысле, не вошло? – засмеялся было Сынхён, но опомнился, где он находится, и подавил в себе веселье. – Не знаю, может, зашить? - Что зашили – всегда можно распороть, - осторожно заметила Элин, понимая, что говорят они далеко не о блузках и юбочных выкройках. Сынхёну не к месту пришёл на ум триллер «Человеческая многоножка», но он не стал бы делиться с женой таким фильмом. Пока он был холост, ему казалось нормальным смотреть любую арт-хаусную чушь, теперь же и самому некоторые свои вкусы прошлого хотелось забыть. - Тогда не знаю, драгоценная супруга, стало быть, мужчина лазейку всегда найдёт. - Да, видимо, нужно ликвидировать всю даму целиком, чтобы вас что-то остановило, - согласилась Элин. - Раньше бывали в употреблении пояса верности, наверное, они имели какое-то действие. Впрочем, рот этими поясами не затыкали… - Сынхён! – шлёпнула его по плечу Элин, зарумянившись краской стыда поверх краски, набежавшей на щёки от мороза. – Как не стыдно? - Молчу, молчу, - пообещал он, но как только они вышли за ворота Пер-Лашез, всё-таки засмеялись и заговорили куда откровеннее. На третий вечер они посещали «Комеди Франсез». Мольеровский «Мизантроп», ставящийся, ставленый и перепоставленный всеми возможными режиссёрами более чем за триста лет, требовал партера. Элин надела вечернее платье с открытыми плечами, каблуки, застегнула на шее цепочку с подвеской, Сынхён нарядился в костюм и выходные остроносые ботинки. Ему хотелось бы иметь трость и шляпу, и он поделился этим желанием с Элин, на что та ответила: - Так нужно пойти и купить! У нас ещё полдня впереди – успеем! - Но… не буду ли я выглядеть чудаковато? – усомнился Сынхён. - А хоть бы и так? Что с того? – пожала плечами Элин. – Если это никому не мешает и принесёт тебе радость? Едем! И они поехали, нашли и купили Сынхёну лакированную трость и фетровую шляпу-борсалино. Поначалу скованный и неуверенный, благодаря поддержке и приободряющей улыбке жены, не видевшей ничего зазорного в душевном порыве возлюбленного, мужчина расправил плечи, и уже с истинной вальяжностью аристократа пошагал в этом облике, постукивая металлическим наконечником и приспосабливаясь подкидывать трость, перехватывая её за середину, чтобы округлым набалдашником приподнимать передний край посаженной поглубже для шпионского вида шляпы. Сынхён наслаждался этой игрой, как пятилетний мальчишка, и был благодарен Элин, что она помогла ему отважиться на то, чего без неё бы он не сделал. Они прибыли на такси и прилично отличались от публики «Комеди», давно переставшей наряжаться в театр, как на праздник. Среднестатистический обыватель и театрал теперь ходил в джинсах и брюках, водолазках, без причёсок и макияжа, но Сынхёну с Элин было всё равно. Их период жизни был праздником, впрочем, туча наползла после пьесы, когда они начали спорить по поводу сюжета, в котором Элин целиком и полностью поддерживала главного героя, правдоруба Альцеста, ищущего абсолютной, всепоглощающей честности во всех людях, а Сынхён утверждал, что нельзя быть таким несносным в своей прямолинейности, и иногда лёгкая лесть или безобидный обман нужны. Не поссорившись, но будучи на грани, они решили пройтись пешком, чтобы остыть от обиды за неразделяемые взгляды, наткнулись на японский ресторанчик, обнаружили в нём одних азиатов, в основном китайцев и, почувствовав себя уютнее, ближе к родине и понятным им вещам, расслабились и помирились, поедая соба и запивая её японский пивом. Сынхён до безумия мечтал увидеть хоть одного парижского мима, и ради этого они исколесили все возможные места, но никак не находили пресловутого гримированного актёра. Попадались типы на ходулях, шарманщики и ряженые в Людовиков и Марий артисты, фотографирующиеся за деньги, но не мимы. По всем имеющимся сведениям, иногда они всё же водились на Елисейских полях и вот, на пятый день им повезло. Немолодой уже мужчина с белым лицом, не замерзающий возможно потому, что принял нечто крепче французского вина, в тельняшке (под которой, впрочем, виднелся телесного цвета свитер), чёрных клешах на подтяжках и берете, делился в прохожими своим непонятным и дураковатым для многих искусством. Перед ним стоял чемоданчик, куда Сынхён поспешил кинуть несколько евро. Он стоял и следил за мимом, неразгаданный собственной женой, которая никак не могла понять, что он в этом находит? В конце концов, она тихо спросила: - Почему мы не идём дальше? - Подожди, я ещё чуть-чуть посмотрю, - попросил её Сынхён и несмело добавил: - Я бы хотел попробовать вот так же… это забавно, правда? Интересно, сложно ли это? - А ты попробуй, - не сомневаясь и минуты, снова одобрила Элин. - Ты серьёзно? – изумился Сынхён, посмотрев на девушку. Вокруг шли люди, множество людей, зеваки, туристы, парочки, немцы и японцы с фотоаппаратами, тёмные арабы и мулаты, поляки, русские и итальянцы, кого только не было! Все языки мира шумели по аллеям, словно где-то неподалёку обрушилась Вавилонская башня. Возможно, Эйфелева тоже служила неплохим магнитом, вспоминая родную Намсан, Сынхён рассудил, что в мифе есть истина: все башни привлекают различные народы, не понимающие друг друга. - Совершенно серьёзно, - подтолкнула его в спину Элин. – Иди и попробуй! - Да нет, я буду выглядеть, как дурак! - Ну, по крайней мере, вас таких здесь будет двое, - засмеялась она, кивая на мима. - Элин… - Иди, Сынхён, иди! Здесь никто тебя не знает, какая разница? Почувствуй, что ты не впихнут в рамки общественного мнения. Посмотри на людей вокруг – сколько улыбающихся лиц! Все уезжают в другие страны и путешествуют, чтобы почувствовать свободу. Ну же, - затяжно моргнув глазами, просигналила ими Элин. - Что ж… но только не смейся! – попросил Сынхён. - Тогда какое удовольствие? – уже начала веселиться она. – Милый, это же не будет значить, что ты что-то делаешь плохое или постыдное, нет! Я буду смеяться, потому что буду счастлива видеть твою радость. Сынхён, решайся! Мы так много преодолели, чтобы откопать этого твоего мима! Постояв ещё несколько секунд, он махнул рукой и, дав Элин свой тросточку, с которой не расставался, пристроился к миму, пытаясь подражать его движениям. Уличный артист отозвался и, с застывшим запудренным лицом, глазами только улыбаясь Сынхёну, стал медленно воспроизводить свои движения, помогая приноровиться своему невольному пародисту. Элин действительно скоро рассмеялась, но засмеялся и сам Сынхён, не выдержав. Смущаясь посторонних взглядов и притормаживающих гуляк, таращащихся на кривляния угловатого азиата, Сынхён только со смехом почувствовал, как внутри открывается какой-то шлюз, ломается барьер, и он уже не так стыдится своих поступков. Ему становилось всё интереснее, он увлекался, смотрел в лицо смеющейся до слёз Элин и, заряжаясь её искренним звонким хохотом, продолжал свои чудачества. Никогда и никто не смог бы переломить его внутреннюю скованность, серьёзность, но Элин сумела. Она позволила ему быть самим собой, тем, который таился всю жизнь в недрах сознания, боясь высунуться хотя бы краешком. Так легко ему не бывало. Сынхёну захотелось немедленно исполнить и какую-нибудь мечту жены, но он помнил её вечный ответ: «Ты, кроме тебя – ничего не надо». Он не раз спрашивал её с тех пор, чего бы ей хотелось, но всё было бессменным. Отсмеявшись и продолжив путь, Сынхён взял обратно свою трость, а Элин снова взяла его под руку. По-деловому задирая носы повыше, они изображали богему начала прошлого века, подшучивая друг над другом. Елисейские поля длились дальше, и они шли, гуляли и топтались по припорошенному тротуару. Вскоре Сынхён остановился, указав супруге на витрины. Это был фирменный магазин игрушек «Дисней». Энтузиазм загорелся в его глазах, и он подошёл впритык, изучая знакомых всему миру персонажей, воспроизведенных в плюше и пластике. - Ты погляди, милахи какие, - водил пальцем возле стекла Сынхён, - теперь я знаю, что подарю ребёнку, когда он у нас появится. - Надо же, - приникла к его холодному пальто щекой Элин, - когда-то ты ушёл от ответа на один мой вопрос… Ты не хотел и думать о детях, а теперь заговорил о них сам? - Да, я повзрослел и поумнел, - величаво приосанился мужчина. - И что же, теперь их хочешь, или просто, как все, считаешь это необходимым приложением к браку? - Ну… - Сынхён почесал набалдашником трости висок, - сказал я это только что как само собой, но после твоего вопроса… Наверное, вот так чтобы искренне и сильно – нет, сейчас я детей ещё не хочу. Пока что не успел насладиться жизнью вдвоём с тобой, - поцеловал он жену украдкой и быстро, под прикрытием воротника своего пальто, который поднял, чтобы прохожие не увидели, словно им было до этого какое-то дело. - И всё-таки, - губы Элин польщено и довольно расплылись. Каждый знак внимания от Сынхёна она до сих пор воспринимала как что-то особенное. – Мальчик или девочка? - Дай-ка подумать. – Сынхён продолжал глазами изучать Бэмби, Дамбо, Симбу и многих других. – Наверное, отцом сына я себя не вижу. Я никогда не был склонен к спортивным занятиям, а мальчишку нужно будет приучать к секциям, гонять с ним в футбол… говорить с ним о женщинах! Будто я сам в них смыслю, - подмигнул он жене. – Мальчишка – это столько волнений! То куда-то полезет, то будет носиться на мопеде, то драться. Нет, я не люблю нервничать, не люблю разрываться во все стороны, когда проблемы какие-то оттягивают на себя мысли. Другое дело – девчонка, - Сынхён улыбнулся, нарисовав перед взором картину, которую принялся озвучивать: - Ты представь, куколка такая, вся в розовом, я буду ей бантики завязывать, платья покупать, она мне «папа - хочу!», я возьму её за ручку и поведу по магазинам, дарить всё подряд. - Нельзя так баловать детей, - не одобрила Элин. - Так, мама, вас не спрашивают, - назидательно покачал ей указательным пальцем Сынхён. - Ну вот, приехали, - улыбнулась она. Муж тронулся дальше, увлекая и её от витрины «Диснея» в сторону. - А что, если поехать в местный Диснейленд, а? - Нет уж, тогда давай в него приедем, когда у нас уже будет дочка, - предложила Элин. - Согласен, полностью согласен, моя драгоценная супруга! – сжал он её пальцы, обмениваясь с ней теплом. Вечерело, и снег начинал искриться рухнувшими на землю звёздами. Мороз крепчал, фонари горели всё ярче, а молодоженов ждал какой-нибудь ближайший ресторан, где подавали бы сибаса под соусом велютэ, луковый суп и настоящий камамбер к хорошему красному вину. Последнюю ночь в Париже Сынхён и Элин провели в основном в номере, что было на первый взгляд странно. Разве не пытаются ухватить напоследок всё возможное и невозможное? Разве не пытаются посетить в десять раз больше, чем уже успели, прежде чем улететь домой? Столько ещё оставалось! Они не сходили в оперу, не спускались в пугающие и громадные катакомбы, не навестили Мулен Руж, музей Родена! Не хватало как минимум дополнительной недели. Но влюбленным было не до экскурсий и не до сувениров, за которыми носятся многие туристы. Элин купила кое-что отцу во время прогулок, памятные мелочи из Франции, а больше им с Сынхёном и некому было дарить всякую бесполезную мишуру. Родителям Сынхён взял две бутылки бордо, две взял и себе с Элин, а ещё одну – шампанского, решив сохранить её до первой годовщины свадьбы. Собранные чемоданы стояли у стены, неподалёку от кровати, недоеденные круассаны сохли на гостиничной тарелке у телевизора, завтра их остатки выбросит горничная. Сынхён обнимал Элин, гладя её волосы и целуя бесконечно лицо повсюду, куда попадал: в веки, в лоб, в нос, в щёки и губы, с которых не сходила улыбка. Они лежали почти без слов, вне времени, вне пространства. Если не задумываться и не вспоминать, то как понять и узнать, где они находятся? Это была страна Любви, город Счастья, улица Наслаждения. Слетавшие изредка фразы чередовали корейский и французский языки. Возвращаться в жаркий по сравнению с Парижем Шэньчжэнь не хотелось. Хотя Сынхён понимал, что это ненадолго, и без поддержки Джиёна ничего не остаётся, как переезжать в Сингапур. Он предупредил Элин о подобных обстоятельствах, и она приняла их безропотно, взяв лишь обещание раз в полгода навещать её отца. Сынхён не имел ничего против. - Как ты думаешь, мы когда-нибудь переберёмся в Париж насовсем? – фантазировал мужчина, пока зашла речь о переездах. - Avec plaisir, mais c’est impossible[18]… - Pourquoi[19]? – удивился он. - Parce que[20]… Некоторые мечты должны оставаться мечтами, - сказала Элин. – Приехать сюда и окунуться в нечто неизведанное, вдохнуть полными лёгкими неведомое ранее – это всё будет здорово, только если не станет постоянным и частым. Переберись мы сюда, Париж поблекнет, станет обычным, а то и осточертеет. - Le pensez-vous[21]? Это что же, я тоже тебе однажды осточертею? – вознегодовал наигранно Сынхён. – Кто-то говорил, что я сбывшаяся мечта!
- Я же только что сказала – некоторые мечты! Тебя это не касается.
- И всё-таки, вдруг я тебе надоем? – подозрительно прищурился Сынхён. Девушка приподнялась на локте, заглянув тёмно-карими, заволочёнными нежной, и в то же время твёрдой в своей несокрушимости любовью.
- Jamais de la vie[22]! – горячо заверила его она, и подтвердила слова страстным поцелуем, поставила на своём обещании печать, превратив его в нерушимую клятву. Ночь сомкнулась и завертелась до рассвета огненным плясом. Пока ещё не нужно было вылезать изпод одеяла, не нужно было одеваться, спускаться, ждать такси и садиться в него, и ехать в аэропорт Шарля де Голля, и лететь, лететь в Китай. Часы ещё знали пощаду, они не торопились, дав Сынхёну и Элин заблудиться в переплетении рук и ног и забыться ласковостью. Поступь первых, юных минут супружеской жизни постепенно затихала, растворяясь, и уступала место укрепляющемуся, зреющему браку. Франция хорошо подуспокоила Сынхёна. Вернувшись из романтической поездки, он уже и близко не был в том состоянии, в котором мог бы сокрушаться, ломать голову над будущим. Оно как-то стройно проглядывалось возле Элин, собранной и вселяющей в него только светлые надежды. Она не только дала ему почувствовать себя свободным и независимым, она прорастила в нём заряд позитивного мышления, научив ко многому относиться с юмором, хотя он у Сынхёна был своеобразным и, как многие его пристрастия, странным, но Элин разучила его смущаться себя, и теперь он часто шутил и играл в каламбуры, приходящие на ум. Раньше, если что-то появлялось в его мыслях, он оставлял это в себе, сто раз анализируя и думая, стоит ли говорить, уместно ли это? Пока шутки и фразы проходили внутреннюю проверку, моменты упускались, и говорить что-либо было не к месту. С Элин такого больше не было. Он знал, что она оценит любой его бред, и даже если не поймёт, то всё равно посмеётся или заинтересуется, спросит, как он к этому пришёл? В ней отражалась учительская привычка раскрывать личность, следить за тем, чтобы не образовались в ребёнке комплексы, и пускай Сынхён давным-давно ребёнком не был, как сказала сама Элин, при наблюдении очередного баловства мужа, цитируя где-то услышанное ироничное замечание: - Да, первые сорок лет детства мужчины проходят трудно. - Тот во что бы то ни стало вознамерился доставить жене чайный пакетик на бумажном самолётике, но пакетик, как назло, вот уже тридцать седьмую попытку подряд слетал с борта ещё в полёте, и они никак не могли завершить завтрак, потому что Сынхён не хотел просто взять, и заварить чай по-нормальному. Ничуть не уставшая от обреченного на провал эксперимента, Элин улыбалась и терпеливо дожидалась, когда мужу что-либо надоест без её вмешательства.
Вскоре начался и переезд, которому предшествовал ещё один звонок Джиёну. Сынхён хотел убедиться, что с тем всё хорошо, но получил идентичный первому телефонный разговор, намекающий на то, что Джи позвонит сам, когда что-либо изменится. Что ж, он хотя бы был жив и, судя по сквернословию – здоров. Друг сообщил ему, что не продлил аренду квартиры в Шэньчжэне, и они с Элин мигрируют в Сингапур. На это Дракон более-менее отозвался, начав задавать вопросы по поводу того, почему Сингапур, что там будет, какие планы?.. Но это уже не понравилось Сынхёну, испугавшемуся, что Джи притащится и туда со своими захватническими амбициями, и не даст мирно устроиться. Так они и распрощались на долгий период, сами тогда ещё не зная, что не увидятся несколько месяцев, долгий год. Квартиру Сынхён в Сингапуре снимать не намеревался – только купить, чтобы была собственностью, принадлежала им с Элин, могла достаться по наследству их потомству. Фантазия о большеглазой дочери с двумя хвостиками, украшенными пышными бантиками, не отпускала молодого бизнесмена, и он стал как-то скрупулезнее и педантичнее относиться к делам, нет-нет да воображая, каким щедрым, богатым, всемогущим отцом мог бы быть, вводя собственное дитя в эту сложную и порой устрашающую жизнь, но безопасную для девчушки, потому что у её родителя – Чхве Сынхёна, всё будет схвачено и продумано. Для этого и стоило потрудиться, перестраховывая каждый шаг, удостоверяясь, что фундамент прочен и не пошатнётся здание, стоящее на нём. Примерно в это же время Сынхён и начал жалеть, что пошёл нелегальным путём, связавшись с сингами. Всем было известно, что за услуги или даже неравностатусное сотрудничество бандитские группировки требуют наград, дани, податей. Конечно, к моменту заведения детей необходимо будет избавиться от этой связи, от этого преступного ручательства. Но в первые месяцы всё шло как будто бы гладко и без претензий с обеих сторон. Сынхён смог себе позволить крупный кредит и сделал первый взнос за квартиру, куда сразу же переселил Элин, а с ней вселился туда и сам. До этого, пока она ещё завершала их дела в Шэньчжэне, управляя сбором вещей, он останавливался в недорогих отелях, приезжая в Сингапур, но пришла пора завестись гнезду, и оно было создано. Сынхён позволил распоряжаться ремонтом и благоустройством жене, попросив себе только длинный коридор, из которого пожелал устроить маленькую галерею современного искусства. Элин взялась за спальню и гостиную, макетами и образцами предполагая сделать французские покои королей и дворян в стиле рококо, барокко, ампир. Их квартира обещала стать пространством контрастов, пересечением эпох, полем битвы между классицизмом и модернизмом, где в равной схватке они будут сталкиваться, но оставаться на прежних позициях. Чтобы окончательно оплатить квартиру, и при этом жить на широкую ногу, не отказывая себе ни в чём, Сынхёну пришлось погрузиться в работу и бизнес по самые уши. Он допоздна разъезжал по встречам в офисах, по портам, выгружающим товар, и государственным учреждениям, где не исчезала необходимость договариваться. Часто его сопровождал кто-нибудь из сингов, два-три раза в месяц нужно было давать им отчёт о своей деятельности. Конечно, это не выглядело как подача декларации, где с бухгалтерской достоверностью открывались доходы налогоплательщика. Скорее отчёт принимал вид неформальной встречи, во время которой попробуй солгать – проверка счетов всё равно была доступна боссу мафии. Сынхён не растерял и своей биржевой хватки, накопив опыта и став более сообразительным по этой части. Он созванивался с Йесоном и другими первоклассными финансистами, понимающими на рынке валют, ценных бумаг и недвижимости, советовался и продолжал зарабатывать состояние. Но чем больше у него получалось, тем требовательнее становились синги, видевшие, как отлично всё выходило у Сынхёна, на формирование каких денежных потоков он способен. В нём стали заинтересованы, но лишь как в насосе, качающем ресурсы из других стран, привлекающем новые капиталы. Мужчина старался не придавать этому значения и не замечать иногда откровенное присвоение того, что должно было принадлежать ему. Ему нечего было противопоставить, он всего лишь трейдер без солидных связей, без «крыши», роль которой как раз и исполняли синги, но исполняли тиранично, как феодалы, позволяя наглые повадки по отношению к вассалу. Прошедшее в Сингапуре Гран-при Формулы 1, великолепная ночная автогонка с миллионными ставками, спонсорскими деньгами, возможностью их отмывания на устроении мероприятия, за ним последовало пятидесятилетие независимого Сингапура – фестиваль, карнавал событий! Доллары текли золотой рекой, били фонтаном, но Сынхён не видел сильной прибавки на своих банковских счетах. Переводить суммы в независимые банки ему не разрешали синги, а в зависимых они с лёгкостью снимали процент, который считали причитающимся им. В этот период настоящим спасением и утешением для Сынхёна был брак и Элин, всегда встречавшая его с тёплой улыбкой и добрым словом, во сколько бы он ни вернулся и в каком бы настроении ни был. Нервы накалялись, и собственная несостоятельность в сфере бизнеса казалась ему неподъёмной, колоссальной. Будто бы снова не хватало храбрости для риска, но как рисковать и чем? Лезть на рожон и получить пулю от сингов? Должен был быть выход, но он не находился. Тяжёлый осадок ложился на душу от того, что он не рассказывал жене обо всех своих делах, но он зашёл слишком далеко, чтобы начать признаваться, в таком случае Элин лучше до конца и не знать, во что он впутался. Денег им хватало, кредит за квартиру выплачивался, хоть и не так быстро, как хотелось бы, а потребности молодой жены были самыми скромными и обычными, никаких дизайнерских платьев и изысканных кушаний в ресторанах ежевечерне она не вымогала. О детях пока что не вспоминали, Сынхён был убеждён, что в первую очередь надо разобраться со своим будущим, выкупить квартиру до конца, посмотреть, к чему приведут взаимоотношения с сингами, кто знает, может, и из Сингапура придётся однажды съехать? Не хотелось. Маленькое государство покорило Сынхёна своим удобством, своей чистотой, красотой и солидностью. Ему нравился этот уголок мира, распахнутый всем сторонам света, и в то же время такой самобытный, давший отпор соседним крупным державам. Чаша стала переполняться, когда синги без спроса и предупреждений перевели на имя одного из своих людей два процента акций крупной торговой компании, которые Сынхён замысловатыми операциями, вложением денег и умелыми дипломатическими и мошенническими манёврами приобрёл полгода назад. Ему стало окончательно ясно, что в преступном мире считаются только с силой, и никогда с умом. Можно было быть каким угодно гением, но останешься ни с чем, если сжимаешься от грозящего тебе кулака. А так и было, что Сынхён мог сказать толпе людей с оружием, против которой был один? Он обратился в Сингапурский международный арбитражный центр, чтобы отсудить своё – лишнего и чужого не надо, - в центр, славившийся справедливостью и непредвзятостью. Сюда обращались даже европейские фирмы и организации, чтобы добиться правды в решении финансовых вопросов, но Сынхёну намекнули, что всё это работает со многими, но не местными, связанными с сингами. Подопечные мафии принадлежат только мафии. Сынхён решился было дойти до министра юстиции Сингапура, но бандиты, прознавшие о его похождениях по инстанциям, пригрозили расправой, что оборвало надежды на законный и мирный исход. Отношения с преступниками разладились, приняв чуть ли не откровенно вражеский вид. Развивать проекты дальше смысла не было, всё равно они станут работать не на их разработчика. Сынхён надеялся за год преуспеть и приобрести так много, а итогом становилась ползущая стабильность. Это приводило в уныние, и день через день он приходил домой с бутылкой вина, которую печалившаяся заодно с мужем Элин распивала с ним на двоих, боясь, как бы от целых бутылок Сынхён не спился. Запрещать ему она и не думала, беспокоясь и видя, что алкоголь снимает раздражительность и усталость с плеч супруга. До шампанского, привезённого из Франции, они на годовщину не дошли, посчитав, что подождут следующей, более радостной. В Париж повторить поездку не получилось, вопреки желанию и имевшимся ещё несколько месяцев назад планам. Сынхён не представлял уже, как покинет Сингапур, чтобы его не оставили с носом окончательно. Казалось, отлучись ненадолго, и вернёшься к вычищенному без остатка имуществу, как после конфискации по суду. На что способны синги? Кто бы знал! Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, мафия способна на любые подлости и гадости, не соотносимые с человеческой моралью, если вопрос касается денег. Именно в этот момент в жизни Сынхёна снова появился Дракон. О нём доходили разрозненные слухи, необоснованные сплетни. Кто-то говорил, что Квон Джиён вертится на Филиппинах, кто-то, что он связался с японцами. Информация о японцах была самой частой, но никто толком не знал от и до, что же в действительности делал Дракон весь этот год. Вспоминая потом этот сиротливый и ущербный две тысячи пятнадцатый, Джиён и сам бы не ответил и не перечислил всё, чем он занимался. Оказавшись в тату-салоне Наташи, чтобы в безвестности перекантоваться пару деньков, он познакомился там с представителями якудза из клана Ямашита. Набив28ая себе на очередной сессии татуажа зелёную чешую, бандит заинтересовал Джиёна, невольно захотевшего стереть на ком-то другом изображение дракона. Это его знак, его символ! Он единственный дракон! Почему их так любят множить и совать, где ни попадя, по всей Азии! Но ему было не до выпендрёжа, не до выпячивания, с возможностью напороться на неприятности. Дружелюбно и льстиво настолько, чтобы лживость благодушного тона было не распознать, Джиён разболтался с исколотым всеми красками типом без одной фаланги пальца[23] (ага, значит, не безукоризненный подчинённый, косячить умеет!). От него он узнал, что Ямашита набирают силу и хотят захватить когда-нибудь весь Токио под свой контроль, уничтожив другие борёкуданы[24]. - А не нужны ли им люди? – спросил Джиён, и через три дня был в Токио. Японский национализм не давал никому видеть в Джиёне конкурента или опасного игрока, и не напрасно. Все понимали, что за иностранцем, пусть даже корейцем, ни одна преступная семья не пойдёт, но как исполнитель любой вступивший в круг клана участник был полезен. Большинство коренных и преданных членов рода в мечтах о завоевании всего черного рынка и победе над врагами делало ставку на наследника Ямашита – Томохису, молодого человека до того совершенной красоты, что поверить в его принадлежность к криминальному миру Японии было за гранью возможного. Удлиненные чёрные волосы, глубокий взгляд, точёное лицо, не поддающееся точным эпитетам. Назвать его интеллигентным значило бы принизить ту раскованную мужественность, с которой Томохиса его держал, назвать сексуальным – оскорбить аристократическое благородство черт. Среднего роста, стройного телосложения и с мягкими манерами, молодой человек, казалось, зачаровывал даже представителей своего пола. Его родная сестра Рина, как выяснилось, была давней знакомой Наташи, и благодаря этим косвенным связям Джиёну удалось затесаться не в самые последние ряды возле Томохисы. Но руководил пока всем их отец, часто недомогающий, озлобленный и нелюдимый тип, доверяющий половину решений сыну. Вскоре Дракону удалось узнать от человека из санро-кай[25], что на осень планируется нападение на один из крупных борёкуданов. Готовились к этому, покупая членов других семей и поглощая в себя мелкие хангурэ[26]. Джиён пошёл к Томохисе и рассказал, что и от кого стало ему известно. Трепач был убит, а Джиён приближен. Кое-что проклёвывалось в яснеющем будущем, но Джиёну на самом деле не нужна была Япония, он не знал, как ею владеть и управлять, не понимал до конца этой страны и не находил в ней ничего соблазнительного, кроме женщин, активно посещая кварталы развлечений. Что ему было нужно – так это поддержка и союзники, которые помогли бы встать на ноги, вернуть утерянное и отомстить коварным китайцам. За одной из трапез, Томохиса как-то поделился, что среди Ямашита живёт легенда о сокровищах его прадеда, генерала Ямашиты[27], якобы вывезшего из Юго-Восточной Азии сундуки с драгоценностями и закопавшего их на неких позабытых-позаброшенных землях Филиппин. Где-то валялась семейная реликвия – клочок с чем-то вроде шифра, который никто не мог разобрать, якобы относящегося к месту клада. Джиён послушал, как басню перед сном, но не выбросил её из головы. Задумавшись, он заинтересовался покойным генералом, почитал в интернете подробности его биографии, среди фактов которой наткнулся на захват Сингапура в 1942 году. Что-то внутри Джиёна откликнулось на прочитанные строки, будто заговорило само, сообщаясь с прошлым. Он начал искать дополнительные статьи и собирать более цельную картину давних событий. Всего за одну неделю, в середине февраля, семьдесят с лишним лет назад, матёрый японский вояка, командующий 25-й армией, совершил внезапный, непредсказуемый проход через джунгли Малайзии, с той стороны, с которой никто не ожидал, и, десантировавшись через Джохорский пролив, с истощающими снарядами и выдохшимися солдатами, заставил британцев сдать кусок империи. На последнем издыхании, с кончившимися боеприпасами и горючим, не имея подкрепления, исчерпав все мыслимые возможности, Ямашита продолжал создавать видимость опасности, чем вынудил противника капитулировать, не разоблачённый, что у него за душой уже ничего нет, и Сингапур мог бы устоять, продержись британцы стойко хотя бы парочку дней. Но они, деморализованные и безутешные в окружении враждебной армии, и представить себе не могли, как прогадали, подняв белый флаг. Насилие, грабежи и убийства, свойственные японским военным в периоды войны в форме какой-то особой жестокости, бездушности и остервенелости, рождённых из сверхдавления традиционного общества, сотканного из запретов и соблюдения нравственного облика при любых условиях – всё это прокатилось за месяц по захваченной территории. Сингапур вздрогнул под властью японцев, а Ямашита вскоре покинул его, переведённый на другой фронт, неизвестно, как много увозя в багаже. Сингапур. Джиёну показалось это знаменательным совпадением, ведь именно туда перебрался его товарищ Сынхён. Не слишком ли многое сходится в том городе-государстве? Удивительная история, что его можно заграбастать всего за семь дней! Это вдохновляло и толкало вперёд, дёргало авантюрную жилу Дракона, но он понимал, что ещё не готов, пока не достоин Сингапура, ему нужны деньги, помощь, силы. И он попросил у Томохисы копию того шифра. Наследник клана понимающе посмеялся, дивясь наивному мечтательству казавшегося циничным и приземлённым мужчины, но копию сделал и вручил своему знакомому. - Уже многие искали, но удача никому не улыбнулась, - сказал он. - То другие, - пожал плечами Джиён, - а драконы чувствуют золото. Началась новая беготня. Ему нужна была команда отчаянных ребят, которые бы повелись на запах наживы, при этом соглашаясь перебиваться в походных условиях. Сразу же отозвался Дэсон, один из троих людей, сохранивших верность, когда они бежали из Шэньчжэня. За подкреплением пришлось обращаться к Тэяну, у того всегда находились охотники за головами, или чем угодно, что требовалось добыть. К тому же, на него всё ещё работал умелый хакер, который мог бы попытаться разгадать шифр на клочке бумаги от Томохисы. Эти люди, шарящие в кодах программирования, иногда удивляют и другими открытиями. Джиён искал разнообразных дешифровщиков, всех сортов и степеней, бывших военных специалистов, египтологов, уфологов, в конце концов – всех, кто мог что-то понять в загадочных закорючках. Пока шли попытки вычислить местонахождение клада, этим заинтересовался Тэкён, когда-то уже помогавший в захвате власти снайпер и опытный боец, косая сажень в плечах, снова вызвавшийся поехать с Джиёном и Дэсоном. Вместе со специалистом по созданию искусственных языков, лингвистом и филологом, прибыл из банды Джокера ещё один человек – Кикван, снарядившись в эту безумную компанию искателей сокровищ. Все они питали голым энтузиазмом свои чаяния. Но время шло, а готового результата не было. Джиёну некогда было ждать, ему нужно было успеть до определенного момента и он, получив начальные расшифрованные приметы захоронения груза генерала Ямашиты, с тремя помощниками улетел на Филиппины, положившись на везение и интуицию. Там они наняли двух рабочих с лопатами, предполагая, что рыскать и копать придётся много и долго. И не ошиблись. Следующие полтора месяца, вторую половину лета, Джиён чувствовал себя проклятым ветераном вьетнамской войны, до конца жизни не находя объяснения тому, как не сдох тогда, как они с остальными головорезами не прикончили друг друга там же, перерезав горло или всадив десяток пуль в спины без глушителя в непроглядной чаще без единого человека на мили вокруг. Как угораздило его, приверженца разума и рассудительности, поддаться очарованию пожелтевшей бумажки, ничего не обещавшей и не гарантировавшей? Это был первый поступок в его судьбе, не связанный с тщательно взвешенным, рациональным решением. Побуждение романтизирующего юнца – не меньше! Жара, тропики, вездесущие насекомые, змеи, заросшие леса на гористой местности, удушающая влажность, обеды из котелка, консервы и сушеное мясо, липкий пот и палящее, даже сквозь зелень деревьев, солнце, из-за которого у всех на шеях болтались платки, чтобы вытирать лица, затылки и шеи. Есть редко когда хотелось, хватало самой малости, чтобы насытиться в такую погоду. А вот пить – да, пили ведрами, а к ночи ближе исключительно спиртное. Напивались, шутили, похабничали, уползали в свои палатки, изредка срывая труды следующего дня, потому что никто не был в состоянии искать что-либо с головной болью и тошнотой. Чем дольше проводили в лесах времени, тем чаще думали о женщинах, а не об искомом. Джиён злился на задержки и промедление, но ничего не говорил. Ему нужны были эти люди, он не мог поругаться с ними. Под конец августа случилось немыслимое, во что уже и не верилось. Они отыскали пять здоровенных металлических контейнеров времен Второй Мировой. И как отыскали? Копящаяся внутри Джиёна ярость от безрезультатности обострила нюх, распахнула объятья наитию, расчистившему его взор, и он точно знал, куда нужно передвинуться. Точно сам мог прятать здесь когда-то что-то. Он слишком много прочёл о генерале Ямашита, готовясь к поездке, в чём-то понял логику этого человека, или, по крайней мере, хотел её понять. И это дало плоды. На месте вскрыли один из контейнеров и ахнули, убедившись, что нашли то самое, или часть того самого: изнутри просияли золотые украшения, музейные экспонаты, украденные из дворцов и особняков ЮгоВосточных государств Азии ценности, фамильные кольца и ожерелья, серебряная посуда, китайский фарфор, чудом не разбившийся во время перевозки сюда, какие-то архивы, устаревшие деньги, статуэтки и шкатулки, инкрустированные слоновой костью, монеты из золота. Перевозить в таком виде находку с Филиппин куда-либо не представлялось возможным, всё нужно было как-то укладывать и отправлять незаметной контрабандой. Потому вскрыли все ящики. Рабочих убили там же, закопав вместо сокровищ. Оставшиеся четверо искоса поглядывали друг на друга, не появится ли ктото среди них, кто захочет забрать всё себе? Но когда Джиён заявил, что всё это нужно доставить Ямашите, мужчины опешили. - Какого чёрта? – бросил Тэкён, поглаживая винтовку. - А такого. Ты собрался расплачиваться в универмагах золотом, Джек Воробей? Сомневаюсь. Каждому из нас эти цацки только создадут проблемы, с их разгрузкой, оценкой, продажей. В любом случае продешевим, потому что ничего в них не понимаем, а услуги оценщика – отдельная статья расходов. Я предлагаю отдать всё Ямашите, заручиться его поддержкой и, с его помощью, завоевать себе жирную долю бизнеса в другом месте, приобретя постоянный доход, а не устраивая разовые торги. Неизвестно почему, но все в результате согласились. Возможно, никто действительно не ощущал в себе сил и желания бродить по черному рынку и договариваться с покупателями, любителями редких вещиц. Джиён же, послеживая за спешной, но осторожной упаковкой разрытого клада, думал о том, что маловато всего этого для тех масштабов воровства, какие производила японская армия. Наверняка где-то существует ещё часть. Просматривая попадающиеся среди предметов роскоши архивы, Джиён наткнулся на очередную схему, уже больше смахивающую на карту, ничего в ней не понял, но, сложив многократно, сунул за пазуху. Отец Томохисы и Рины изумлённо глядел на доставленные ему антиквариаты, не веря своим глазам и – ещё больше – не веря честности Джиёна, не забравшего себе ничего. Хотя, кто может знать точно? И всё-таки, будь он корыстным обманщиком, разве стал бы привозить добычу её истинному хозяину? Конечно, Ямашита считал это своей собственностью по праву наследования от деда, потому что найти, кому это всё принадлежало до его разбойных грабежей уже вряд ли возможно. - Что ты хочешь за это? – спросил якудза. Джиён, закурив, пожал плечами: - Чтобы вы послушались одного моего совета. Томохиса за спиной отца прищурил свои проницательные вишнёвые глаза, блещущие великолепием утончённой красоты. Старший Ямашита сказал: - Я слушаю тебя. Дракон отговорил их начинать открытую войну с другими борёкуданами. Оставалась неделя до съезда оябунов[28] в Кобе, в штаб-квартире Ямагути-гуми[29]. «Разделяй и властвуй» - шепнул заветную формулу Джиён, предлагая перессорить и внести разлад в отношения бандитов. Предложение было принято без длительного рассмотрения. В нём проглядывалась очевидная выгода, если оно реализуется, ну, а если ничего не выйдет, то перейти в атаку всегда успеется. Они принялись за исполнение. Через проституток, продажных и подкупленных людей, подосланных интриганов, несколько дней под руководством Ямашита и Дракона дёргались нити связей группировок, оговаривались и оклеветывались их руководители, обвинялись в предательствах, заговорах; совершались хищения и кражи, на месте которых оставлялись неоспоримые улики о причастности той или иной якудза, по тому же принципу устраивались дебоши и стычки, нападения в тёмных задворках Токио, Киото, Кобе. Ямашита были в стороне. В первой декаде сентября пришло известие, что в бандах на собрании в Нада[30] произошёл раздрай, не находя общий язык, многие боссы переругались, синдикат Ямагути-гуми раскололся, из клана вышло более пяти тысяч человек[31]. Гангстеры метались между главарями, искали пристанище, некоторые добегали и до Ямашита, организованная преступность ослабла, ею занялась полиция, пользуясь возникшей шумихой как поводом для арестов, да и истончившаяся взаимная поддержка группировок давала правоохранительным органам преимущества. Организованная преступность отмирала. Старая. А молодая ещё о себе толком и не заявляла. - Вот так отметили столетие, - ухмыльнулся Томохиса, получая всё новые и новые подробности произошедшего. Рядом с ним стоял Джиён, наслаждаясь удачно провернутым дельцем. – Я уже несколько лет куромаку[32] моего родителя, но, похоже, у меня появился собственный куромаку, друг мой? - Я? Да нет, я персоналия куда более скромная, - куря, Джиён неприкрыто прибеднялся. Японский он понимал, но предпочитал делать вид, что очень трудно ему это даётся, хотя отвечал из уважения к хозяину дома всё же на плоховатом японском. Томохиса старался говорить на корейском, который знал сносно. - Я вижу, что на этот раз ты всё-таки что-то попросишь. - Это так. - Говори. – Джиён не стал мяться: - Мне нужно оружие, мне нужны люди, и немного денег. - На кого ты хочешь напасть? - На китайцев. Есть кое-какие старые счёты, - улыбнулся Дракон. Хотя он не считал их старыми, не прошло ещё и года, как триада опрокинула его, отдав завоеванные с трудом районы юньнаньцам и синьцзянцам. Но против гонконгской триады он всё ещё не может идти, даже при поддержке Ямашита. Им ещё самим расти и расти. Однако мелкое пакостничество под самым носом никто не отменял. С чего-то же начинать нужно? И опять, и снова, и вновь суета, суматоха, беготня, подготовка, разработка плана, проверка людей, звонки, подкупы, договорённости. Джиён в понедельник был в Токио, в среду на Чеджу, пожимая руку Джокеру, в четверг пил пиво с Тэяном в Сеуле, в пятницу знакомился с кем-нибудь влиятельным в Маниле или на Хайнане, а вечером субботы или воскресенья замыкал круг, возвращаясь в Токио. Он готовил поистине пиратское дело, с налётом на кораблях, не парусных, и не под флагом с Весёлым Роджером, но всё же, с высадкой на берег, с ночной резнёй. Многие отозвались, поверив в чуйку Дракона после его чудесно выполненной на Филиппинах задачи. Тэкён и Дэсон по-прежнему оставались с ним, причём первый даже забывал о награде и оплате, так его увлекали сами идеи Джиёна. Второй же методично исполнял всё ради дальнейшего – богатств и власти, которые рассчитывал получить в тени Дракона. Какую из двух группировок уничтожить Джиёну было всё равно. Он подбросил монетку, и выпало на синьцзянцев. Около пятидесяти людей Ямашита, три десятка головорезов Тэяна, двадцать с небольшим бандитов Джокера, ещё кое-какие авантюристы и неприкаянные души, всего под полторы сотни. Проникнув в районы Шэньчжэня, выкупленные у триады Синьцзянем, укрытая темнотой и призвавшая в помощницы неожиданность, разноперая масса вооруженных гангстеров совершила чистку, пристрелив или вырезав всех, кто не успел бежать или спрятаться. Территория была отвоевана, и на следующий день, при свете солнца, Гонконг очумел от наглости скопища уголовников, шаставших неподалёку. И даже притих, размышляя, как быть дальше? Но Джиёну не хотелось воевать. Он ещё не знал, как отблагодарить Микки за спасение своей жизни – убить его или помиловать? Поэтому Дракон вызвал юньнаньцев и по праву завоевателя продал им все только что приобретённые районы. Триада хотела разделять и властвовать? А вот им финт ушами, всё, что занимал прежде он – Квон Джиён, теперь в руках юньнаньцев, а их основные силы неподалёку, провинция-то считай соседняя, кто тронет – прилетят «заоблачные»[33] коршуны покрупнее. Джиён приобрёл союзников, нажил врагов, заручился поддержкой, заслужил авторитет, зависть, почтение, ненависть, получил огромные деньги из Юньнани, встретил Новый год в размышлениях о том, как же, всё-таки, по примеру генерала Ямашита, овладеть Сингапуром, не развязав Третью Мировую? Спору нет, фон бы для такой маленькой операции по захвату был бы хороший, особенно если бы столкнулись Штаты, Россия и Китай, никто бы и не посмотрел, как непритязательный Дракончик гнездится в Сингапуре, но что-то подсказывало, что и ему бы потом отвесили пенделя. Поэтому придётся довольствоваться мирной обстановкой. Значит, нужно применить хитрость. Начать очередные подкупы, узнать рейсы грузовых суден, на которых можно подвезти и высадить верных людей, хорошенько просмотреть маршруты и уязвимые места побережья. Кто мог помочь в этом всём? Сынхён! Наверняка он уже освоился там, многое изучил, сможет порекомендовать кого-нибудь и чтонибудь. Джиён набрал его номер и дождался, когда товарищ ответит. - Да? - Привет, как жизнь семейная, трудоголик? – посмеялся Дракон, дымя в микрофон трубки. - Всё хорошо, как сам? Давно тебя не слышал. - Дела были, завертелся… Может, скоро и услышишь что-нибудь. - Начередил чего? – ухмыльнулся Сынхён. - Вроде того… Слушай, я чего звоню. Мне нужна кое-какая помощь, могу я к тебе обратиться? - Джиён, ты даже не представляешь, как ты вовремя! – с каким-то вздохом облегчения произнёс бизнесмен. – Мне сейчас тоже нужна твоя помощь и, надеюсь, мы сумеем друг другу помочь. Стоит ли говорить о том, что семьдесят четыре года спустя после изгнания британцев из Сингапура, также в феврале, оттуда были почти полностью изгнаны синги, состоявшие из индусов, китайцев и местного, малазийского населения? Конечно, бежали они, те, кто успел и спасся, не на другой край света, а в Куала-Лумпур, в Индонезию, на Филиппины, в Бруней, не так далеко, в ближайшие государства, затаивая ненависть и теша себя мыслями о мести. Синги объединялись на других берегах, сочиняли реваншистские стратегии, иногда пытались нападать и отбивать своё обратно, но всё было тщетно. Борьба с Драконом, угасающая и затихающая, длилась ещё год, но так и не принесла никаких результатов. Отдельные осколки прежних сингов рассеялись по Азии, растворившись в толпе.
Что хуже влияет на человека – проблемы или беззаботность? На этот вопрос никогда не будет однозначного ответа, не только потому, что люди разные, и проблемы тоже, но и потому, что всякое ухудшение своеобразно, не сопоставимо с другим, и оценить, к примеру, кто более аморален, наркоман или проститутка, не всегда возможно. Элин сумела перебороть тягу Сынхёна к выпивке, когда у него были сложные времена, более того, не выдерживая давления обстоятельств, он всё-таки рассказал ей, в чём дело, и не получил от неё ни укоров, ни обвинений. Жена поддерживала его, успокаивала, и отругала единственный раз, когда он набрался, после чего, собственно, он и перестал это делать. - Я хочу, чтобы ты был сильным! – на повышенных тонах говорила она. – Ты и есть сильный, Сынхён! Прекрати вечно уползать в воображаемую ракушку, создавать себе воздушные замки с невесомыми стенами, за которыми будто бы можно скрыться! Нужно смотреть в лицо неприятностям, в этом нет ничего плохого! Трудности закаляют, любимый, пойми ты это, не сдавайся, имей терпение, упорство!
Сынхён почувствовал, как на самом деле мужает и крепчает, и только потом, время от времени, задумывался над тем, что источник его сил – это Элин. Она для него была всем, готовая проходить огонь и воду, она понимала его, принимала и утешала. Она сумела наладить их жизнь даже тогда, когда синги изводили своим гадким коварством и вымогательством. И вот, когда их быт наладился, появился Дракон, выкинувший распоясавшуюся мафию вон, и маятник качнулся в противоположную сторону. Спина, долго нёсшая тяжёлый груз, избавляясь от него, медленно разгибается, но чувствует себя намного лучше той, которая никогда тяжестей не носила. Освобождённая спина ощущает свободу, свободная её не осознаёт. Так и Сынхён, лишённый опеки и надзора бандитов (если не считать своего внедрения в новую группировку драконов, в которой занимал уже совсем не подчинённую должность), пружиной на взводе завертелся с проектами, неделями лежавшими в ящиках. Мир открылся заново, возможности и перспективы захватывали, кружили голову, пьянили. Они с Джиёном, совсем как когда-то в Шэньчжэне, сочиняли, выдумывали, вкладывали деньги, теперь уже полноценные хозяева своих жизней. Обоим казалось, что им подвластно абсолютно всё. Дракон не стал останавливаться на достижениях сингов, он начал перетягивание каната с правительством, постепенно выигрывая, он сменял чиновников и министров, ставя на их места податливых людей, он вербовал в обязательном порядке в драконы каждого, кто хотел что-то значить в Сингапуре и зарабатывать в нём деньги; в ход шли шантаж, угрозы, нешуточные расправы. Джиён демонстрировал свои силы, запугивал, заставлял бояться. Сам он обрастал невероятными мифами после Филиппин и Японии, ему стали приписывать сверхъестественный дар, всемогущество, неуязвимость. Это не только льстило, но и играло на руку. Дракон развернул нелегальный бизнес широким потоком, вытащил из подвалов и жалких лачуг бордели, отвёл под них специальные заведения и площадки. Разрешил любое спиртное и наркотики в клубах, если с этого перепадало ему. Джокер поставлял дурманящие, психотропные и обдалбывающие вещества любого качества. Однажды столкнувшись с арабской работорговлей, Джиён тотчас перенял эту идею, не видя в ней ничего зазорного. Стоило этим заняться, как спрос оказался велик. Его не интересовало, куда, зачем и для чего нужны люди, он находил их, похищал и продавал. В безнадзорных иммигрантах недостатка не было. Предатели в драконах, попервости обнаруживавшиеся регулярно, шли либо в укрепление бетона костями, либо на органы. Тайны из этого Джиён не делал, чтобы все понимали, чем рискуют. Элин никогда бы не подумала, что однажды будет рада Джиёну, но сразу после его возвращения в их жизнь так и было. Сынхён расслабился, с него сняли загнанность и обреченность, как порчу, у него больше не опускались руки – он переполнялся оптимизмом, кипевшим в нём, светился, тормошился. Весна напомнила девушке первый месяц после свадьбы; они вновь были беззаветно и безоглядно счастливы. Но постепенно всё стало туманиться и уплывать из рук, а точнее – Сынхён стал отдаляться, виться возле Джиёна сутками, наслаждаясь статусом. Он был заместитель главы преступного мира, его советником, помощником. Деньги и богатства манили, примагничивали всё сильнее, а с ними и развлечения, тусовки, хмельные компании, в которые попадали и женщины. Иногда Элин переставала знать, где в данный момент супруг, и как скоро он вернётся? Беззаботность и отсутствие напряжения ужалили Сынхёна ядом развращенности, тем более рядом с ним был пример для подражания, соратник, собутыльник и соучастник всех гулянок, Квон Джиён, приглашающий, угашающий, дарующий. Немного держа себя в узде на начальных этапах, они потихоньку ослабляли эту узду, срываясь, пускаясь во все тяжкие. Им не было ещё тридцати, а им под ноги легло целое государство! Хотелось попробовать всё. Пусть не сразу, но всё. Джиён сменял любовниц каждую ночь. Будучи постоянно рядом с ним, Сынхён едва удерживался от такого же образа жизни, постоянно храня в мыслях Элин, возведенную на пьедестал, которую продолжал любить, но… Соблазны, другие условия, другие ощущения, осознание безнаказанности, того, что всё происходит по твоей указке, даже знает кто-то что-то только потому, что ты разрешаешь или не разрешаешь. Джиён не подбивал друга на измену, но то, как он себя вёл, искушало Сынхёна без слов. Легкодоступные девицы, на любой вкус, отдающиеся по щелчку, выделывающие такое, о чём в супружеской постели и не додумаешься! Элин, светлая и чистая Элин, верная, добрая и ласковая, на какой-то миг, под воздействием спиртного, веселья и пошлой атмосферы ночного клуба, поблекла, скрылась за горизонтом и уступила место порочному желанию. Сексапильная стриптизёрша, задирающая ногу ровной вертикалью, увела Сынхёна в отдельные апартаменты. Утром было стыдно, совестно и противно от себя самого. Сынхён толком и не помнил тех ощущений, что так хотел получить, чтобы удовлетворить своё любопытство. Нужно было возвращаться домой, но как? Он впервые не вернулся туда ночевать. В телефоне два непринятых от жены. Она никогда не была истерично-настойчивой. Могла разок позвонить кому-то другому из тех, с кем Сынхён проводил время, убедиться, что с ним ничего не случилось, и больше напрасно не названивать. Но ему всё равно было жутко стыдно, до горечи и боли. Разовое удовольствие обернулось чувством мерзости. Он хорошо помнил объятья Элин, её запах, её кожу, её прерывистые стоны – это всё дарило ему несравнимое ни с чем наслаждение, а что было ночью? И не вспомнить толком. Заехав за цветами – на воре и шапка горит – Сынхён поднялся в их квартиру и открыл дверь. С порога необъяснимо ощущалось, что здесь не ложились спать. Трусливо и с опаской, мужчина прошёл в спальню, но Элин там не было. В зале тоже. Он нашёл её на кухне, помешивающей сахар в остывшем, час назад налитом кофе. Лицо её было мокрым от слёз, но не покрасневшим. Она перевела взгляд на мужа, и сразу же, за секунду поняла всё. То, что она и подозревала, произошло. Сынхён упал перед ней на колени, положив на них цветы, и чуть не заплакал сам. - Элин, прости, умоляю тебя, прости… мы слишком напились, я очень много выпил… я был абсолютно пьян! – Он перешёл на французский, объясняясь в любви, извиняясь и говоря о том, что Элин единственная, кто нужен ему. Она поднялась, поставила цветы в вазу, прошла в спальню. Сынхён догнал её фактически в той же позе, ползая на коленях. Жена одевалась. – Куда ты? Любимая, родная, милая, любимая, куда ты собираешься? - К отцу, в Шэньчжэнь, - застёгивая пуговицы, сказала Элин. – Кто знает, может, Ючон тоже соберётся разводиться? Конечно, это было бравадой. Хоть она и улетела на самом деле к отцу, но о том, чтобы найти другого мужчину или бросить Сынхёна, ей не думалось. Она сказала самые жестокие слова, на какие была способна, впрочем, развод, как компенсация за поруганную честь, всё-таки проскользнул в голове. Но господин Ли не узнал о происшедшем, при нём дочь не плакала, разбираясь со своими чувствами в одиночестве, не отвечая на звонки мужа и его сообщения, которыми он забрасывал её, называя себя последними ругательствами, раскаиваясь, умоляя простить. Элин продержалась две недели и, как и прежде, слабая в единственном месте – в своей любви к Сынхёну, и сильная тем же, полетела обратно, в Сингапур. На пустой стене в зале, куда они никак не могли придумать декоративного решения, образовался её портрет – подарок с надеждой на перемирие. Сынхён трясущимися руками обнял жену, прижав её к груди и уткнувшись в её волосы. - Прости, Элин, я знаю, мне нет прощения, но я никогда больше не посмею… я не знаю, что на меня нашло! Я люблю тебя, только тебя. Я слабак, я знаю, не удержался, чёрт бы меня побрал! Я буду сильным теперь, правда, я буду ради тебя, ради нас очень сильным!.. - Забудем, Сынхён. Давай забудем? – обретая голос и задавливая в себе суровую обиду, попросила девушка. - Спасибо, Элин, боже, спасибо! Я недостоин тебя, за что Господь послал мне такую жену? – заплакал Сынхён и поцеловал её. За две недели её отсутствия, он твёрдо решил, что если она не ввернётся к нему – он наложит на себя руки. Так начался их третий, и последний период счастья. Подступившая осень принесла Элин лёгкие недомогания. У неё холодели руки, и Сынхён удивлялся, как она может мёрзнуть в жарком Сингапуре? Он, смеясь, брал её ладони в свои, согревал дыханием. Шёл октябрь, Элин стала утомляться и чувствовать себя хворой, как при первичной стадии простуды, но, померив температуру, обнаружила, что та ниже тридцати шести градусов. Она мерила её в течение недели, но температура не сдвигалась с места. Девушка купила себе витамины, попыталась делать зарядку по утрам, чтобы разгонять кровь, но спустя несколько дней её стали беспокоить боли в животе. Сынхёну она не стала говорить о плохом самочувствии, а к врачу идти не хотелось. Слабость и усталость могли быть вызваны чем угодно, хоть бы пережитым стрессом! Женское здоровье, оно такое, чуть понервничала, и сплошные болячки. Элин временами казалось, что самочувствие улучшилось, и вроде бы все симптомы отпустили, но через пару дней накатывало снова, и в очередной раз ей было до того плохо, что она почти дошла до вызова скорой помощи. Но сумела отлежаться и приказала себе сходить к врачу. А если это беременность? Боже, от этой мысли замирало сердце, ей хотелось бы обрадовать Сынхёна. Думая о ребёнке, Элин осознавала, что он заставит её окончательно простить мужа и забыть всё дурное, что между ними было. Но радоваться раньше времени не хотелось. В постели, во время занятий любовью, Элин не было хорошо, как прежде, чувствовался какой-то дискомфорт, болезненность, но оттолкнуть Сынхёна она не могла, не хотела, чтобы он принял это близко к сердцу, или полез с расспросами, в чём дело? Месячные не пришли, и Элин, взбодрённая верными признаками будущего материнства, в день второй годовщины свадьбы, с утра, пока Сынхён отлучился по делам, направилась в больницу, сдавать анализы и проходить обследование, чтобы убедиться, что беременность протекает хорошо. Сынхён тем временем возвратился домой, немного удивившись отсутствию супруги. Он купил огромный букет белоснежных роз. В Сингапуре нет снега, поэтому пусть вместо него белым покрывалом лягут цветы. Заказав в ресторане праздничный обед, он стал ждать Элин, вытащив ту самую бутылку шампанского из Франции. Но она всё не шла и не шла. Часы тикали, минуты тянулись, ожидание печалило. Боевой настрой то снижался, то опять взлетал. Сынхёну не хотелось растерять той энергии, с которой он приготовился поздравлять жену с порога. Наконец, ключ в замочной скважине повернулся. Уже босая и скидывающая с себя шёлковый шарфик, Элин появилась из прихожей. Пока она разувалась, муж успел сорвать фольгу с горлышка бутылки и застыть с ней напротив входа, раскручивая мюзле. Они встретились глазами. Взгляд Элин лихорадочно блестел, губы её дрожали в улыбке, напоминающей радугу после дождя – будто за этой улыбкой прятались слёзы, или предшествовали ей? Сынхён замер, ожидая, когда Элин заметит охапку цветов возле него, но она будто никуда не смотрела. - Драгоценная и любимая жена… - начал он, приподнимая шампанское. - Сынхён, у меня новости, - перебила она незнакомым голосом. Он остановил своё поздравление. В её пальцах, дрожавших синхронно с губами, вибрировали какие-то листки. - Да-да? – с предвкушением праздника улыбнулся он. - Я жду ребёнка, - сказала она. Проволока сорвалась, выскочив из пальцев, и пробка вылетела вверх, огласив победным хлопком комнату. – И у меня рак. Бутылка упала на пол, грохнувшись вдребезги, со звоном и громким, ломким звуком разбитого счастья. Шампанское шипящей пеной растеклось между ног супругов.