Главари триады сидели перед Джиёном и Сынхёном в восточном ресторанчике под их собственным покровительством. Кальян, угощения горой – димсам, курица по-пекински, лапша, улитки, карп, десерты, выпивка от пива до байцзю[13] – было всё, но присутствующие вели себя сдержано, обходясь без излишков. - Почему мы должны позволить остаться на побережье именно тебе? – спросил один из боссов, Джеджун. В его узких губах вечно была какая-то жалоба, как у того, на чьей ноге стоит человек, которому нельзя сделать замечание, и хотя на лицо он был красив, усталое и подозрительное выражение как будто говорило о тщетности, бессмысленности и напрасной суетности мира, что наводило на мысли об увядании, угасании и всеобщей смертности. Глядя на Джеджуна Сынхён думал, что тому подошла бы роль демона, питающегося людской энергией. Под стать ему был и другой из триады – Шиа, мелковатый, смазливый и обманчиво улыбающийся. Взгляд его обращался к двум остальным, словно всецело ища их одобрения или решения, но в глазах было полно собственных мыслей, запрятанных и затаённых. Самое приятное впечатление производил третий – Микки. Когда Сынхён с Джиёном приехали, он стоял и курил. Это быстро сблизило его с гостями. «Человек, который курит, - рассуждал Сынхён, - обзавёлся этой привычкой по одной из двух причин: хотел выглядеть взрослее и круче, или слишком нервничал. Если первое, то это хорошо, ему не безразлично мнение общества и людей, и на него возможно повлиять, есть второе, то ещё лучше – эмоциональные и чувствительные люди слабее». Вся триада была старше Сынхёна на год, максимум два, такие же молодые парни, жаждавшие власти, богатства и успеха. Прямая конкуренция, с которой будет сложно. - А почему бы и нет? – улыбнулся Джиён. - Юньнаньцы и синьцзянцы тоже претендуют, - сообщил Шиа с услужливой улыбкой. - Ты готов платить нам столько, сколько мы скажем? - задал прямой вопрос Джеджун. - Я бы предпочёл заранее обговорить точную сумму. - Ты надеешься выторговать то, что будет удобнее тебе? - Я хочу прийти к компромиссу, - подчеркнул Джиён.

- Мы наслышаны, как ты приходишь к компромиссам, - сказал Микки без лживых радостных выражений лица. Просто, резко и прямо. - Там со мной не хотели торговаться, - расстроено и печально опустил глаза Дракон. - Это угроза? – поинтересовался Джеджун. – Ты всерьёз думаешь, что способен сделать что-то, что поможет тебе нас выбить отсюда? - Если бы я так думал, я бы не приехал на переговоры. - Возможно, ты всё равно это напрасно сделал, - взяв бледными пальцами чашку с чаем, он поднёс её к губам, которые даже во время глотка не сильно изменили своей страдальческой, вымученной кривой линии. Джиён посмотрел на часы, не выказывая волнения, но начиная негодовать, почему задерживается его гость? Это заметила и триада. – Обещанный человек точно приедет? - Не могу ответить за него, как за себя, но он обещал, - спокойно сказал Джиён. Сынхён опустил взгляд к тарелке, ковыряясь в димсаме. Ему не всегда удавалось сохранять такое же самообладание, как у друга. Если он начинал сомневаться, то выдавал себя. Однако вскоре заявленный гость появился. Его провели гонконгские гангстеры в эту кабинку, где напряжение прочерчивалось на лицах, стояло в воздухе и дышало каждой минутой, выдыхая её уже мёртвой и непригодной, прошедшей. Джиён привстал, чтобы поздороваться и представить своего знакомого: - Это Джокер. Что ж, теперь можно продолжить беседу. Джокер в представлении не нуждался. Он был самым значительным наркоторговцем на побережье Кореи, островах Японии и даже восточных провинций Китая. Что его связывало с Драконом – никто не знал, тёмное прошлое или общие дела, или шантаж, или братская любовь. Гадать можно было сколько угодно, но важнее был результат: они были компаньонами, и получить выгоду от Джокера триада с лёгкостью могла бы, если бы пошла на уступки Дракону. Неизвестно было, что именно из всего этого выйдет, но в кругах группировок и мафии всегда так, совершаешь сделки, не надеясь ни на что, кроме удачи. Трапеза пошла легче, Микки согласился выпить, к нему присоединились Джокер и Джиён, но в попойку это всё равно не вылилось. Сынхён больше слушал, не участвуя в обсуждении тонкостей и планировании распределения процентов. Он приехал, как поддержка, его бандитские дела не касались. Но если Джиёну дадут пинка, то и его бизнес полетит к черту, поэтому непосредственная заинтересованность имелась. Когда потух кальян и опустошились рюмки, мужчины вышли, обещая подумать и встретиться ещё раз. Триада разъехалась на трёх машинах, Джокер уехал на двух, в первой охрана, во второй - он, Сынхён с Джиёном уселись в одну, где, открыв окно, Сынхён опять закурил. - Как думаешь, согласятся? – спросил он. - Чёрт его знает, - бросил Джиён, газуя. – Но если нет, то я последний раз веду честные переговоры, клянусь тебе! Это все жилы вытягивает. Лучше сразу придумать пиздёж и всех наебать, чем трястись, не зная мыслей в голове напротив. Ты так не считаешь? – поглядел он на откинувшегося в уголок между дверцей и сиденьем друга. Сынхён выдыхал дым, но он залетал обратно, прямо ему в лицо, что совершенно не смущало бизнесмена. - Врать плохо, - шутливо заметил Сынхён. - Разумеется. Да я и весь плохой мальчик, - расплылся Джиён, прибавляя скорости. Они покинули Гонконг, ожидая и надеясь, потому что дальше от них ничего не зависело. И это ужасно выводило из себя Дракона. С каждым днём он всё меньше мог выносить моменты, когда от него ничего не зависело, и когда он чего-то не знал, оставаясь в неведении. После всего пережитого, перестрелок, предательств (от него самого и по отношению к нему – не важно), ранений, он решительно жаждал основательно встать на ноги, обрести почву, владеть собой и своей судьбой, быть хозяином жизни, наводить страх, а не испытывать его. Ему не нравилось, что кто-то смел пугать его, указывать ему, требовать, что кто-то мог велеть ему явиться на переговоры, и отказать было нельзя. Джиёну хотелось лежать, курить, слышать, как надрывается телефон, не поднимать, даже если где-то кого-то убьют без его участия, или наоборот, не убьют без его отмашки, а приговор вынести необходимо срочно, и никак не дозванивающиеся начинают беситься и трястись, а Джиён – продолжать лежать и курить. Ему хотелось вставать не по будильнику, а по желанию, мыться в джакузи и там же пить лучший в мире виски со льдом, наколотым так, что если кубики составить бок к боку, то и лезвие посередине не пройдёт, такие ровные и гладкие будут эти кусочки льда, перфекционистские, не потому, что Джи педант, а потому, что можно будет кого-то ради смеха напрячь делать такие, и бедняга будет потеть, но надрываться, чтобы не получить выговор. Или пулю в лоб, главарям мафии позволительно быть самодурами. А если кто-то захочет его куда-то вызвать, то ему ещё придётся постараться достучаться. Это было бы здорово, стать не просто самостоятельным и неприкосновенным, но недоступным, недостижимым. - Ты домой или ещё куда? – спросил Сынхён, когда они подъезжали к городу, и у Джиёна мечты оборвались на блаженном, невывязанном до конца месте. Пришлось сдуть с себя душистую пенку, завернуться в махровое белоснежное полотенце и выйти к другу на чашечку кофе. - Разве у меня есть здесь дом? – хмыкнул Джиён. – На сменную конспиративную хату, ты хотел сказать? Да, наверное, я туда. А впрочем не знаю, не буду тебе говорить, потому что иначе ты станешь владельцем ценной информации. Сынхён хмыкнул и был вскоре высажен возле дома, где снимал жильё сам. Ночь была влажной и душной, звёзды - яркими и низкими, улица - тихой и жёлтой от фонарей, типичная улица, какую можно увидеть в лентах Вонга Карвая, которого любит смотреть Джиён. По таким стук каблуков летит особенно быстро и звонко, будто вся обувь на ней становится подбита металлическими набойками. С перекинутым через руку пиджаком, носимым для солидности, Сынхён прошелестел по тротуару, мимо мусорных контейнеров, специально приволакивая ногами, избегая того самого стука каблуков. Без единого прохожего он заставлял вздрагивать и переживать, что привлекаешь к себе слишком много внимания. Поднявшись в квартиру, одинокую и ещё более пустую, чем улица, молодой человек бросил пиджак на кресло, разувшись и пройдя в зал. На столике лежала недочитанная вчерашняя газета, а он вытащил из почтового ящика сегодняшнюю. Кинув её сверху, Сынхён вздохнул и сел напротив выключенного телевизора. Стресс, нервы, переживания во время переговоров – это не очень нравилось ему, но вот всё закончилось, и жизнь как будто обессмыслилась на оставшуюся вечность. До очередных проблем и дел. Может быть, Йесон был прав, и риск – это именно то, что нужно каждому мужчине. Иначе к чему идти и о чём думать вот такими вечерами? Вернее, уже ночами. Зачем созданы такие ночи, если в них ничем нельзя заняться и они словно бы ни для чего, как пузырчатый целлофан в коробках с хрупкими вещами или техникой. Он предохраняет от падений, создаёт защиту, барьер, он должен быть вокруг предмета, но когда предмет достают, то целлофан выбрасывают, он вообще ни к чему, выполнил свою функцию и долой. Да и разве выполнял он что-то? Просто был, просто лежал. Сынхён посмотрел на репродукцию «Синего дурака» Кристофера Вула, что висела справа от экрана. Не из алюминия, как оригинал, и намного меньше размером, но ему нравилась эта вершина лингвистической абстракции, как называли её искусствоведы. Поговорить бы с кем-нибудь сейчас. О жизни, об искусстве, о грёбаном Вуле, в конце концов. Просто поговорить. Сынхён подумал о Джиёне, но не стал ему звонить. Была ещё парочка друзей, по работе и общему досугу, земляки, живущие в этом квартале, Джо Сонмин, Сынхо, с которыми можно было посидеть гденибудь, отдохнуть, но сейчас показалось, что они не поняли бы его, что с ними не сложился бы разговор, они остались бы где-то за гранью его духовного поиска. Может быть, что-то внутри хочет женщину? Они более тонкие натуры и наверняка стали бы компанией поприятнее. Но стоило Сынхёну подумать о том, что какая-то женщина будет сидеть возле него, смотреть ему в глаза так, будто он ей должен сто оргазмов, пить вино, оставляя на хрустальном бокале жирную помаду, как во всём этом пробило разрядом пошлости, и сексуальный оттенок заставил отвергнуть вариант женского общества. Разве что Элин… она никогда не смотрела на Сынхёна так, как смотрит большинство девушек, то из-под ресниц, то сквозь горделивое кокетство, то с призывом. И губы Элин никогда ярко не красила, и если бы пришла сюда, то смотрела бы не на него – Сынхён был почти уверен, - а тоже на «Синего дурака», или за окно, или ухватилась бы за газету, наткнувшись глазами на преувеличено скандальный заголовок. Элин всегда была жадной до знаний и любознательной по отношению к жизни, её трудно было представить замершей и выжидающей, крадущейся, как женщины-охотницы. Да, пожалуй, Элин была бы в такие моменты лучшим другом и собеседником, но поздний час… Посмотрев на время, Сынхён вздохнул. Он знал, что девушке вставать утром на работу, в школу, и будить её неприлично. Тем более, она живёт с отцом, и тот всё услышит. Что ж, не в этот раз. А может и ни в какой другой, потому что Элин не создана для ночей, точно так же как и он сам для брака, поэтому пути их расходятся.

* * *

Кондиционер в офисе беззвучно подавал прохладу, купая Сынхёна в комфорте. Он изучал рынок ценных бумаг Сингапура, до сих пор нерешительно взвешивая советы Йесона. Денег ещё поднакопилось, но куда вкладывать ответа не появилось. Сынхён раньше почти ничего не знал о крошечном Сингапуре, поэтому, возможно, недооценивал его перспектив, но увлекшись анализом ситуации, коммерческих возможностей, стал смотреть на мини-государство другими глазами. Там можно было удачно завязаться со всем миром! Ничем не хуже Гонконга, даже в чём-то лучше, потому что всё выглядело более европеизированным, цивилизованным, без грязных толп лимиты и китайцев всех мастей, которые готовы за десять баксов махать ножами и бродить по прибрежным переулкам в просаленных майках, корча из себя невесть что. Сынхёну не нравился городишко, в котором Джиён уже почти отвоевал всю власть. Гонконг – другое дело, но там уже есть свои хозяева. Если с ними удастся договориться и пока остаться тут, для развития и укрепления, то потом, может быть… Сынхён услышал шаги, звук открывающейся двери, но, не успел и моргнуть, едва подняв голову, как перед ним, не спрашивая разрешения, не здороваясь, ничего не говоря, в кабинете образовалась глухая стена гангстеров, в самых напыщенных и дурацких пиджаках, какие он только видел. Но было не до смеха. Люди гонконгской триады заполнили офис, окружив его стол, и в центре стоял Микки, закуривая сигарету. Сынхён чуть было не среагировал самым неуместным требованием: «Можно здесь не курить?» - но слова не ушли с языка, угрём затихшего во рту. На тех гангстерах, что носили пиджаки по фигуре, а не свободные, легко различалась кобура, прячущая пистолеты. Микки посмотрел на Сынхёна, и заговорил первым: - Где Джиён? - Я… не знаю, - сказал бизнесмен. Это было правдой, он не следил за другом и никогда не знал, куда тот может поехать среди дня? - А где его можно найти? – хрипло поинтересовался Микки, потушив сигарету о сувенирную подставку для ручек. Пепел просыпался и внутрь, и на стол. Бычок был положен не глядя, просто так, и оказался на стопке деловых бумаг. - Не знаю, - повторил Сынхён, хотя это уже было ложью. Адрес съёмной квартиры Джиёна он знал, и мог бы назвать несколько баров и мест, где тот любил бывать. Но причины интереса триады были ясны, и Сынхён открестился. На что Микки молча достал пистолет и направил чёрное, бездонное дуло на трейдера. - А так? – Сынхён уставился на направленное прямо ему в голову оружие, и ощутил, как онемели ноги и потекла потом спина, при этом лицо охватил ледяной озноб, а уши заложило. Он весь стал аппаратом из разрозненных частей, в котором каждая хочет спастись или совершить побег, и где-то среди этих ячеек и составляющих единицы человека есть он сам, что-то, что представляет именно его, что пострадает и умрёт, даже если не тронут руки, ноги, туловище. Что же такое есть он сам? В чём обитает то разумное, живое и отвечающее за сознание, без чего биологическая оболочка по имени «Чхве Сынхён» разложится в земле за недолгий срок? Голова закружилась, Сынхён слышал вопрос и понимал, что от него хотят, но никак не мог собраться с мыслями от страха, чтобы принять какое-то решение. Момент был не тем, когда говорят, что вся жизнь пронеслась перед глазами, или тем самым, но Сынхён был какого-то другого склада, и вместо того, чтобы копаться в воспоминаниях и найти в них посмертное утешение, он заполняется бессвязными размышлениями о структуре своего организма. Микки тем временем сказал: - Я не буду перещёлкивать затвор, снимать с предохранителя, делать оттягивающих картинных жестов. Пуля в барабане, на своём месте, предохранитель давно снят, и я даю тебе пять секунд подумать и ответить, где я могу найти Джиёна? Сынхён не мог отвести взгляда от дула. Казалось, его пристрелят, а он так и не сможет издать ни звука. И он действительно не мог, его парализовало, потому что до сих пор, во всех этих грязных и нелегальных делах он оставался в тени, не вмешивался напрямую в разборки, не рисковал жизнью, и вот, погибель нашла его сама. Может ли он сообщить то, что им нужно, чтобы спасти себя? Вряд ли они поблагодарят его и уйдут. Они пристрелят его даже добыв информацию. И Сынхён определился, что не скажет о Джиёне ни слова, они не получат от него никаких адресов. Оставалось надеяться, что и сами не найдут, он же вроде не записывал ничего такого, не оставлял в своих блокнотах? Он не выдаст Джиёна, нет. Они же не станут пытать? Сынхён с некоторой радостью осознал сказанное Микки, что через пять секунд его пристрелят, потому что смерть, краткая боль – наверное, - и исчезновение с этого света показались Сынхёну тем, что он вынесет. То есть, как вынесет? Пережить краткую боль смерти невозможно, от этого умирают, но смерть и выступит спасением, и никаких мук терпеть не придётся. Только бы не заставляли его делать ничего, унижаться и звонить куда-нибудь под тычками и пинками. Солидная смерть – это хорошо, это лучше, чем позорно раздавленная личность. - Три, четыре… - Микки посмотрел в прицел, убеждаясь, что пуля выстрелит в лоб. За спинами гангстеров послышался шорох, кто-то снова открыл дверь. - Сюда нельзя! – крикнул злобный голос одного из прихвостней триады. - Какого чёрта?! – обернулся Микки, опустив пистолет. - Убрать её, шеф? – спросил бандит, поймавший за плечо девушку, протиснувшуюся сквозь плотную ограду из пиджаков, как макароны в пачке набившуюся на десяти квадратных метрах. Сынхён увидел Элин, со спокойным и рассудительным лицом выплывшую к Микки. Стряхнув с плеча чужую ладонь, она недовольно окинула взглядом посмевшего её тронуть, и развернулась к центральным событиям. Несколько мгновений понадобилось Микки, чтобы рассмотреть её и, вздрогнув, спешно засунуть пистолет в кобуру, словно застеснявшись его, как будто это был его половой член, а не оружие. - Элин? – вдруг выдал он. Сынхён удивлено очнулся из того кататонического ступора, в который впал при испуге. - Ючон? – узнала кого-то в гонконгском мафиози и она. – Ну, надо же… - Я… вообще-то, ну… - Микки покосился на своих приближённых, одновременна хотя и не хотя сделать замечание, что он теперь «Микки», крутой авторитет, а не какой-то там Ючон. - Шеф? – ещё раз уточнил один из бандитов, указывая глазами на Элин, убрать её или нет? - Всё в порядке, ребята. - Представляешь, - коснувшись рукава Микки, Элин повернулась к Сынхёну, - мы учились в соседних школах, и жили в одном доме. Наши родители так дружили! Особенно мамы. – Девушка убавила радости в голосе, вспомнив о своей, но повернулась обратно, к Микки. – Как твои родители поживают? Давно от папы о них ничего не слышала. - Всё хорошо. У них всё хорошо, - закивал Микки, рассыпаясь подобно песку, из которого слепили рыцаря в доспехах. Но подул ветер, и оказалось, что песочный рыцарь ненастоящий. Нет никакой брони, грозного вида, меча с тяжелой рукояткой. – Как сама? - Я? О, всё отлично, работаю в школе, папа тут, кстати, трудится, на этаж выше, прямо над нашими головами. А вы с Сынхёном знакомы? – улыбнулась она опять ярче. Элин видела пистолеты, она прекрасно поняла, что тут происходило, но включила такую дурочку, что просто блеск. Сынхён сидел по-прежнему не двигаясь, наблюдая, как ловко эта учительница воспитывает гангстера, давая уроки вежливости и дружелюбия. - Не близко, связаны общими делами, - тихо пробасил Микки. – А ты его знаешь? - Он мой друг, - кивнула Элин. – Лучший друг, мы вместе ходим по воскресеньям на службу, я его учу французскому два-три раза в неделю. Одним словом – не разлей вода, - бросила на Сынхёна предупреждающий взгляд девушка. – А сегодня мы договорились пообедать вместе, и я всё стою и стою, жду и жду его, а он не идёт, и я думаю – надо бы подняться, напомнить, вдруг забыл? А это ты оказывается, Ючон, его задерживаешь. Ну, я надеюсь, вы свои дела решили? - Мы… - Микки оглядел кабинет, своих людей, стол Сынхёна. Обнаружил там бычок и поднял его, спрятав в кулаке. Глядя на самого молодого человека, прямо ему в глаза, как недавно смотрело черное дуло, Микки изрёк: - Мы заедем в другой раз, пожалуй. - И ко мне заглядывай, ладно? Поболтаем, вспомним юность, - попросила Элин. Ючон её юности остановился, отогнав в сторонку гонконгского Микки. Вернее, унося горку песка, из которого тот вылепливался при необходимости. Но что-то в лице Ючона говорило, что в следующий раз он постарается подготовиться получше, и образ будет вылит из бронзы. - Дашь свой телефон? Созвонимся. – И, получив номер, один из предводителей триады покинул офис, а за ним, как павлиний собранный хвост, уже не пушащийся, а поникший и вялый, серо-пыльный на изнаночной стороне, уволоклись прочь гангстеры. Элин опустилась на стул напротив Сынхёна, со вздохом, в который примешался лопнувший звук, освобождённые нервы шумно ушли на отдых. Улыбка с её губ исчезла, она уставилась в какую-то одну точку. Сынхён не менял положения, и продолжал каменно сидеть, видя Элин будто впервые. Они долго молчали, не меньше десяти минут, пока девушка не шевельнула поднявшимися веками, чтобы обнаружить хозяина кабинета всё там же, всё в той же позе. - Ючон ухаживал за мной в старшей школе. На моём выпускном сделал мне предложение, но я отказалась. Он мне нравился, как друг, как брат, но не больше. Я хотела посвятить себя людям, благотворительности, детям, помогать нуждающимся, а он сказал, что я буду его женой, и буду принадлежать только ему. Я была такой молодой, что восприняла это, как оскорбление, знаешь. И после моего отказа он уехал в Гонконг. Значит, вот чем он теперь занимается? – не озвучив, чем именно – и так было ясно, Элин печально покачала головой. – А если бы я сказала ему тогда «да», остался бы он порядочным человеком? Сынхён окончательно очнулся и, не зная, что и сказать, потому что по такой логике и он сам порядочным человеком не был, ухватился за мобильный. - Мне нужно позвонить, - сказал он и набрал Джиёна. Тот поднял быстро: - Джи, не знаю где ты, но спрячься ещё дальше, чем можешь, понял? По городу бегают люди триады со стволами и хотят тебя защемить, ты понял? Они тебя ищут, они не приняли условий переговоров, заляг на дно! Смысла скрывать что-либо от Элин уже не было, поэтому предупредив друга, Сынхён не стал вилять и пытаться выкрутиться, объясняя всё как-нибудь так, чтобы выставить себя не замешанным. Да, он был связан с мафией, это сделалось очевидным. Изменит ли это отношение Элин к нему? - Тебя втягивает в это всё тот твой друг, Джиён? – спросила она. - Меня никто никуда не втягивает. Мы с ним одинаково занимаемся такими делами, - не стал обелять себя Сынхён. – Это помогает заработать хорошие деньги, и мы этим пользуемся. - Быть пристреленным это тоже помогает, - заметила Элин. - Тут как повезёт. - Мне Джиён сразу не понравился, - сказала она. - Не будем о нём. Он мой друг. У тебя-то вообще смотрю в корешах Микки, или Ючон, как там его? – Девушка наклонила голову, приблизив её к плечу. Выглядящая устало, она не ввязалась в спор, что позволило Сынхёну почувствовать своё неправильное поведение. Сглаживая бестактность, он поинтересовался: - Как ты тут оказалась? Мы же не договаривались обедать. Или я что-то забыл? - Ты ничего не забыл, я приезжала к отцу, решила спуститься по лестнице, а не на лифте, и увидела подозрительную очередь в твой кабинет. А ты не чиновник из администрации, чтобы к тебе ломилось столько просителей. Вот и решила заглянуть и узнать… - Но ты не знала, что тут Ючон? Твой давний друг. - Не знала, - согласилась Элин, не смотря на Сынхёна. Было очевидно и понятно, что молодому бизнесмену что-то угрожало, облик толпившихся у него людей не вызывал сомнений. Опасность и серьёзность ситуации говорили сами за себя. Но Элин пошла напролом, отдавая отчёт, чем грозит это и ей в том числе. - Ты… - начал Сынхён, но она поднялась, закидывая ремешок сумочки на плечо. - Ладно, мне пора. Завтра у меня вечером кое-какие дела, французский отменяется. Увидимся после службы в воскресенье, хорошо? - Элин! – попытался остановить её парень, даже привстав с кресла на наконец-то заработавших ногах. Но девушка, остановившись, не стала его слушать, а заговорила сама: - Ах, Сынхён, интересно, кто и на что должен сказать «да» тебе, чтобы ты остался порядочным человеком? Au revoir[14]! Когда она ушла, прошло ещё не менее получаса, прежде чем Сынхён окончательно осознал, что Элин спасла ему жизнь. Вот так просто, вошла и спасла, без громких фраз, без взрывов и манёвров в духе американских блокбастеров, где женщины-кошки или суперженщины, спутницы суперменов, взлетают на крыши небоскрёбов, оттолкнувшись от земли для прыжка, переворачивают одной рукой машины, заслоняют грудью народ от пулеметной очереди. Нет, Элин тихо вошла мелким деловым шагом стройных ножек, улыбнулась боссу триады, пожурила мальчишек и была такова. И было в этом что-то большее, чем её давнее знакомство с Ючоном. Даже в осанках и выражениях других мужиков, пялившихся на своего шефа, что-то изменилось. Твёрдая, уверенная и желающая защитить кого-то девушка, не пытавшаяся заискивать и соблазнять, нет! Ни грамма сексуального подтекста. Элин внесла себя как человека, знающего ценность других людей, и при ней те, кто не понимал ценности человеческой жизни, ощутили себя убого. Фактически как и сам Сынхён. Наверное, под таким давлением не прогнулся бы только один тип – Джиён. И стыдно сделалось от того, что Сынхён не поблагодарил за спасение, не успел подумать об этом, не понял сразу главного в поступке Элин. Схватившись за телефон, он вспомнил её слова о том, что не глядя в глаза всё произносится легко. Это касалось не только извинений, благодарности тоже лучше было бы преподносить, не отводя взгляда. Поэтому звонить Сынхён передумал. Оставалось дождаться воскресной прогулки, а до неё не встречаться с Джиёном, пока не выяснится, что триада не прикрепила к нему слежку. Успокоятся ли они? Почему они решили убрать Дракона после переговоров? Что произошло? Об этом Сынхён узнал тем же вечером, когда неизвестно откуда ему позвонил Джиён. Триада не поверила в то, что Дракон озвучил все свои планы и, уверенные в тайном обмане и заговоре, решила последовать его примеру, излюбленному методу Дракона, просто избавиться от соперника, чтобы не мозолил глаза. Джокер был не такой уж большой потерей. Да, сделки с ним напрямую несли бы больший доход, но в целом они могли довольствоваться и посредничеством группировки пятизвёздных в Макао, с которыми Джокер уже сотрудничал. Поэтому триада пошла по наиболее лёгкому пути, беспокоясь о своей безопасности и ликвидируя источник возможной головной боли. Микки, Джеджуну и Шиа, имевшим отделения своей триады во многих странах мира, где существовали чайнатауны, было не до мелочности, они выбрали радикальный путь. Как самый сильный клан из сообществ «Во», составляющих гонконгские триады, они привыкли диктовать, а не торговаться. Однако Джиёна они так и не нашли в тот день, что откладывало финал переговоров. Убийство или сделка? Сынхён переживал за друга, но и сам стал заражаться паранойей. Кто сказал, что его передумали трогать? В мыслях о найме телохранителей или переезде в другое государство Сынхён провёл беспокойную ночь.

* * *

Шэньчжэнь был огромным городом, не меньшим, чем Гонконг, свободной экономической зоной с восьмидесятых годов, полный преимуществ и превосходств над другими городами Китая. Он постоянно входил то в тройку, то в пятёрку лидеров страны по какому-нибудь направлению: промышленности, портовому обороту, производству электроники, мигрантам, денежному обороту, преступности. Но давление Гонконга не давало нормально дышать, там были более давние традиции, всё отлаженное, закреплённое, распределённое, и получивший почти тридцать лет назад привилегии Шэньчжэнь был наполовину поглощён властью и влиянием соседа. Город делился на десять районов, четыре из которых и сумел отстоять Джиён, захапав под своё управление и свои требования, а поскольку остальные шесть были в разных руках, то он и считал себя без пяти минут полноправным победителем и басилевсом. Яньтянь и Дапэн – прибрежно-портовые районы, наполненные туристами, парками отдыха, пляжами и кораблями. Именно на босса Яньтяня работал раньше Джиён, предав его и убив. Лунган и Пиншань были районами удалёнными от берега, более заселенными и промышленными. В основном по границам этих районов проходили горные хребты, очень удобные для того, чтобы спрятаться и на время затеряться в глуши субтропиков, по соседству с садами личи и манго, добывая себе бесплатное пропитание, если не застукают однажды. Где-то там, возможно, Дракон затих и в этот раз. У Сынхёна такой возможности не было, ему приходилось ездить на работу, на фондовую биржу, на встречи, сходя с ума от беспокойства, сдерживаясь из последних сил, чтобы постоянно не озираться, прыгая в машину так, будто она была сейфом, куда он хотел бы положить себя до лучших времён. Подъехав к католической церкви Божьей Матери раньше обычного, Сынхён осторожно выбрался из-за руля, осмотрелся, убирая с носа солнечные очки в широкой оправе, не только оберегающие зрение от ультрафиолета, но и немного маскирующие личность. Улочка была скромная, изгибом ушедшая подальше от городской суеты; по одну сторону её стоял храм, за которым росли окраинные жилые дома, а по другую начинали возвышаться горы, покрытые густой зеленью. Оставив авто на парковке, Сынхён поднялся по ступенькам в церковь. Служба ещё шла и он, тихонько, не нарушая её хода, прокрался поближе к удобной для осмотра точке. Он искал затылок Элин. К счастью, прихожан было не так много, и он быстро разыскал её на одной из ближних к алтарю скамеек. Сгибаясь, чтобы никому не мешать, Сынхён пробрался туда же и незаметно присел возле девушки. Она была увлечена ходом службы, но всё же быстро заметила движение возле себя и, повернув голову, удивленно округлила глаза. - Элин, - прошептал он, - я… - Тс-с! – нравоучительно приложила она палец к губам. – После! И он послушно замолчал, пытаясь вникнуть в процесс и насладиться им так же, как окружающие редкие верующие. Но ничего не получалось, ему было скучно и не нравился запах, а единственное, что его удерживало – это Элин рядом. Почему-то он не смог уже выйти и подождать её снаружи. Завершившееся религиозное действо вытолкнуло свою паству хлипкой волной медленных бабушек, поправлявших сбившиеся платки, косолапых домохозяек с ничуть не одухотворенными лицами и заплутавших в жизни мужчин неопределенного зрелого и пожилого возраста, в том числе господина Ли, махнувшего дочери рукой и пошедшего к своей машине. Сынхён с Элин были самыми молодыми, и от этой какой-то особенности своей в толпе они не сразу отошли, молча двинувшись к парковке. Точно мистерия совершалась из-за них, или наоборот, лишь они не были посвященными в то, что знало старшее поколение, ходя сюда, как на работу, по привычке и инерции. - А может, лучше пройдёмся? – предложила Элин, сощурившись на солнце. – Здесь есть чайная за углом. - Идём, - согласился Сынхён, и они пошли по изгибу улицы дальше, вдоль подножья горы. Ступив в тень зданий и деревьев у тротуара, молодой человек всё-таки начал: - Элин, я хотел сказать тебе спасибо, поблагодарить… - За что? – изумилась девушка. - Ты спасла мне жизнь. - Меньше всего я бы хотела, чтобы ты считал себя моим должником. Не надо, пожалуйста, - отчеканила она, и это было искренним. Она делала это не ради благодарности, да и вообще не думала зачем, не могла иначе и всё. Почувствовав угрозу для Сынхёна, она пошла туда, и ей было безразлично, чем могло всё кончиться. - Но я буду себя им чувствовать, даже вопреки желанию. Если бы я мог чем-то отблагодарить… - Разве мы не друзья? – пересилила себя Элин и улыбнулась. – Друзья всегда выручают друг друга. Какое-то время им удавалось сохранять нейтралитет и говорить о постороннем, но потом, уже заказав чайник чая, Сынхён не выдержал и протараторил: - Нет, Элин, я не могу молчать. Мы приучили себя быть честными друг с другом, так что давай напрямую, ты едва себя не подставила, потому что продолжаешь ко мне что-то испытывать. Не потому, что ты добрая, отзывчивая и готова к жертвам до самозабвения – хотя и это тоже, - а потому, что там был именно я! - Нет, я бы и в другом случае… - Элин, ну серьёзно? – прервал её Сынхён и она потупилась, взяв зачем-то маленькую ложечку, как оружие самообороны. – Я потому себя паршиво и чувствую, что понимаю – мне нечем ответить. – Её губы дрогнули, и глаза спрятались под ресницами. Её это задело, как ни пыталась она скрыть. – Прости за прямоту, но мы же договаривались. - Я помню. - Я сомневаюсь, что сам полез бы на рожон в подобной ситуации, поэтому прошу тебя, никогда больше ничего подобного ради меня не делай! Мне это душу выворачивает! - Я не приняла благодарности, и ты решил нивелировать мою заслугу, чтобы тебе стало легче? – несколько жестоко произнесла Элин. Сынхён замолк, обдумывая её слова. – Да, я продолжаю что-то к тебе испытывать. И это тоже происходит вопреки моим желаниям. Я поступила так, как требовало моё сердце, и раскаиваться за это не собираюсь, а если это так трогает твою ранимую душу, то… то ну и ладно! – Взгляд Элин вспыхнул. – Мучайся, не мне же одной? Они уставились друг на друга, и Сынхён увидел редкое чудо – разозлившаяся Элин. Негодующая, обиженная, яростная и саркастичная. Очаровательная и забавная в этом виде. Невольно Сынхён улыбнулся. - Прости, я не преуменьшаю твоей заслуги, и знаю, что тебе ничего не нужно взамен… - Кроме твоих мук совести, конечно. - Да, само собой, - покорно, продолжая улыбаться, кивнул он. – Я честно обещаю мучиться, пока память не подведёт, пока я не стану стариком со съеденным склерозом мозгом. - Если ты посмеешь забыть, я поймаю какую-нибудь летящую в тебя пулю, умру, и тебе будет ещё хуже, ясно? Потому что мои влюбленные глаза с укором будут преследовать тебя днём и ночью. - Меня уже оторопь берёт, не надо умирать, Элин. Да и за что укор? - За то, что ты чёрствый, озабоченный деньгами непорядочный человек. - Почему я непорядочный?! – возмутился Сынхён. Несмотря ни на что, он себя продолжал воспринимать как-то… положительно, не как бандита, лицемера, пустышку, а как преуспевающего, трудолюбивого, хваткого бизнесмена. Элин не успела ответить, потому что зазвонил мобильный Сынхёна. Это был Джиён. – Алло? - Тебя никто не подслушивает сейчас? - Нет, - посмотрев на Элин, сказал Сынхён. - Запоминай, повторять не буду: четыре часа, кладбище бухты Мирс, которое заморских китайцев. Восемьдесят восьмая линия, около восемьсот восьмидесятого надгробия. - Сегодня? - Да. - Что там будет? - Деда моего похороны, бля, Сынхён! Я там буду. Жратвы принеси. - Хорошо. – Раздались гудки. Молодой человек посмотрел на время. Ещё было два с лишним часа в запасе, но так быстро прощаться с Элин он не собирался, они всегда гуляли примерно до шести-семи, пообедав вместе и расставаясь перед ужином. – Слушай, не против будешь прокатиться в одно место? Я знаю, что тебе не нравится Джиён, но он сейчас в трудном положении, сама понимаешь… - Его никто не заставлял в это влезать. Заниматься этим, - отрезала Элин. – А ты не заставишь меня его пожалеть или проникнуться его проблемами. - Так, ты не поедешь? – просительно посмотрел на неё Сынхён, подняв брови так, чтобы на лбу пролегли складки, как у бульдога. Девушка хотела изобразить задумчивость или сомнения, но, улыбнувшись, подытожила: - Ну, куда я денусь? Виду, открывавшемуся от могил кладбища бухты Мирс, позавидовал бы особняк любого миллионера. Оно само выглядело, как исполинский античный театр, предназначенный для представлений, исполняемых кем-то или чем-то на воде. Может быть, здесь могла бы устроить шоу флотилия, запуская фейерверки или синхронно гарцуя на волнах то вдоль, то поперёк. Но сине-зелёная вода пустовала полупрозрачной, аквамариновой, глубинной поляной, упираясь в горизонт, обрамлённый такими же сине-зелёными горами, расплывающимися в дымке, оттеняющими низко летящие облака. Тишина и покой отсутствия жизни, только длинные-длинные лестницы между ступенчатыми пластами, на которых при других обстоятельствах выращивался бы рис. Но здесь земля была покрыта не влагой, а бетоном и плитами, подметаемыми персоналом кладбища или родственниками усопших. Нумерация на углах служила ориентиром между надгробий, однотипных, бледно серых, беловатых под солнцем, темнеющих и мрачнеющих под дождём, провоцирующим набеги моха и плесени на сырые камни. Тисовая поросль иногда отделяла один ряд от другого, кое-где виднелись лавочки. Сынхён, придерживая на лестницах Элин, потому что она была на небольших каблучках, а поручни порой пошатывались, нашёл Джиёна там, где тот и указал: на восемьсот восьмидесятом участке восемьдесят восьмой линии. Пара принесла с собой три пакета еды на вынос из ресторана и уличного кафетерия, но вместе с ними они ощутили, что выглядят карикатурно, если не кощунственно, напротив главаря банды, сидевшего прямо на надгробии. Джиён сквозь узкий прищур мотнул головой на Элин: - А она не выдаст? Или я чего-то не знаю? - Она спасла мне жизнь, - словно заново представляя девушку, сообщил Сынхён. - Как же так вышло? – полюбопытствовал Джиён. Элин за спиной Сынхёна поджала губы, не желая делиться ничем с этим человеком, который так ей не нравился. Она всем своим существом с каждой встречей испытывала к нему всё большее отвращение, к его манере речи, к его татуировкам, к его улыбке, и даже ушам, ничего не делающим, но принадлежавшим голове, содержание и ход мыслей которой были неприемлемыми, противоестественными и аморальными. - Она знакома с Микки. - Мы просто выросли в одном дворе, - вынужденно сообщила Элин. - И это позволило тебе на него как-то повлиять? - Я на него не влияла. - А что же произошло? – Сынхён коротко описал события, заключив: - После этого я и позвонил тебе, чтобы предупредить. - Да, ты был первым… потом мои люди позвонили мне, когда я уже мчался подальше от хаты. Не знаю, возможно, они бы не успели спасти меня своим более поздним звонком. Ты спас меня, Сынхён. – Названный переглянулся с Элин. Джиён явно проигнорировал возможность сказать девушке «ты спасла нас обоих». – Значит, - сменил тему Дракон, - наш Микки находится под вашим очарованием, миледи? - Не знаю, где он находится, но я ничего общего с ним не имею, - достав и разложив еду, перекрестившись при этом и попросив прощения у покойных, огрызнулась Элин. Джиён взял две хлебные лепешки, положил на одну кусочки утки в кунжутном, остро-сладком соусе, накрыл её кусочками корня лотоса, листом салата, сунул туда же немного тофу. Опустил сверху вторую лепешку, образовав самодельный гамбургер. Зажимая в пальцах изобретенное сходу блюдо, он взял пластиковый стаканчик с кофе и запил им первую откусанную и пережеванную порцию. - Ох уж этот растворимый кофе, - прокомментировал он. – У меня с ним уже стойкие ассоциации бедности и погони, потому что как только моя жопа попадает в херню, я начинаю хлебать это пойло, не имея возможности вылезти на свет и сходить в приличный ресторан. А в приличных ресторанах, твари, кофе на вынос не делают. - В следующий раз принесу тебе термос сваренного дома, настоящего, - пообещал Сынхён. - Да типун тебе на язык – в следующий раз! Пусть этот будет последним, разобраться бы с этими пидорами из Гонконга. – Элин смотрела на далёкие холмистые рельефы гор, обратившись статуей, чтобы не пререкаться с Джиёном из-за его бранных слов. Сынхён пытался угомонить друга взглядом, но тот не поддавался. – Нет, правда, это ж надо быть такими уродами? Мне свои доносчики нашептали, что триада не удосужилась мне поверить, что им не показалось таким уж выгодным моё предложение. Да они при бывшем боссе не имели и десятой части того, что имеют теперь через меня! Им же тоже в голову не приходило наполовину играть по-честному, оформлять сделки. Это мы с тобой придумали! Как мы нагрелись на недвижимости, а? Вовремя договорились с администрацией. То, во что вложились, подорожало на тридцать процентов, ты только подумай! Эти дебилы ничего не понимают, если меня вытурить, то они опять вернутся к поборам с украденных мобил, розничной торговли наркотой и дешевых портовых борделей. Как тяжело быть умным среди дураков! - Джи, давай о делах потом? Ешь. – Дракон откусил опять, но полный рот его не останавливал. - Мне просто интересно, чем это всё кончится? Джеджун реально велит меня найти и пристрелить? Слушай, Элин, - та неохотно повернула свой профиль, - если меня дернут, Сынхёна тоже зацепит. Будь тебе на него не совсем пофиг, ты бы воспользовалась знакомством с Микки, шуры-муры ради спасения – обычное дело. Оскорблённое лицо Элин сказало всё ярче слов. Сынхён начал похлопывать Джиёна по плечу, чтобы тот замолчал, но Дракон отмахнулся и продолжил: - Что вы так смотрите? Что такое секс по сравнению с выживанием? Я не понимаю! Элин, ты бы дала своему кавалеру, а он отстал от нас с Сынхёном, чем не выход? – Элин поднялась со ступеньки и, гневно отряхнув юбку и подол, бросила одно слово в лицо Джиёну: - Идиот! – после чего понеслась вверх, прочь с кладбища. Сынхён тоже поднялся. - Ты за языком бы следил хоть иногда! - Я не сказал ничего глупого. Всё сплошь рациональность. - Идиот! – повторил Сынхён и поспешил за Элин. Джиён пожал плечами, продолжая поглощать привезенный ему обед. Солнце припекало, над водой пролетали чайки, и всё было бы почти прекрасным, если б не угроза жизни и мерзкий вкус дешевого кофе, который и мог бы быть сносным, если бы не возникал каждый раз, когда приходилось туго. А кому понравится вкус неприятных воспоминаний? Сынхён нашёл Элин на стоянке у машины. Он посадил её в салон, не решившись никак заступиться за друга. Она тоже ничего не сказала по этому поводу и вскоре, когда они ехали вдоль пляжей на восток, заговорила уже о французском языке и завтрашнем запланированном занятии. Называя те или иные предметы на нём, заставляя повторять Сынхёна, чтобы практиковался и расширял словарный запас, Элин, казалось, напрочь забыла обо всех разговорах сегодняшнего дня, и между нею с Сынхёном неозвученным соглашением было постановлено больше не вспоминать о Микки, триаде, спасении и всём, что было с этим связано. Погружаясь в сладкое созвучие «la route» и «la mer», «le ciel» и «le soleil», Сынхён вёл колёса по плавленому серебру асфальта среди изумрудных холмов Шэньчжэня.

* * *

Джиёна пришлось навестить в Царстве Смерти ещё пару раз, но уже без Элин. Дракон ночевал там, ополаскивался в заливе солёной водой, после чего выливал на себя бутылку пресной, набранной в общественном туалете посредине кладбища, бродил среди надгробий, читая имена и даты, если они были, но возвращался всё равно к своему – восемьсот восьмидесятому. Восьмёрка была счастливым числом бандита, потому что он родился восемнадцатого числа восьмого месяца тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Он ни во что не верил, кроме того, что эта цифра сулит ему удачу. И он делал ставку на то, что среди подобной нумерации его не найдут и не пристрелят. В любом случае, движение, шорохи и звуки на кладбище видны и слышны за версту. Смотаться успеть можно. Сынхён привозил ему еду, заряжал мобильные, менял одежду на чистую, снабдил фонариком. Разумеется, предварительно убедившись, что его самого не преследуют. Хотя если бы кто-нибудь увидел, кому носит передачки парень, решили бы, что это благотворительность бездомному. Джиён не брился, разлохматился и не следил за собой, радуясь привезённым сигаретам и не стесняясь взора друга, в котором читались зачатки брезгливости. В какой-то мере Сынхёну было спокойнее эти дни с Джиёном, потому что пришибить могли их обоих. Находиться среди людей, чья жизнь в безопасности, было тягостным испытанием, когда сам ты постоянно думаешь, а доживёшь ли до завтра? Совершить ответный ход и заказать киллерам Джеджуна, Шиа и Микки нечего было и думать, они сразу узнают о подобном заказе, да к ним и не приблизишься незаметно. Но не прошло и недели, как Дракону позвонил сам Джеджун, внезапно сообщив, что они пришли к согласию по вопросу сотрудничества, и готовы разрешить продолжать Джиёну вести свои дела под их покровительством. И Джокер может присоединиться к этому сплоченному союзу. Звонок был неожиданным, необоснованным, и смахивал на ловушку, так что Дракон не повёлся на него, перебравшись в какое-то горное укрытие и продолжая прятаться. Вскоре, однако, с этой же информацией позвонил Джокер, сказав, что ему поведали то же самое и интересуясь, так ли всё на самом деле? Джиён попросил подождать и пока не предпринимать ничего. От триады теперь можно было ждать, чего угодно. Не передумали же они просто так, на ровном месте? Но всё продолжало настаивать на том, что так и было. Однажды Сынхён снова поднял голову на звук шагов в своём офисе, и увидел входящего Микки. Дёрнувшись, чтобы что-то предпринять, выхватить припасённый в ящике пистолет, молодой человек был успокоен главарём мафии, поднявшим вверх безоружные руки. Один, без сопровождения и выпирающей кобуры. - Тише-тише, я пришёл поговорить. – Он сел напротив Сынхёна без приглашения. Поводив глазами по стенам, потолку и шкафам, Микки сложил руки перед собой. – Долго ещё Дракон будет по ямам ползать? Мы же ясно выразились, что готовы принять условия, на которых сошлись. - Хотелось бы узнать, откуда такие перемены? – Микки пожал плечами. Сынхён достал пепельницу и на всякий случай поставил на стол между ними. - Да нет, спасибо, я бросаю, - улыбнулся гангстер. - Смотрю, перемены по всем фронтам, - заметил Сынхён. - Я не буду задерживаться и тратить твоё и моё время. Надеюсь, ты меня понял. Передай Дракону, чтобы вылез и договорился об очередной встрече, на ней закрепим союз под наблюдением какой-нибудь нейтральной стороны. - Он не вылезет без объяснений и подтверждений. Где гарантии? С чего такая милость? Мне нечего ему передать, ты ничего мне не дал из аргументов, и я остаюсь с тем же, с чем был до твоего прихода. - Ну, скажи ему, что лично я выбил для него помилование. – Микки поднялся. Что-то неприятно кольнуло Сынхёна в подреберье. Подозрение, предчувствие. - Откуда такая щедрость? – Хотелось прожечь его взглядом, просверлить насквозь и уничтожить за высокомерие, за эту походку хозяина, барскую, тигриную. - Это не щедрость, - притормозил Микки в проходе. – Это Элин. Сынхён поднялся на ноги, толкнув задом кресло, отъехавшее к окну, но дверь захлопнулась, оставив на филенке усмешку одного из боссов гонконгской триады. Чёрт бы его побрал! Что он имеет в виду? Элин никогда бы не пошла на то, что предложил ей несколько дней назад Джиён. Она даже от первого поцелуя отказывалась без серьёзных намерений, как может идти речь о постели? Сынхён успокаивался и снова вспыхивал, усмирял себя объяснениями, но заводился вновь. Так бросало его в настроении до конца рабочего дня, но и дом не убаюкал его уютом холостяцкого прибежища. Это Элин! Элин – это не довод, потому что никогда бы не отдалась она какому-то разбойнику за спасение шкуры Джиёна, которого она терпеть не может. Правда, там ещё и шкура Сынхёна спасается, но он же просил её больше ничего ради него не делать! Он пытался припомнить в Элин в последнее время какие-то перемены, что-то новое, странное, отчужденное, но ничего не находил. В воскресенье они ездили в Футянь, посмотрели церковь святого Антония, которая им обоим очень не понравилась архитектурно, какой-то мавзолей, а не дом Божий, и Элин не захотела менять приход никогда, заявив, что церквушка Божьей Матери в Яньтяне – самая милая на свете. Они ели пиццу в итальянском ресторанчике и… и кто-то ей позвонил, и она вышла, извинившись. Раньше у неё не было таких звонков, чтобы она скрывала разговоры. Обычно ей звонили из школы или отец. Всё! Кто же звонил ей в воскресенье? А когда она пришла на французский вчера, разве не положила телефон возле себя, достав из сумочки? Раньше она никогда так внимательно к нему не относилась, не таскала за собой. Но вела ли она себя не так, как прежде? Сынхён просканировал её всю в свежих воспоминаниях о вчерашнем дне, и не нашёл к чему придраться. Но зачем же тогда Микки назвал её имя? Солгал? Для чего, ведь Сынхён просто друг этой девушки, они имеют право заниматься, чем хотят! Но уже лёжа в кровати Сынхён обезумел. Он убеждал себя, что ему всё равно, чем занимается Элин, даже если переспит с кем-то, но он не готов был простить ей, если она взвалит вину за своё грехопадение на него! Если она опять запишется в святые мученицы, если она пожертвует собою, вернее, своей честью, которой так консервативно и устарело дорожила, ради его жизни. Она не имеет право делать таких ставок и распоряжаться собой во благо ему – Сынхёну, это уже совсем неприлично! Эгоистично и коварно! Он дотянулся до трубки и, не глядя на время, набрал Элин, намереваясь внести ясность, иначе, чувствовал он, не уснёт вовсе сегодня. И завтра. И до тех пор, пока не выяснит… - Алло? – сонно подняла Элин. - Я же просил тебя больше меня не спасать! Просил? - Сынхён? Что случилось? – просыпалась она, шелестя одеялом. «А не спит ли она сейчас с Микки? – желчно и огненно разлилась мысль по венам, жилам, и мозгу молодого человека. – Не влез ли я туда, куда не следовало? Нет, нет, этого не может быть. Элин не станет спать с ним, никогда не станет. Она там одна, дома, с отцом. Интересно, а в чём она спит?». – Сынхён, что произошло? - Ты снова вмешалась, да? Ты влезла в эту круговерть, ты попросила за меня? Я же просил этого не делать! - Сынхён… - сделала попытку остановить его Элин, но не собралась ещё достаточно в цельное, бодрое создание, чтобы сформулировать дальше какую-либо фразу. - Ты переспала с Микки? Ты переспала с ним? - С кем? – шарахнулась по ту сторону от подобного заявления девушка. - С этим… Ючоном твоим! Ты спала с Ючоном? - Сынхён, я ни с кем не спала. Я просто спала, потому что всегда ложусь рано, что произошло? Причём здесь Ючон? Почему ты о нём вспомнил? - Его группировка отвязалась от нас с Джиёном, с чего бы это? – услышав отрицание на свой вопрос, пошёл на спад гнев Сынхёна. Она не спала с ним. Не спала с Ючоном. Потому что лгать бы Элин не стала. Она была из тех, кто признал бы даже самый постыдный поступок, любое преступление. - Сынхён, - в который раз произнесла она его имя, вздохнув. Ей нравилось его звучание, как ему – звучание французского языка. – Я действительно попросила оставить тебя в покое и не трогать. Мы встречались на прошлой неделе, посидели в кафе и договорились. Они не тронут тебя. - Взамен чего? Что ты ему пообещала за это?! - Ничего я ему не обещала! Что ты пристал? – Элин села, потеряв всякое желание спать. – Уж точно не свою постель, как мечтал твой товарищ! - Кстати, что насчёт него? Его ты попросила убить поскорее? - Господи, когда-нибудь ты узнаешь меня достаточно, чтобы не задавать таких вопросов? – Сынхён замолчал, пока Элин по ту сторону качала головой, сокрушаясь от того, каким далёким продолжал быть для неё этот человек. Он не пытался понять её, не был внимателен к логике её поступков, не слышал её иногда, хотя всегда слушал. – Он твой друг, я попросила и за него, Сынхён. - Зачем? Зачем ты опять записала меня в свои должники? - А что я должна была сделать, позволить им убить вас? – У Сынхёна не было ответа, он только знал и чувствовал, что погружается в эту девушку, в её любовную опеку, в её заботу, и эта удушающая мягкость то была навязчивыми щупальцами, то удобным гамаком, из которого выбираться не хотелось. Она не должна спасать его, потому что он терял в себе мужчину рядом с ней, окончательно терял. С тех пор, как позволил ей заговорить с ним первой, с тех пор, как она первая проявила инициативу, как первая предложила быть честными друг с другом. Но если бы ему не нравилась Элин, он давно бы спровадил её и не терпел ущемления своей мужественности, но он терпел, надеясь на что-то. На то, что однажды почувствует себя рядом с ней мужчиной? И тоже не без её помощи? Сынхён представил, как покровительственно подкатил Микки, благодетель и даритель, бросающий под ноги приятной ему женщины то, что она хочет. А что делал он, Сынхён? Водил её на прогулки по пляжу, даже не держа за руку? Ему захотелось совершить что-то из ряда вон. Будь Элин сейчас в пределах его досягаемости, он бы схватил её в объятья и поцеловал без спросу. Не в качестве благодарности, а чтобы показать, что он не мальчик, о котором нужно заботиться. Но под эти мысли Элин ему сообщила: - Я пообещала Ючону шанс. Что я буду с ним встречаться, и если у нас всё получится, то мы поженимся. Разумеется, ни о какой постели до брака речи не идёт. Ючон принял мои условия. - Ты… - поражённый, со сбившимся пульсом и дыханием, Сынхён онемел, восстанавливая несколько минут способность разговаривать. – И ты… встречаешься теперь с ним? - Да. Страшная воронка закрутилась перед глазами и закрутила Сынхёна в себя. Она была черной, беспросветной, с гулом сотни аэропортов, от которого раскалывалась голова. Лучшая подруга, единственная подруга, его компаньон по походам в музеи, доверчивая, но строгая, нравственная девчонка с безупречным французским. В белой фате, под руку с главарём опасной триады, выходит не со службы, а с венчания. «Сынхён, интересно, кто и на что должен сказать «да» тебе, чтобы ты остался порядочным человеком?» - спросила она как-то его. Только что он услышал это «да».

* * *

Элин ускользнула из его жизни постепенно. Сначала никто не отменял вечерних уроков и воскресных прогулок, но потом вдруг по выходным ей стало нужным «съездить в Гонконг», и это подразумевало, что не она туда поедет, а за ней приедет другой, и повезёт её гулять сам. Но теперь уже не по пляжам Яньтяня, а по паркам Тай Лам или Тай Мо Шань будут ходить двое, один из которых будет не он, Сынхён, а Ючон. Они с Элин всё так же переписывались мобильными сообщениями и в соцсетях, но перезваниваться стали реже, хотя девушка даже зачастила упоминаниями того, что они «всё равно же друзья» и «Сынхён, ты мой друг, с которым я всегда буду честной». Честность её ограничивалась молчанием, когда он пытался выяснить, каково самой Элин застрять в отношениях без чувств с её стороны? На одном из уроков французского Сынхён чуть не разорался, чтобы девушка и думать забыла спасать его, кладя себя на жертвенный алтарь. Он махал руками и возмущался, как это всё тошно, как это всё гадко и подтачивает его самоуважение. Элин попросила его успокоиться и закрыть тему. Успокоиться у него не получалось, и она ушла пораньше, чтобы не слышать то, чего не хотела. Потом Элин через раз отменяла их занятия, ссылаясь на занятость, но, напоровшись как-то на Ючона рядом с ней (тот забирал её из школы, а Сынхён подъехал, чтобы позаимствовать тетрадь с упражнениями по грамматике), и испытав на себе ревнивый взгляд того, Сынхён понял, что напряжённый график – прикрытие желания «бойфренда», а вернее его нежелания видеть Элин ни с кем, кроме себя самого. А потому фраза «мы всё равно друзья» переставала что-либо значить. Для дружбы требовалось разрешение Микки, а спрашивать у него унизительное дозволение Сынхён не собирался, тем более что продолжал воспринимать Элин как свою подругу, а не чью-то невесту. Вот так наступил Новый год, к которому «лучшие друзья» не общались уже недели две как. Ко всем бедам Сынхён заболел какой-то тяжёлой лихорадкой, потому что при плюс двадцати на простуду ссылаться не приходилось. У него были жар, тошнота, озноб, дня три температура не хотела спадать, и он валялся в квартире, неустанно глядя все фильмы подряд и даже не разбирая их. К нему наведывались родители, но уехали, когда температура наконец спала. Сынхён их буквально выгнал, перестав уметь выносить заботу о себе. Он мог сам о себе позаботиться! Сам! То и дело заглядывал Джиён, то с выпивкой, то с сигаретами. Выпивку Сынхён принимал, а от сигарет уже мутило. Он вспоминал Микки с его «спасибо, я бросаю», и понимал, откуда росли ноги. Элин дала ему шанс, и он старался понравиться. Элин не любила табачный дым, и Микки бросал курить. Подхалимщик! Дамский угодник! Сынхён отказывался от сигарет, худел и матерился на Джиёна, просто потому, что тот попадался под руку. Первого января она позвонила сама. Поздравить с Наступившим и спросить, как дела у Сынхёна? - Да так себе, болею. Когда свадьба? – хмыкнул он. - Что-то серьёзное? – пропустила Элин его вопрос. – Как ты себя чувствуешь? - Да уже почти оклемался. - Что-нибудь нужно? - Собственное государство и рабы, - пошутил Сынхён. - Могу поработать сиделкой, - улыбнулась Элин, почувствовав по юмору, что молодой человек действительно идёт на поправку и жить будет. - А тебе разрешат? - Я загляну завтра, - снова не стала парировать его остроты Элин, и прибыла на следующий же день, как и обещала, со сладостями, фруктами, улыбкой и ароматом нежно-знойных духов, моментально впечатавшихся в нос Сынхёна и навсегда поселившихся в его обонятельной памяти, как признак праздника и счастья. Она приехала, когда уже было темно. Сынхён не зажигал никакой свет, кроме гирлянды на стене, которую повесила мама. Он болел на диване в зале, и до сих пор ночевал здесь, каждый день перед сном любуясь на бегающие возле Кристофера Вула огоньки. Но только в этот вечер они начали его радовать, после того, как разувшаяся Элин прошла в гостиную и присела рядом с ним, разливая в бокалы шампанское, которое Сынхён достал из холодильника, сорвал кольеретку, порвав золотую фольгу, и открыл, бахнув пробкой. - А тебе точно можно? – уточнила она, пережидая, когда опустится пена. – Ты никаких лекарств не пьёшь? - Уже нет. Мне можно всё. Так что – выпьем! - За будущее и удачу! – провозгласила Элин. Они чокнулись и медленно стали пить, не разговаривая, пока не опустошили бокалы до дна. - Давай по второму? - Не слишком быстро? – засмеялась она. - Ничуть! – Он налил сам до краёв, но, хотя они и взяли фужеры снова, пить не торопились. – Ну, что нового? – уже вежливее и грамотнее спросил Сынхён, сам не зная, зачем спрашивает. Он сомневался, что услышит что-то приятное. - Я, наверное, буду увольняться, - сказала Элин без веселья, опустив глаза к пузырящемуся вину. - Это… - «Связанно с грядущей свадьбой?» - подмывало на вопрос Сынхёна, но Элин повела плечами в элегантном вечернем платье, и он замешкался, залюбовавшись её изящным движением, а она успела заговорить сама: - Ючон уехал в Торонто, какие-то дела. Наверное, вроде ваших, - сыронизировала она. – Мы с отцом завтра хотим в кино сходить, хочешь с нами? - Я бы с удовольствием… - «Но не будет ли у нас неприятностей?» - опять едва не поинтересовался Сынхён, но тотчас одёрнул себя. Неприятности? Он что, будет бояться какого-то Микки, с которым Элин вообще-то и не должна быть? – Да, пойду, на что идёте? - Сорок семь ронинов. С Киану Ривзом. Он уже неделю в прокате, но некогда было выбраться… - Здорово! Да, давайте посмотрим, - закивал Сынхён. Они друзья. Снова друзья. Пока нет Микки. Что это ещё за построение жизни по графику гонконгской триады? – Элин, ты счастлива? – Вдруг, не выдержав, спросил, как ударил, Сынхён. Ему потому и легко было раньше с Элин, что они спрашивали и говорили всё, что хотели. Зачем же молчать теперь, когда всё по-настоящему важно? Важно не только ему, Сынхёну, но и для всех замешанных в эту историю людей, если не непосредственно, то хотя бы косвенно. Девушка вздрогнула, сомкнув веки. Она боялась этого вопроса, она не хотела его. Она избегала его. Поставив бокал на подлокотник, Элин не успела даже приложить ладони к лицу, чтобы закрыть его, как из глаз прыснули слёзы, и она зашлась рыданиями. - Элин? Элин! – ошарашенно, растерянно прошептал Сынхён, чувствуя, как внутри всё вертится, кипит и жмёт. Она плачет! Она, сильная и настойчивая, крепкая и выдержанная, плачет! Элин, рядом с которой трудно было не ощутить своей моральной слабости, плачет! – Что… что случилось, Элин? Он обижает тебя? Плохо себя ведёт? Он посмел тебя тронуть? Что?! Боже, Элин, не молчи, что случилось?! Но она не молчала, а не могла перебороть слёзы, чтобы произнести нечто внятное. Задыхаясь и вытирая щёки, девушка, заикаясь и трясясь, пыталась взять себя в руки. - Это… это… - покрасневшими глазами, особенно красными, когда загорались красные лампочки гирлянды, окрашивающие и всё лицо, и шею, и платье, и стены алым, она воззрилась на Сынхёна. – Это должен был быть ты, понимаешь? Ты! Он поцеловал меня… Неважно, сколько раз потом, но первый раз… Я хотела, чтобы это был ты, первый и единственный, потому что я не хочу менять никого, не хочу менять мужчин, это некрасиво! Неважно, каковы нравы сейчас, это была моя мечта, мой идеал, Сынхён! Такие отношения, в которых от первого взгляда, от первого поцелуя до самой смерти будет только один человек, один! И я люблю тебя! Я ждала, так ждала… Но когда я сказала Ючону, что никогда не целовалась прежде, что не хотела бы подарить поцелуй тому, с кем не останусь до конца жизни, у него в лице не было твоего страха, не было сомнений, не было той судорожно бегущей строки, что была в твоих глазах: «Как быть? Мне не нужна ответственность!». В Ючоне было то, о чём я мечтала – восхищение, восторг, уважение! И он поцеловал меня, взял и поцеловал, сказав после, не понимая, почему я заплакала, что никогда меня не бросит. Никогда! Да только я мечтала об этом всём с другим мужчиной, с тобой! Я мечтала о таком поступке, но я мечтала не о Ючоне, Сынхён. Но теперь всё кончено, всё погибло, безвозвратно кануло туда, откуда не воротишь. - Элин, прошу, пожалуйста… - не зная, что и как сказать, придвинулся к ней Сынхён. Высказав всё, она почти успокоилась, перестав всхлипывать. – Прости меня, Элин… - За что? За то, что не исполнил мою мечту? А разве ты был обязан? Нет, Сынхён, ни один человек не обязан реализовывать мечты другого, которые не совпадают с его собственными, и если я не была твоей мечтой, то что мне было делать? Тебе не за что извиняться, Сынхён, в этом мире не снимаются судьбы по нашим сценариям, и с этим лучше смириться пораньше, чем потом расстраиваться. - Элин, я хочу исполнить твою мечту, хоть какую-то твою мечту… Я… просто не знаю как, не знал… - Если это всё ещё из чувства долга, то не стоит. Не надо, Сынхён. - Дело не в чувстве долга, дело в другом. – Молодой человек посмотрел в глаза Элин, теперь ставшие зелёными, как загоревшиеся в порядке своей очереди лампочки, озеленившие всю комнату. Решаясь окончательно, Сынхён обнял подругу за плечо, притянул к себе и поцеловал. И настолько провалился в волнение, что физически ничего толком не почувствовал, кроме острого, крутящего в животе напряжения, эхом отскакивающего до кончиков пальцев. Гладкая ткань платья под ладонью истончилась, дав почувствовать острую выпирающую косточку плеча, но губы были будто под заморозкой. Сынхён подумал, что заболевает, и жар с лихорадкой возвращаются, настолько всё было спутанным и воспаленным в сознании. Осознавшая, что с ней сделали, Элин отпихнула Сынхёна, хотя несколько секунд отвечала на поцелуй и едва не втянулась в него. Но освободившаяся, она запаниковала, ударив несильно его по щеке. - Что ты делаешь?! – воскликнула она, подскочила на ноги, и опять заплакала. – Господи, зачем?! Что ты творишь? Зачем ты сейчас всё усугубляешь?! Сынхён, боже, ты способен сделать хоть что-нибудь вовремя?! Иногда я начинаю понимать, что от любви до ненависти действительно один шаг, один малюсенький шаг! - Элин, ты просто не должна быть с Микки… - А с кем я должна быть? С тобой? – посмотрела она сверху вниз, на сидящего на диване, с накрытыми пледом ногами Сынхёна. - Да! Да, если ты ещё любишь меня, это было бы правильнее… - Причём здесь это! - А что? - Ты! Ты разве любишь меня, чтобы я была с тобой? – Сынхён открыл рот, но не стал спешить с заявлениями. Да, он осознал, что без Элин ему очень плохо, что он ревнует её и хочет рядом с собой. И просто хочет. Хочет доказать ей, что он мужчина, доказать всем, что он её мужчина, но что сказать о любви? – Не любишь! – сделала вывод Элин сама. - Не спеши, подожди, Элин, я всего лишь не знаю, как люди чувствуют любовь? Я никогда не влюблялся, не страдал ни по кому, но я знаю, что ты нужна мне, правда, и если ты будешь со мной… - То ты подумаешь и посмотришь, пройдут ли чувства проверку? – Элин хмыкнула, взяв свою сумочку и двинувшись на выход. – Нет, Сынхён, так не годится. Единственное, что я знаю о любви – это то, что она никогда не вызывает сомнений. Когда любят – делают, совершают, добиваются и стремятся. А если лежат на диване, - она окинула критическим взглядом молодого человека, втискивая ступни в туфли, - и ждут у моря погоды, то это хотят, а не любят. До свидания! - Элин! – Сынхён выбрался из своей берлоги, сотворенной пледом, и догнал девушку в коридоре. Он опять её схватил за плечи, опять потянул к себе. - Пусти! Не усложняй и не обманывай ни себя, ни меня! – Но Сынхён переборол её, и поцеловал снова. А она вновь вырвалась, а он поцеловал ещё раз, за что получил вторую оплеуху. – Убери руки! И губы! И себя от меня убери! Плача и возмущаясь, Элин кое-как отбилась и, вырвавшись, всё-таки выскочила в подъезд, уносясь прочь. Попробовав, но не распробовав её поцелуй, Сынхён окончательно поник и попался в сети, о которых Элин уже давно забыла, что раскидывала где-то. Да и раскидывала ли она? Не было в ней ничего, что можно было принять за ловлю, за соблазнение. Она была такой, какой была, и если Сынхён куда-то и попал, то в капкан насмешницы судьбы. Выздоровев и вернувшись к делам, он только и знал, что механически, как автомат, перемещался по городу, ездил, захаживал в кафе, съедал там обеды, продолжал штудировать сингапурские данные, советовался со специалистами и аналитиками. Половина говорила ему не спешить, потому что бывший премьер-министр, но до сих пор самая влиятельная личность Сингапура – Ли Куан Ю, при смерти, и неизвестно, что будет, когда он скончается, потому что девяностолетний старик весьма плох. Другая половина советовала поторопиться, если он хочет обосноваться в Сингапуре. «А то потом неизвестно, что будет!» - наседали они.

* * *

Но все эти дела не завоёвывали внимания, не отвлекали от мыслей об Элин. Через третьи лица он узнал, что её свадьба с Ючоном была намечена на март, но по каким-то причинам пока была перенесена. Он стал пытаться дозвониться до неё, что сразу не получилось. Но потом она перезвонила сама. Они поговорили в спокойном тоне, Сынхён увещевал её не делать глупость и не выходить за Микки, если она того не любит. Элин в основном слушала и молчала, иногда спрашивая риторически, а как поступить с договорённостью? Что будет, если Ючон разозлится и велит всё-таки перестрелять «драконье племя», как называл банду Джиёна? Сынхён срывался и говорил, что ему плевать. И временами ему уже действительно было почти плевать, только бы забрать Элин обратно, только бы всё было, как раньше. Он продолжал самостоятельно учить французский, пил французское вино и окончательно бросил курить. Приблизилась календарная весна, и запутанный узел, как обычно, разрубила прямота и честность самой Элин. Она не смогла больше обманывать Ючона, созваниваясь за его спиной с другим. Она обещала ему шанс, но и без чужих подсказок понимала – ничего не получается, а то, что выглядит получающимся – лицемерие с её стороны. И она выдала всю правду Ючону, что не любит его и сомневается, что брак принесёт им счастье. Главарь триады не осерчал и не превратился в монстра, чьи надежды не оправдали. Он пытался выяснить всё, обсудить с Элин, узнать, что он может изменить, как исправить? Чего ей не хватает для чувств к нему? Но у девушки не было рецепта, Ючон был не тем, кто ей был нужен – вот и всё. Ючон предложил им расстаться на время и подумать, он дал ей несколько недель, умоляя не принимать необдуманные решения, всё тщательно взвесить. Он сказал ей, и его слову можно было верить, что никогда не полюбит другую девушку, но женится на первой встречной, если она уйдёт от него. - Он будет несчастлив, Сынхён, он будет из-за меня несчастлив! – плакала снова в трубку Элин, раскаиваясь за то, что обнадёжила человека, которого всё ещё любила, как друга детства, и уважала за то, что в преступном мире этот друг не потерял человеческого лица. - А если ты с ним останешься, то будешь несчастлива сама! – убеждал её Сынхён. - Мне всё равно, ты же знаешь, я никогда не хотела ничего для себя… - А для меня? Я тоже буду несчастлив без тебя, Элин! – уже сам почти плакал Сынхён, теряя остатки самообладания и считая дни без Элин, никак не получавшую свободу. А в середине апреля произошла катастрофа с паромом «Севоль», и узнавшая об этой трагедии Элин, никого не предупреждая и ничего не говоря, схватила свою «походную» сумку, с которой таскалась в студенческие годы туда, куда придётся – на практику, к подругам, к родственникам, в походы или туристкой в другие страны, и отправилась волонтёром, чтобы помогать всем, чем смогла бы. Сынхён узнал об её отъезде, когда она уже была у берегов Южной Кореи, работала с поисковыми командами добровольцев, обеспечивала всем необходимым безнадёжно ждущих своих утонувших детей родителей. Элин окунулась в то, о чём мечтала – помощь людям, - уходя от своих проблем и необходимости их решения. На холоде, на ветру, под дождём и в воде, если приходилось, она разносила одеяла, дождевики, отвечала за подачу горячих напитков, помогала психологам, которых не хватало на всех, и, используя свой педагогический опыт, успокаивала пострадавших. Она провела около недели на месте происшествия, подумав, что вовремя уволилась в последних числах февраля, когда свадьба ещё неумолимо приближалась, реальная и не отмененная. Так ей не пришлось возиться с отгулами и отпуском, она взяла и сделала то, что хотела. Сынхён знал из переписки с ней, что Элин должна была поговорить с Микки окончательно, как только вернётся в Шэньчжэнь, и этот день настал. Беседа о чём-то там с каким-то итогом состоялась. Оставалось услышать всё от Элин и принять решения между собой, которые напрямую зависели от тех новостей, которые она принесёт. Они условились встретиться в кафе, где когда-то перекусили вместе впервые, неподалёку от пляжа, с непосредственным обзором Мирской бухты. Грузный бетонный пирс вдавался в воду, нарушая гармонию светлопесочной полосы, по которой гуляли девушки в длинных развевающихся платьях и юноши в шортах. Поодаль примостилась белая яхта с зеркальными окнами капитанской кабины; стараясь держаться от неё подальше, спортивные парни полосовали залив виндсёрфингом, и треугольники их парусов, как крылья идущих на снижение чаек, лавировали на волнах. Элин сразу увидела Сынхёна и подошла к его столику. Он суетливо встал, чтобы отодвинуть ей стул и посадить девушку по-джентльменски. Они никак не коснулись друг друга во время приветствия, не произнесли ничего, но сами того не заметили. - Ну… как оно там? – начал Сынхён, не зная, о чём спрашивает, о делах Элин в целом, о Микки, о «Севоле»? - Ужасно, - решила она заговорить о последнем. – Столько детей погибло… это ужасно! И беспомощность людская ужасна, и несправедливость судьбы, и трагедии семей – всё ужасно! - И всё же, ты молодец. - Да в чём я молодец? Я ничего особенного не сделала. Там были настоящие герои, кто погружался на глубину, с баллонами, в костюмах, хотя не имел никакой подготовки, только желание спасти кого-то, рискуя собой. Они ныряли, пока силы не оставляли их подчистую. Замёрзшие и обессиленные, они не замечали своего состояния и всё смотрели на воду, мечтая поскорее вернуться туда и вытащить мальчишку или девчонку, ведь все понимали, что важна каждая минута, а потом уже будет поздно. Затонувший паром со школьниками – что ещё более ужасное может быть? - Не знаю… - Вот и я не знаю. – Они замолчали, и Элин успела заказать молочный коктейль, когда подошёл официант. Он-то и вывел их из задумчивости. – Когда я была там, я устыдилась своих слёз, которые проливала из-за всей это ситуации со свадьбой, и тобой, и Ючоном. Разве это повод плакать? Нет, правда, ты, возможно, не поймёшь меня совсем… - Я постараюсь. - Когда того, кого любишь, нет рядом, но он где-то есть, живой и здоровый, боже, да есть ли повод для слёз? Повод – это смотреть на страшную бурлящую черноту, взрывающую солёную пену, и понимать, что тот, кого ты любишь, захлебнулся где-то под тонной воды, опустился мёртвым на дно и никогда не вернётся. Вот повод! Но несовпадение и жизнь порознь – это не беда, Сынхён, совсем не беда. - И… - испугался продолжения Сынхён, сжимаясь внутри в плотный комок. - А потом я подумала о другом. О том, как мы расходуем свою жизнь, пока она есть. Мы никогда не знаем, что с нами случится, да и не задумываемся об этом, пока всё хорошо. Но когда всё хорошо – мы тратим время на глупости, на ерунду, на ненужное, пустое. На злость, обиды, гордое молчание, ссоры. Терпим неприятное, ждём, когда настанут лучшие времена, ничего не делая, чтобы они наступили. Мы либо бездействуем, либо занимаемся бессмысленным. А потом, в какой-то момент, всё может быть вот так – паром перевернётся и утонет. И что мы успели испытать, узнать, почувствовать, получить? Считали деньги, доказывали свою правоту близким и уступали более наглым и сильным. Как счётные машины на службе у государства. Все говорят о правах и обязанностях, но никто не говорит о чувстве долга, к которому взывает совесть. Все говорят о желаниях, удовольствиях и потребностях, но никто не говорит о радостях, любви и потребностях тех, кто с нами рядом. Сынхён, это всё так грустно, так дико и необоримо. - Ты… - Я поделилась всем этим и с Ючоном тоже. Он задумался. Мы долго говорили. – Элин посмотрела в глаза собеседнику. – Он меня понял. Понял, почему я не хочу остаться с ним. Не могу себе этого позволить. И он обещал, что вас с Джиёном не тронут, раз вы мне дороги, - улыбка на её губах образовалась насмешливая. – Не оба, конечно, но раз Джиён твой друг… - Элин! – выдохнул Сынхён, осознавая, что она сказала. – Элин… - он встал и подошёл к ней. Не глядя на то, что вокруг были люди, а пол не был кристально чист, молодой человек опустился на колени перед девушкой и, не сумев больше ничего сказать, обнял её ноги. - Сынхён… - подняла Элин руку, желая провести ею по его волосам, но не решилась. - Мне было плохо без тебя, - коснувшись щекой её колена, прошептал он. – Я не думал никогда раньше, что бывает так одиноко. Так плохо и одиноко. – Она всё-таки погладила его по макушке. – И я бросил курить. - Это очень хорошо, - улыбнулась Элин. - И я за всё это время совсем нигде не был, настроение не позволяло. - Всё наладится. - Наладится, если ты будешь со мной. – Сынхён поднял к ней взгляд и, поймав гладившую его руку, поцеловал её. – Ты ведь будешь со мной, Элин? - Ты знаешь, что я… - Не терпишь несерьёзных отношений, я знаю. - Так… мы… поженимся? – опешила она. - Я не думаю, что до сих пор боюсь брака. Нет, отношения меня больше не пугают. Я разберусь с одним сингапурским проектом, намеченным на лето, и мы обсудим все тонкости. Ты должна будешь мне поподробнее описать свои мечты. Чтобы я исполнил хотя бы одну… - У меня всего одна и была, - дрогнувшим голосом сказала Элин. – Это ты, Сынхён. Приподнявшись, он крепче сжал её ладони в своих и, подавшись вперёд, поцеловал. Он и не знал, что так сладко быть чьей-то мечтой, особенно мечтой девушки, которая научила тебя любить.