Месяц прошёл, как Сынхён окончательно порвал со своей любовницей. Которая так же была любовницей собственного начальника. А, может, кого-нибудь ещё. К концу отношений Сынхён понял, что механическое удовлетворение физиологической потребности не стоит того, чтобы связываться с женщиной, которая ни в чём другом не интересна: ни её вкусы, ни её разговоры, ни её нравственный настрой на жизнь не соответствовали тому, что понравилось бы молодому человеку, хотя на первых порах устраивало, находило отклик и помогало обретать опыт, деловой, мужской, необходимый. Ведь они столько говорили о делах и финансах! Но чем же она в итоге была дороже тех проституток, которыми он пренебрегал? Брала не деньгами, а подарками? Одевалась в бутиках, а не на распродажах? Это ли то, на что размениваешься, возвышаясь над другими? Под занавес романа он ей тоже изменил, хотя остался при своём правиле, и удержал в тайне ночь, проведённую в чужой кровати. Главным было ощущение в сердце, где он сохранил ответный выпад и наслаждение от неузнанного, нераскрытого реванша. Они с Джиёном и местными чиновниками, что отвечали за разрешение очередного проекта, который вводился в действие бизнесменами и бандитами совместно, выпивали в ресторане на одной из окраинных улиц, подальше от центра. Туда снова вызвали красивых девочек для улучшения досуга, в коротеньких юбочках, тонких блузочках и чулочках. Сынхён же, изрядно выпив, углядел одинокую женщину у бара, во всём темном: кофте, брюках, ботинках. Она тоже много пила, но как-то странно не пьянела. Он присоединился к ней, они стали болтать на общем языке недостаточно трезвых и не желающих говорить о самих себе людей. Одно за другое, они поехали к ней, захватив ещё пару бутылок, и переспали. Женщина оказалась вдовой, потерявшей мужа около года назад. В постели она призналась, что не в состоянии забыть покойного, но и выносить одиночество иногда слишком тяжело, и тогда она бредёт в бар, напивается, заводит беседу с барменом или, если не попадается собеседника, плачет за рюмкой. Изредка появляются мужчины, составляющие компанию. Не со всеми она готова ехать домой, но Сынхён был из тех, с которыми ночь ей казалась безопасной и спасённой от тоски. Они тихо занимались любовью, пока в соседней комнате спал её восьмилетний сын, возможно, что-то понимающий, а, может, и не подозревающий о том, как пытается вытащить свою жизнь из драмы его мать после смерти отца, не плакавшая дома и у ходившая, чтобы не ранить ребёнка безудержным страданием души. Вдова не просила остаться с ней, не просила денег, номера телефона, обещаний. Утром она с особым, неповторимым стыдом матери подгоняла Сынхёна к двери, пока не проснулся мальчик, чтобы собираться в школу. Ей не нужны были отношения, ей не нужен был любовник, ей именно что иногда требовалась защита от самой себя и воспоминаний. Когда становилось совсем тяжело. Сынхён вернулся тогда к себе и лёг поспать снова, не выспавшись после попойки и разъездов по городу. Но сон не шёл. Он сравнивал двух женщин, с которыми имел секс за неделю, и секретарша, что была моложе, красивее и более ухожена, проигрывала тридцатилетней женщине, обремененной ребёнком и трагедией. Женщина, что умела любить, излучала тепло, к которому невольно тянуло, но оно холодило, потому что предназначалось для других: мёртвого начала и живого продолжения. У любовницы-секретарши такого тепла совсем не было, только страсть, да и та непонятного происхождения – искреннего или фальшивого? Сначала эта страсть горела, как пожар, но потом, удовлетворенный Сынхён увидел её с другого ракурса, как экран электрокамина, на котором пляшут искусственные языки пламени. Вроде бы тоже греет, и даже огонь видно, но всё-таки это имитация. Кому нужна имитация, если существует оригинал? Молодой человек в который раз подумал о том, что никогда не хотел бы пускать пыль в глаза тем, чего на самом деле нет, чего он не имеет. Кто-то готов носить подделки и фальшивки, лишь бы им завидовали, лишь бы ими восхищались, стекло вместо бриллиантов, аналог с китайской фабрики вместо бренда, Сынхён же не мог представить радости от восхищения, если сам он в этот момент будет знать, что оснований для зависти нет. Любовницу он заводил не для хвастовства, а для самого себя, но после случившейся встречи с вдовой вдруг осознал, что и для себя самого желает лучшего, чтобы завидовать самому себе, примерно так, как он завидовал умершему мужу женщины, которая, казалось, даже переспав с другим, не изменила супругу. Это было необъяснимо, невозможно, нереально, и всё-таки оно было так: она оставалась верной женой, иногда проводя ночи со случайными знакомыми. В её глазах не было предательства, порочного нового желания, стремления к возрождению и второму браку. Нет, она искала что-то родственное и знакомое, возможно, похожее на мужа, чтобы иметь возможность забыться и поймать мгновение прежнего счастья, а потом, поутру, презирая себя, полная самобичевания, старалась забыть о попытке и замести следы наивного, обреченного поиска. Сынхён одновременно проникался жалостью и уважением к ней, но вернуться к вдове и попытаться стать её постоянным кавалером ему не пришло и в голову. Её любовь была прекрасной, священной и стояла где-то на пьедестале, куда лезть не следовало, и молодой бизнесмен решил лелеять воспоминание о подобной женщине, вертя его так и эдак, украшая и, со временем забывая детали, вознося всё выше. И чем больше проходило дней и недель с той ночи, тем чище и светлее воображалась та вдова, тем идеальнее рисовалась недостижимая любовь, которую в меркантильном мире Сынхёна и его окружения найти было невозможно. Как поклонник искусства, он признал это за неповторимый шедевр, и не поддерживал идеи создания копии, размножения подобного творения, поэтому вскоре пришёл к выводу, что не стоит пытаться воссоздавать – только утопать в ностальгии и облюбовывать недостижимое. И всё же, когда ты восторгаешься картиной или скульптурой, и не можешь купить её и принести в дом, что ты делаешь? Ходишь в музей, где её разместили. Проникаешься, пропитываешься, втягиваешь в себя каждую частицу, чтобы проносить в себе как можно дольше. Не пытаешься заменить, приобретая что-то похожее, нет, но мысленно всё равно отводишь в доме место, где он – оригинал, мог бы стоять. Понимая, что любовь – это не изображение и не объект, Сынхён не стал превращаться в тайного почитателя и фанатичного, незаметного наблюдателя, наподобие ненормальных преследователей. Он оставил всё внутри себя и направил в глубину. Отметив двадцатипятилетие, отмерив четверть века, молодой человек плавно, неуловимо взрослел, не совсем замечая это и не всегда признавая, но всё-таки – он менялся. Самостоятельность, удалённость от родителей, более серьёзные проблемы и ответственность за решения, но, что важнее всего, постоянные столкновения с уже вызревшими, состоявшимися людьми. Рядом с ними нельзя сохранять мышление мальчика, рядом с ними трудно не прорастать в саму жизнь. Кто-то делает это наиграно, подстраиваясь, чтобы не выбиться из команды, заслужить авторитет и быть признанным, а кто-то, как Сынхён, естественно и мягко, без конфликтов с самим собой, подтягивался к старшим компаньонам, к тем, кто – он видел своими глазами, - многого добились и умели вести дела честно, надёжно, крепко. Таких выбирал разум, но и сама натура Сынхёна инстинктивно предпочитала честные сделки. Что касалось Джиёна, то он оставался где-то параллельно, пересекаясь в нужных точках, но соблюдая положенную дистанцию, чтобы не смешивать и не мешать. Бизнес и криминал в лице двух товарищей вели себя подобно двум лошадям, которые скачут в одном направлении, везя одну повозку, но они должны скакать с пространством посередине, иначе натрут друг другу бока. Сынхён почти перестал вспоминать об Элин, попытки романа с которой бросил в конце лета. Теперь было начало весны. За это время иногда он сталкивался с отцом девушки, что было неизбежно, когда работаешь с человеком в одном здании. Имевшиеся опасения, что «папаша», как мысленно называл его Сынхён, предъявит что-нибудь по поводу дочери, рассеялись, и вскоре он уже даже не ассоциировал того с переводчицей французского, просто здоровался со знакомым и не более. Серая и заунывная в своём течении зима, по погоде здесь не сильно отличавшаяся от межсезонья, затёрла привычные краски новизны и удовольствий, всё в деловых буднях поплыло как-то одинаково, а «папаша» превратился в господина Ли, безликого предпринимателя в старомодном костюме.
Лифт открылся перед Сынхёном, приглашая в свой стальной зев, и он шагнул вперёд, думая о том, что ещё не голоден, и на встрече с вновь прибывшим Йесоном перекусывать не будет, но мог бы выпить тёплого чая и покурить. Не курил он с самого утра, задерганный звонками и отслеживанием акций на бирже. Усталость скопилась и заявила о необходимости передышки. Шаг длинных ног упёр заострённый носок лакированного ботинка в заднюю стенку, и Сынхён стал поворачиваться обратно, чтобы встать лицом к дверцам и наблюдать, как тикают красные цифры, идя на уменьшение к единице – первому этажу. Тут он и обнаружил рядом с собой Элин, ехавшую, судя по всему, с предыдущего этажа, от своего отца, которого навещала. Прежде чем что-либо сообразить, Сынхён кивнул ей, здороваясь, и выпрямился, оставляя девушку по правую руку от себя. Он видел, как она кивнула в ответ, ничего не говоря, но дрогнув губами в улыбке непонятного происхождения. Или это ещё была даже не улыбка, а лишь намёк, что-то неясное, но от того ещё более задевающее, трогающее и значительное. Элин не приходилось обвинять в ехидстве – её трудно было представить с этой чертой, но что-то же нехорошее она думала о Сынхёне? Не могла не думать после того, как он просто перестал ей звонить и не поднял на её звонок. Никогда ещё спуск на лифте не был таким долгим, как этот. Почему он за все эти недели не подумал о возможности столкнуться с ней вот так? Будто он оставил её где-то в другом измерении, и волен был вернуть по своему желанию, без которого она вынуждена была безвылазно оставаться в ином пространстве. Ручка дипломата в ладони Сынхёна заскользила от пота, что выступил от волнения. Ему было тягостно, бок жгло справа, и воротничок хотелось оттянуть, ослабив галстук, но молодой человек не стал так откровенно показывать, насколько ему неловко. Нужно ли было что-то сказать? Извиниться? Опять извиняться? Однажды он уже попросил прощения, но совершил некрасивый поступок из новой серии, так не глупы ли будут повторные, повторяющиеся слова за которыми не стоят исправления? От необходимости говорить и действовать спасали окружающие люди, курьеры и секретари, заместители директоров и юристы, нотариусы и старшие менеджеры отделов продаж, инспекторы государственных служб и случайные посетители к кому-либо, такие, как Элин. Они входили и выходили из лифта, задерживая финал этой поездки на вертикальном общественном транспорте. Сынхёну хотелось подпрыгнуть, чтобы остановки прекратились, и кабина сразу же рванула на первый этаж. В худшем случае он бы сам провалился в шахту, избавившись от общества Элин, что тоже было уходом от неловкого столкновения. Неприятно ли ему было её общество? Сынхёну казалось, что да, но если бы он попытался успокоиться и взглянуть на ситуацию здравомысляще, то понял, что неприятен сам себе, от того и хочется вырваться на свободу. Не от девушки, а от совести, которую она в нём пробудила, резко, без спроса, в разгар работы, когда совести просыпаться вообще нельзя – у него ещё столько сделок и переговоров! Перед Сынхёном встал мужчина, явив свою лысину, блестевшую под яркой лампой лифта. От её вида сделалось почти дурно, оставшиеся волосы по бокам от гладкой кожи были седыми, напомнив от отце Элин, и всё как-то смешалось в одну неприглядную помойную яму: исчезновение с горизонта девушки прошлым летом, её пожилой родитель, помехой встревавший в их свидания, хоть и без личного присутствия, любовница, что сглаживала ночи Сынхёна, партнёры с посиделками в норябанах[10], Джиён. Ещё и эти ярко красные цифры горящим пятном в серебристой капсуле лифта! Прямо в висок бьёт. Одним словом, молодой человек вспомнил всё и сразу, как перед смертью, забыв почему-то только одну деталь, до этого мгновения бывшей самой важной и памятной за последнее время – он забыл о вдове и возвышенной любви. Первый этаж был достигнут, и прояснившийся над головами выходящих передних людей холл обрёл вид суши, увиденной после бесплодных поисков земли в океане. Сынхён хотел бы подпихнуть всех скорее, но, соблюдая манеры воспитанного джентльмена, не только не поторопил никого, но и пропустил Элин. Они к тому времени остались последними и, когда перешагнули порог кабины, девушка немного замедлилась, не дав Сынхёну побежать прочь. Он упёрся в неё, развернувшуюся в полоборота. Сложилось ощущение, что она похорошела с прошлого года. «Неужели потеряла свою целомудренность?» - пронеслось в его голове. Волосы Элин были распущены, светло-коралловое платье прилегало к телу сильнее, чем та одежда, в которой бизнесмен видел её раньше. - Я рада, - тихо, но чётко обратилась она к нему, произнося всё выверенной дикцией лингвиста, - что с вами всё хорошо. Я боялась, что у вас неприятности. Но теперь мне легче. Я вижу, что всё в порядке. И она уверенно пошла прочь из здания, пока Сынхён не смел сделать и движения. Он не решился заговорить сам, но не хотел и того, чтобы Элин открыла рот. А она открыла. И всё-таки, вопреки испугу, она не выбранила его, не предъявила претензий, не обвинила в трусости или немужском поведении – нет! Она изъявила радость по поводу того, что у него дела идут нормально. Сомневаться в её искренности хотелось, но не получалось, настолько девушка легко и безыскусно произнесла несколько коротких фраз. Он знал, что она не лукавила, она была именно такой – прямой, заботливой и необидчивой. Чем сделала его душе, его самолюбию и настроению ещё больнее, породив ядовитую скверну недовольства. Если бы случилась мелкая перебранка с упрёками, он бы отвертелся, напомнив, что ничего не обещал, и ничего не должен. Но ему только что показали, что и без него об этом знали: он ничего не обещал и не должен. Но мог бы сделать больше и лучше, заслужив беспокойство о себе, а не получив его даром. Теперь как раз и сложилось впечатление, что он задолжал. Сынхён на пути к такси, внутри него, подъезжая к кафе, где ждал Йесон, и, выходя из него всё никак не мог избавиться от образа уходящей в неизвестном направлении Элин, лёгкой, безмятежной, не злопамятной, чей прямой подол позволял стройным ножкам делать симметричные и звонкие шаги, а окружающим видеть их, округлые колени и плавный изгиб икр. Кажется, у неё были накрашены губы – она разве красилась в прошлом году? Наверняка уже завела другой роман или даже замуж вышла, иначе бы не была так весела и непритязательна. Одинокие девушки колкие и придирчивые, они то и дело ищут возможность привязаться и затянуть беседу, чтобы она перешла в нечто большее, в очередную встречу, свидание. Но Элин не попыталась ни о чем договориться, ушла и всё. Яснее быть не могло – её ждал где-то другой мужчина. Йесон сидел в глубине зала, подальше от окна, пропускающего робкое весеннее солнце. Он пил кофе и без аппетита отламывал ложечкой кусочек от непонятной груды разломанного десерта. Они увидели друг друга, поздоровались, и Сынхён присел напротив. - Я задержался? - Нет, я приехал немного раньше. - Хорошо. – Шустрая официантка попыталась вручить Сынхёну меню, но он отклонил его, попросив любого зелёного чая на её усмотрение. Девушка ушла. Тёплый дизайн жёлтых стен кафе украшался провинциально-наивной смесью приморского стиля с традиционным китайским. Получалась бурда из иероглифов, якорей, картинок с китаянками в ципао, бутылок, до середины засыпанных песком, на котором лежали ракушки и морские звезды. Но в целом антураж располагал и не давил, одинаково позволяя почувствовать себя как дома, туристом, одиноким скитальцем или студентом, забредшим с друзьями. – Здесь можно курить, не в курсе? - Я сел в часть для некурящих, - ложка отпилила кусок чего-то румяно-коричного, и Йесон поднёс это ко рту: - Второй раз в жизни заказываю яблочный штрудель, и второй раз он мне не нравится. - Зачем же заказал? - Забыл, что он мне не нравится. – Йесон нехотя принялся есть. Сынхён огляделся, достав зажигалку. - Ты же знаешь, что я курю, что ж мне теперь – выходить постоянно? - А потерпеть никак? - Можно, но тогда не получится расслабиться и попить чай в удовольствие. - Удовольствие должно быть нормированным и уместным. У нас деловой разговор намечался, от этого точно удовольствия не получишь. Что у тебя там были за вопросы? - Да я по поводу инвестирования. Слушай, Япония так хорошо стимулирует свою финансовую систему в этом году, я так прикинул, не вложиться ли туда? У меня появились некоторые возможности… - Будь у меня мои личные финансы, а не моего генерального директора – хотя я мечтаю уже уйти в вольное плавание и открыть что-то своё, - я бы в Японию не полез. - Почему? - Они националисты и консерваторы. Приманят инвесторов, а ты потом погрязнешь в болоте без развития. Принимай решения сам, но я бы не советовал. - А куда бы ты вложился сам? – Сынхён откинулся, убрав зажигалку. – Я изучал цены и стабильность разных рынков. Даже золото дешевеет! И нефть. На чём зарабатывать? - На ресурсах, если и ввязываться, лучше хеджировать[11]. А вообще… - Йесон запил штрудель кофе и промокнул губы салфеткой. – Недвижимость. В активно и стабильно развивающихся центрах. Это если из самого долгосрочного, и угадать с местом. А так, на ближайшее десятилетие – виртуальность, интернет, сеть, реклама. Точнее, площадки для рекламы, а не сам маркетинг в виде пиара – вот чем стоит заниматься. - Недвижимость – тема хорошая, но как, в самом деле, с местом угадать? - Определённые критерии есть. Допустим, взять такое государство, в котором нет регионального разброса, то есть, вне зависимости от роста акций и цен на что-либо, какую-то продукцию, всё будет близко, в одной точке. Чаще всего так бывает у небольших государств. - И что ты предлагаешь? Того или Бенин? – засмеялся Сынхён. - Я бы выбрал Сингапур. - Сингапур? Да там камню уже негде упасть, как туда втереться? - Кто ищет, тот всегда найдёт пути и пространство. Если бы у меня прямо сейчас было своё состояние – я бы заполз туда, я серьёзно. Там очень удобно заниматься посредничеством, финансовыми операциями. - Там, вроде, местная мафия крутит многое. - Зачем тебе мафия? Приди, как порядочный бизнесмен, всё законно, всё зарегистрировано. Мафия пусть идёт мимо. К тому же, если совсем одолеют, разве Джиён тебе не поможет? Сынхён задумался. Нет, не о том, поможет ли Джиён – тот-то поможет, а о маленьком государстве, в которое предлагал сунуться Йесон. Плохого он бы не посоветовал, может, там стоящая платформа для развития? Если хватит ума выстроить каркас, то вырастут и надёжные стены. Мужчины ещё поговорили о делах, обсудив текущие. Сынхён был хорошим начинающим трейдером, но страх рисков и крупных потерь не давал завоёвывать массивы, преодолевать крутые повороты. Поэтому он разрывался на незначительные сделки в многочисленных сферах, чтобы не впутываться в опасные миллионные опционы, не провалить то, что не сможет восстановить. - В таких делах, Сынхён, - заказал Йесон вторую чашку кофе, и тоже сел поудобнее, - если не рисковать, то навсегда останешься мелкой сошкой. – Подумав, он добавил: - Будучи мужчиной, вообще положено рисковать. - А если не хочется? - Тогда нужно поумерить и другие желания. Не хотеть дорогую машину, не хотеть трёхэтажный дом, не хотеть красивую жену. В этом ведь нет ничего плохого, малым тоже можно обойтись, вопрос в другом – устроит ли тебя это? Если потребности растут и не умолкают, лучше разбудить в себе отвагу. - Ты сам-то многим рисковал, добившись всего перечисленного? – поинтересовался Сынхён.
- Иногда буквально собственными яйцами, - серьёзно заметил Йесон. – Кстати, дом у меня двухэтажный, я не жмот. - Но с подвалом и чердаком? - Ладно, я скрытный скряга, - сдался он. Сынхён улыбнулся, поболтав стеклянный чайник и посмотрев, как закрутились в нём чаинки. Сцедив остаток в чашку, молодой человек вздохнул. После встречи в лифте, о которой он пытался забыть за разговором со знакомым, что-то зудело и пилило внутри, под рёбрами. - Как там супруга? Я с ней до сих пор не знаком. - Сначала женись сам, потом познакомлю. Не хочу возле неё холостых и представительных мужчин. - Жениться мне? – Сынхён покачал головой. – Мне ещё слишком рано, к тому же, Джиён расстроится, ты же знаешь его отношение к вступающим в брак друзьям, он всё время ждёт, когда они станут подкаблучниками. - Не будешь же ты устраивать личную жизнь только по одобрению Джиёна? - Почему нет? Он мой друг, и мне важно его мнение. - Знаешь, ни один друг не сможет понять, почему тебе приятно с этой женщиной, а не с той, не ему с ней спать и жить. Уважать мнение друзей – это прекрасно, но в личную жизнь их запускать не стоит. – Сынхён промолчал, не желая спорить. Ему и не о чем было, у него пока не было отношений и девушки. – А почему ты считаешь, что тебе рано? – уточнил Йесон. - Опыт показывает. Не свой, а окружающих. К чему тебя привёл первый ранний брак? Развод. - Развод произошёл не потому, что рано было жениться, а потому, что не на той надо было жениться, - улыбнулся Йесон. – Сроки, штампы, приметы, ожидания – это всё глупости, Сынхён, для любви нет «рано», нет «поздно», нет «не вовремя». Есть человек: либо он появляется в нашей жизни, либо не появляется. - По-моему, брак – это тоже сделка. Я сейчас занят другими, может, поэтому и не до ещё одной. – Сынхён посмотрел на часы. Надо было возвращаться в офис, хотя не тянуло обратно. Опять в тот лифт. – Да и, вдруг моя любовь уже замужем? Бывают же несовпадения? Что бы ты сделал, если бы влюбился в замужнюю женщину? - Сражался бы за неё. - А если кто-то начнёт сражаться за твою жену? - Застрелил бы его. - Хм, - задумался Сынхён, - иногда ты сам рассуждаешь, как мафиози, а потом говоришь, что с бандитами не надо связываться. - Не всегда надо говорить то, что думаешь. Сынхён добрался до квартиры позже обычного, около восьми вечера. Войдя в прихожую и снимая с шеи не завязанный шёлковый шарф, носимый для солидности, а не тепла, он ощутил острый штык памяти, упершийся в затылок. «Я рада, что с вами всё хорошо» - сказала Элин, и весь день он отмахивался, отбивался от воображаемого продолжения разговора, как он мог бы парировать, ответить, пошутить, но всё это не приводило его в состояние покоя, потому что не происходило на самом деле. Он опоздал, он ничего не произнёс при Элин, и она так и испарилась, посчитав его идиотом и вульгарным, надменным хамом. Только теперь Сынхён стал соображать, что некоторую горечь она всё же выдала, обратившись к нему на «вы», несмотря на то, что они переходили на «ты». Она злилась! Иначе и быть не могло. Проголодавшийся, он открыл холодильник, в котором не наблюдалось ничего внушающего доверия. Завалявшийся кусок солёной рыбы, недоеденные позавчера роллы с угрём и окунем, привезённые доставкой, заветрелись и выглядели не политым третью неделю влаголюбивым растением. Выбраться в какое-нибудь питейное заведение и перекусить? Сынхён закрыл холодильник и подошёл к окну. Там закапал дождь, и весна превратилась в осень, слякотную, плаксивую, не холодную, но дотошную, вызывающую омерзение как от игры на скрипке не по нотам, из дома никуда не хотелось. Заказать пиццу? Может, Йесон прав в плане брака, иногда он нужен, но в данном случае для того, чтобы обзавестись человеком, способным всегда держать что-то съедобное на кухне. Эх, снова эта меркантильность! Переодевшись в домашний халат, Сынхён сел перед телевизором и, прежде чем его включить, достал мобильный. Доставал, думая о составе пиццы – с салями или грибами? - но когда взял в руку, то вновь услышал в ушах голос Элин. Если не закончить этот мысленный диалог, то он не успокоится, к тому же, действительно некрасиво было то, как он поступил в прошлом году, и отмалчиваться в сторонке – низко, не по-мужски. В этот момент как раз сказалось то, насколько Сынхён повзрослел за эти месяцы. В конце лета он мог оставить что-то без развязки, забыть и не трогать, не считая, что это как-то отразится на будущем. Теперь молодой человек осознавал, что у всего есть последствия, и оставлять что угодно незавершённым – это возвращаться к нему опять и опять. Недоговоренности с клиентами и партнёрами научили, что не поднимать трубку, уходить от окончательных решений бесполезно, всё и всегда доводится до конца, пусть даже ожидает провал и неуспех, но от проблем никто не бежит, иначе они увеличиваются и жмут. Расставание с любовницей тоже было показательным, они зачем-то трепали друг другу нервы сообщениями и перезвонами, пока не поговорили прямо и не приняли решение о том, что расходятся. Остался ли у него номер Элин? Сынхён пролистал список контактов и нашёл. Как хорошо, что хватило ума не почистить записную книжку, не сменить телефон за этот период. Бизнесмен нажал на вызов и вскоре услышал «алло», которое не сразу узнал – отвык. Голос показался одновременно тем самым и не тем, как бывает, когда звонишь кому-то домой, где живут двое с похожими голосами – сёстры, мать и дочь, кузины, и ты никак не уловишь, которая это из двух? Так и здесь прозвучала знакомая и незнакомая Элин. - Привет, это Сынхён. - Привет. Я поняла, - сказала она. Поняла? Тоже не удалила номер и он определился? Не ждала же она его звонка? - Не занята? - Немного, но несильно. - Я могу перезвонить. - Ни к чему. Я слушаю. - Элин, я… - Сынхён сделал паузу, чтобы подобрать слова поудачнее, но сразу же понял, что не придумает ничего вразумительного и гениального, что разрядило бы обстановку и заставило девушку забыть его прошлогоднюю грубость (или жестокость? Как вернее назвать?). Он может молчать вечно, высасывая подходящие формулировки, но в итоге выйдет, как днём, самое лучшее придёт в голову задним числом. – Я не позвонил тебе тогда… - начал он. - Я заметила. – И опять никакого ехидства, никакой иронии, язвительности. Равнодушие? Тоже не сказать. Было что-то в интонации даже весёлое, что задевало. Или не задевало, а вводило в недоумение, парализовывало. - Я не сомневаюсь, что заметила, я это не к тому веду… - Боясь, что она что-нибудь вставит снова, сбивая его с намеченного курса, Сынхён стал произносить промежуточные обрывочные слова, не имеющие отношения к контексту, лишь бы не оставлять пустоты для собеседницы. – Элин. Ты думаешь, наверное, что я намеренно так сделал. Как бы… Могло показаться, что я специально или по каким-то причинам, ради забавы, что ли… - Сынхён, я не думаю, что ты хотел меня обидеть, - прервала его Элин. - Нет? - Нет. Поэтому не обиделась. - Это хорошо, ведь я действительно не хотел тебя обидеть. - И не обидел. - Хорошо, - ещё раз уточнил Сынхён, но внутри себя не совсем принял, что это хорошо. Почему она не обиделась? Стало быть, ей было всё равно на их встречи, и она не расстроилась, избавившись от них? Он ей не нравился? Именно поэтому она не стала целоваться с ним, придумав что-то про первый поцелуй, но только радуясь, что отделалась от скучного начала романа, опостылевшего на старте. Зачем тогда пыталась дозвониться после? Ясное дело, чтобы увериться и убедиться, что дальше ничего не будет, чтобы подвести черту. На которую не хватило смелости Сынхёна. - Ты струсил, вот и пропал, - промолвила Элин с той стороны. - Что? – обескуражено выпрямился он на диване. - Да причём тут струсил? Дело в другом совсем, - возмутился Сынхён, но возмущение в его басовитом голосе напоминало гром рёва медведя из детских сказок, одновременно пугающий и добродушный, где медведь не съедал героя, а становился ему другом. - В чём же? – наконец, появилась усмешка в словах Элин, детская, озорная, дерзкая не со зла, а от отваги правдивого и искреннего сердца. Она поняла, что Сынхён сам себя загнал в угол. Ему предлагалось смириться с собственной трусостью, но он от неё отрёкся, сможет ли придумать что-то взамен? А молодой человек не мог согласиться с трусостью, которую навязывали ему второй раз за день. То Йесон в обед, с этими рисками в бизнесе, теперь ещё и Элин! - Я был очень занят, я забыл, как бы фантастично это не звучало, а когда вспомнил, что надо перезвонить, подумал, что уже будет некрасиво, столько времени спустя. - И всё-таки струсил, боясь услышать выговор? Или боясь необходимости объясняться? - Да что ты всё о трусости! - Потому что, если честно, я не верю в подобную забывчивость. - Видимо, у тебя хорошая память, и ты сама никогда ничего не забывала, или у тебя никогда не было стольких дел. - Возможно, у нас разные приоритеты дел. У тебя – деньги, у меня – люди. – Они замолчали. Сынхёну стало тоскливо от её замечания, потому что он как будто упал куда-то ниже Элин, и она духовно вознеслась над ним. Он не вполне с ней был согласен, но она красиво сказала, ввернула такое, на что он не подготовлен был наносить отражающий удар. Где-то на поверхности, из тёмных, потаённых недр сознания, образовалась вдова, утешение единственной ночи, чей приоритет любви и человека был незыблем и бесценен. Слова Элин напомнили о ней, о той, что несла в себе недостижимое для Сынхёна искусство. Приближаясь к такому не хочется лгать и выглядеть мелочно. Подобно древним иерусалимским священникам храма Соломона, хочется не иметь ни одного недозволенного телесного недостатка и очиститься, чтобы посметь заглянуть в заалтарные дали. – Oh, mon dieu[12], о чём мы спорим? Ты не захотел, вот и не позвонил, что же ещё нужно теперь? - Да я хотел… - промямлил Сынхён, по упрямству и никчемной привычке отрицать всё, что не входило в изначальную программу. А она, следовало признать, была слабовата и из рук вон плохо продумана. – Извини, что так получилось, я позвонил сказать, что знаю, как это было неправильно. - Но не понял бы этого, если бы меня не увидел? - Не в этом дело… - Сынхён, перестань, если бы ты не встретил меня, ты бы не позвонил – уж тут-то что отрицать? - Ну, допустим. Элин, вообще… Знаешь, я не понял, зачем и сейчас-то позвонил. Пожалуй, извиниться, и всё. - Тебе легко даются извинения в записках и по телефону, может, попробуешь сказать это в глаза? – внезапно спросила его она, и Сынхён замер, отложив пульт телевизора и забыв про голод. Как будто между ним и девушкой что-то было, как будто они имели право кидать претензии друг другу и что-то делить. Неожиданное чувство. - Ты предлагаешь встретиться? - Я считаю избавляться от недоговоренностей при встрече лучше, чем вот так. Иногда нужно видеть глаза человека. - Мы можем посидеть где-нибудь сейчас? - Я не могу, мне нужно проверить десятки тетрадей. Давай завтра? Если не забудешь. - Давай, я освобождаюсь около шести. - Тогда дождусь тебя в школе, заедешь? Если не забыл адреса. - Перестань, я понял намёки на мою забывчивость. Я помню, где ты работаешь, если ты не сменила место.
- Не сменила. Значит, примерно в половину седьмого у главных ворот. До завтра, Сынхён! - До завтра! – положил он трубку и, закрыв глаза, откинул голову. Что-то странное произошло. Он позвонил, чтобы исправить свой поступок, и вместо этого идёт завтра на подобие свидания с той, от которой отказался в прошлом году, по причине её повышенной сложности и моральной защищенности. Не испортит ли всё сильнее? Но, что ещё более странно, вот так смело, не увиливая и не притягивая в помощь какие-то псевдоинтересные темы, они с Элин и близко не общались тогда, а тут беседа вышла, как у давних друзей. Не то чтобы высказали друг другу что-то, но как-то споро и ловко произнесли то, что хотели. Сынхён ещё пытался сдерживаться, но под конец Элин выбила его из колеи, и он принял её правила: сказал, что думал. Но после этого начал мыслить иначе. Услышав девушку, её рассуждения, живой голос, понимание и отрезвляющую прозорливость, он осознал, что это живой человек, чувствующий, наблюдательный, не глупый, взрослый. Не одна из девочек, какими окружал себя Джиён, а образованная учительница, способная быть не только и не столько женщиной для постели, сколько полноценным собеседником, другом, доброй знакомой. Зачем же он развёл все эти игры и прятки, и не смог открыто, по-взрослому ей сказать, что не хочет серьёзных отношений и ей лучше для своих установок поискать другого? Затем и развёл, что был незрел и труслив, до такой степени, что трусил признать трусость.
Поблизости к воротам припарковаться не вышло, всё вокруг школы было забито машинами, родители забирали детей помладше, а другие привезли своих в различные дополнительные кружки, проводимые в этом же здании после уроков. Сынхёну пришлось оставить своё авто, на котором он и без того не часто ездил – терпеть не мог пробки, и оставлял дневное движение на нервы водителей такси, - за целый квартал, и пройтись пешком по тропинке, с одной стороны окаймленной молодыми деревцами с набухшими для цветения почками. Куря, он дошёл до калитки и стал ждать, разглядывая учащихся, их мам и пап, бабушек и дедушек. Некоторые дети шли самостоятельно, подростки группками топали по дорожке, строя планы на вечер или договариваясь насчёт домашнего задания с отличниками. Компании хулиганов или двоечников определялись безошибочно, обязательно кто-то с незаправленной рубашкой и наглым видом, рюкзаки налегке, в них разве что одна тетрадка, ладони в карманах, обувь грязная. Пегие воробышки прыгали в мягкой после дождя земле, поклёвывая крошки, оброненные перекусывающими на ходу пухлыми мальчишками и девчонками. Наконец, показалась Элин. Тёмнобежевый костюм и чёрная замшевая сумочка на плече. Волосы забраны. Ей вслед покосилось несколько старшеклассников, большинство из них как раз из компании разгильдяев. Они потому и становятся неуспевающими по предметам, гормоны просыпаются раньше, чем у тех, кто продолжает зубрить, не ведая тяги к противоположному полу до последнего дня за партой, а то и ещё несколько лет сверху. Сынхён и сам был таким, немного запоздалым, благодаря чему спокойно и с положительными отметками закончил школу. - Привет, - улыбнулась ему Элин, встав рядом. Сынхён глубоко затянулся, чтобы докурить и, оставив миллиметр табака у фильтра, бросил бычок в урну. Вместе с дымом между губ выскользнуло: - Привет. Пройдёмся? Моя машина километров за сто отсюда. – Девушка, отклонившись от дымного облака, поискала её глазами и, хотя и не найдя, но поняв, что знакомый шутит, кивнула, зашагав около него. Сынхёну почему-то вспомнилось, как он увидел её первый раз, два года назад. Два года назад?! Боже, как же летело время, и как давно они, оказывается, знакомы! А до этой минуты продолжал думать, что они едва ли не случайные прохожие. Впрочем, свёл их точно случай. Элин появилась тогда в трудное время, перед очень сложными переговорами, в опасные дни их с Джиёном алчного захвата власти. Пожелала ему удачи, и всё вышло удачно. Похвалив его голос, она вселила в него уверенность в нужный час. Могла ли она тогда думать, что ей не поднимут трубку однажды? Могла ли она думать, что Сынхён – эгоистичный, не желающий от женщин ничего, кроме секса тип, когда принесла ему угощение в кабинет? Он и сам о себе так не думал, но вывод напрашивался сам собой. Увлекающийся живописью, архитектурой, весь из себя интеллигент, чем не без основания любил покрасоваться, всего лишь животное, ищущее процесса размножения. Сынхён не мог сопоставить себя с таким определением, он по темпераменту был далёк от бабника или хотя бы того, чьи мысли по сто раз на дню возвращаются к женским формам, к эротическим фантазиям. Когда у него подолгу не бывало соитий, то ему и самоудовлетворением не сильно хотелось заниматься. Они шли медленно, молчали до самого конца забора, ограничивающего территорию школы. Молодой мужчина понял, что говорить сделалось сложнее, чем вечером, что возле девушки он испытывал смущение. - Ты была права, между прочим, - нервно хохотнул он, остановившись на углу. Элин вопросительно приподняла брови. – По телефону и в записочках любые слова даются проще. А так я не могу и сообразить, о чём мы поговорить хотели? - О чём бы ни был разговор, я надеюсь, что он будет честным. – Учительница французского посмотрела ему в глаза, чуть прищурившись от сочившегося сквозь светлые тучи солнца. – Я не буду скрывать, что долго думала о том, почему наше общение прекратилось, почему ты прекратил его. - Я… - Подожди, дай договорить, - раскрасневшись, попросила она, - ты не думай, что я постоянно храбрая и мне обсуждение любых тем даётся запросто. Я же тоже иногда не знаю чего-то, или боюсь сказать лишнее, однако… Я подумала, что мы пытались рисоваться друг перед другом, не находишь? Мы показывали только выборочные части себя, и не были откровенными. Это привело к путанице, или скуке, или непониманию, и тебе стало тяжело… - Мне не стало тяжело, - покачал головой Сынхён, и припомнил: или всё же стало? Точные ощущения тех недель вспоминались без подробностей. Если брать в расчёт то, что вести параллельную жизнь с двумя женщинами само по себе нелегко, то да, ему было тяжело, но если брать отдельно встречи с Элин – они не были удручающими. - Скучно? – полюбопытствовала Элин. - Да нет, и скучно не было… Ты… для чего сейчас мы выясняем из-за чего всё кончилось? – Сынхён посмотрел на неё сверху вниз. – Ты хочешь попытаться снова? – Девушка покраснела гуще и отвела глаза. - В оправдание себя хочу напомнить, что это ты вчера позвонил, но, прости, нет, я не пытаюсь обмануть тебя или себя, намекая на то, что сделать вторую попытку хочешь ты. – Сынхён стал немного догадливее и опытнее с прошлого лета, особенно за зимние месяцы, когда доставались апатичные и стариковские вечера без любовницы, уезжающей на зов начальника. Было много часов, чтобы научиться думать не только о себе, но и привыкнуть анализировать чужие поступки, копаться в них. И теперь бизнесмен ярче и очевиднее разгадывал помыслы Элин. Он ей нравился, до сих пор нравился, и у неё хватало гордости, достоинства и душевной широты, чтобы вот так стоять и болтать с ним, не флиртуя и не обманывая. – Сынхён, я не разбираюсь в мужчинах, - она подняла на него взгляд, - я поняла, что ты можешь пропасть, сделать что-то, причин чего я не пойму, а мне это причиняет головную боль, поэтому, пусть даже эта встреча будет последней, пожалуйста, объясни всё прямо и без экивоков. Ты всё говоришь «нет, нет, нет», но если тебе не было скучно, не было тяжело, то что произошло? Господи, мы взрослые люди, просто скажи, я не ударю тебя лопаткой, мы разойдёмся добрыми знакомыми и не надо всех этих этических отговорок! Неужели это сложно? Сынхён всегда немного затормаживался, когда требовался ответ на вопрос. Он не собирался тянуть интригу, но снова, прежде чем он подготовился, Элин успела дополнить свою тираду: - Ты думаешь мне легче быть прямолинейной? Да у меня лицо и уши горят! И мне неприятно, что я смелее тебя, мне неприятно, что я первая вот так напарываюсь, напрашиваюсь. Меня разочаровывает, что я подаю тебе пример, как надо взять, и всё сказать. Видишь, насколько я честная? - Ты же учительница, ты и должна подавать пример и учить себя вести, - попытался вставить шутку Сынхёна, но она не была тем, чего ждала Элин, это читалось в её глазах. - Хорошо, - прекратил долго размышлять Сынхён. Ему тоже не нравилось, что девушка постоянно указывает на собственное превосходство в мужественности, которое должно быть присуще сильному полу, его раздражала собственная закрытость и вялость, при которой речи Элин выглядели героическими, а его присутствие никчемным, и он сам никудышным. – Честность, так честность, только, предупреждаю, я именно подобной честностью и не хотел тебя обидеть или оскорбить. Я не хотел воспитанной девушке из приличной семьи говорить такое, тем более я знаком с твоим отцом, но, хорошо. Почему всё кончилось? Я хотел секса, но понял, что с тобой не получится. Я нашёл другую, с которой получилось, и ушёл к ней. Я не струсил сказать тебе о том, что хочу секса, я не хотел тебя оскорбить подобной фразой, поскольку понял, насколько ты не такая… не такая, с которой можно о таком хотя бы говорить. Элин округлила глаза, слушая его. Алая краска доползла до самой крайней точки лба, где начинали расти волосы, а уши, по её словам горевшие и до этого, стали пунцовыми наглядно. Выговаривая признание, Сынхён всё более остервенелым взором впивался в девушку, и та, в конце концов не выдержав, потупилась, ощутив долгожданное давление от мужчины. Затеребив пуговицу пиджака, она остолбенела. Тишина в прозрачном мартовском воздухе разрядилась подгоняемым по асфальту шуршащим листочком, не убранным с прошлого года, чёрт знает откуда взявшегося в тропической флоре округи, круглогодично зелёной. Пара одновременно покосилась на него, запоздалый, неуместный, дохлый среди живой природы. Трава зеленела, кустарники изумрудно пышнились. - И… почему же ты решил, что со мной не получится? – не поднимая взгляд от земли, прощебетала Элин. - Боже, ты даже не целовалась, о чём ещё можно было думать? - Но это же не потому, что я не хотела, или имела какие-то предрассудки, я же не устраиваю манифестации против секса. – Но одно то, как она произнесла слово «секс», непередаваемо, тихо, будто отбрасывая горячий камень, выдало, обнажило, сколь чужда ей эта тема. – Я же знаю, что это норма, и в браке все люди этим занимаются. - В браке? – Сынхён махнул рукой, напомнив, что они куда-то шли, и они двинулись дальше. Он достал новую сигарету. – В наше время люди и вне брака им занимаются. - Да, но я не считаю это правильным… - Раз уж я сказал то, чего не хотел, согласившись быть искренним, теперь твоя очередь. Давай, скажи прямо, что ты думала обо мне? Что подразумевала под нашими свиданиями? – Элин, потихоньку отходя от услышанного, расправляла плечи с каждым шагом, возвращая свой боевой настрой. Сынхён огорошил её, но его вопрос напомнил ей о том, что и она придерживала свой секрет. - Я хотела за тебя замуж, - угромчаясь с шепота сказала девушка. - Вот видишь, ты тоже не до конца была тогда честной, такие коварные планы строила! – пошутил Сынхён, прикурив, и они опять ненадолго замолчали. Элин ещё в прошлом году интуитивно чувствовала, что упоминание свадьбы спугнёт молодого человека, она не затрагивала никаких схожих или пересекающихся тем после того, как он негативно среагировал на обсуждение будущих детей. Но он всё равно унюхал опасность, как свободолюбивый зверь, и умчался. - А ты принципиально против брака? – наконец поднялось лицо Элин и её карие глаза согрелись на профиле Сынхёна. Он пожал плечами, дымя на ходу: - Да нет, но сейчас не хочу. Я не знаю, когда захочу и захочу ли, но в нынешнее время заводить семью – не моё. - Хорошо, что мы озвучили всё. Мне стало легче, - вздохнула Элин. – А тебе? - Ну… у меня пропали поводы исчезать без предупреждения, - засмеялся он. Девушка улыбнулась. - А… тебе не кажется, что мы признались обо всём в прошлом времени, но продолжаем удерживать при себе то, что думаем в настоящем? Давай уж, раз никто из нас не шокирован и не сбегает от подобной беседы, пойдём до конца. – Элин обогнала Сынхёна и преградила ему путь, чтобы встретиться взглядами. – Я сказала, что хотела замуж, но это не совсем верно. Я и сейчас хочу. - За меня? – ткнул себе в грудь пальцем молодой бизнесмен. - Ты мне нравишься, - кивнула Элин. - Ты мне тоже, - не из вежливости, а от сердца произнёс Сынхён. – И я тоже не только хотел секса, но и хочу. Красней не красней, а я бы с тобой… занялся поиском источника наслаждений. Но, как мы выяснили, наши убеждения и жизненные позиции взаимно исключают друг друга. Ты не хочешь отдавать товар, не получив денежного перевода, я не хочу переводить деньги, пока не получу товар. Я постоянно сталкиваюсь с такими проблемами при переговорах, это самый частый случай, когда продавец и покупатель не в состоянии осуществить сделку. - Значит, это действительно наша последняя встреча? Теперь уже совсем? - Почему же? – Сынхён продолжил движение, потому что Элин отошла с дороги, но они не прошли и десяти метров, как достигли цели – его автомобиля. – Мы можем остаться друзьями. У тебя есть ктонибудь сейчас? - Нет. - У меня тоже. Иметь товарища, с которым предельно честен – это здорово, мы только что стали, кажется, именно такими, товарищами без тайн и лжи. Мужчины и женщины редко доверительно болтают, а у нас получилось. Теперь, если у нас будут какие-то трудности во время новых любовных романов, мы будем советоваться друг с другом. Как считаешь? - Неплохо. - Ну что, подруга, подкинуть тебя до дома? - Не откажусь. – Они сели в салон. Элин стоило неимоверных сил держать улыбку и создавать вид, что она на всё это согласна. Представить Сынхёна с другой женщиной было больно, представить, как он будет рассказывать ей о своих отношениях – ещё больнее. Элин поправила воротник пиджака, пристегнула ремень, погладила сумочку, положенную на колени. Замша меняла оттенок в зависимости от того, в какую сторону её гладили. От себя – темнела, на себя – светлела. Девушке показалось, что её сейчас гладят от себя, на душе образовывалась морозная темнота. Продолжая улыбаться, она повернулась к водителю: - Как друзья, мы сможем гулять или ходить в кино? - Конечно! Хочешь на третью часть «Железного человека»? Примерно через месяц премьера, его снимали где-то в Пекине, вроде бы. - Лучше на «Великого Гэтсби». - Любишь Леонардо Ди Каприо? – аккуратно ехал по улице Сынхён. Он не гонял, и никуда не торопился именно сейчас. Ему полегчало после объяснений с Элин, как и ей, она была приятным и хорошим человеком, и он был рад, что они так элегантно вышли из казуса, созданного его ошибкой. - Нет, и фильмы-то с ним не смотрю, разве что «Титаник» видела. Просто читала Фицджеральда, любопытно увидеть экранизацию. Ты читал? - Да! Гэтсби – один из героев моей юности. Сильная личность, поднялся, добился. Личность с умом и размахом. Жаль, что кончил так печально. - И всё в его жизни было из-за одной женщины… - Типичное дополнение романного сюжета, всё из-за любви. В жизни мужчины стремятся к деньгам без дополнительных стимулов, просто большинство хочет красиво жить. - Но не все же. В книге красиво жить хотела как раз женщина, возлюбленная Гэтсби, из-за которой всё и завертелось. В итоге трудно сказать, что же было первоначальной причиной – любовь или деньги? - Если брать двадцать первый век, то они неразрывны, а если устремить взгляд в ретроспективу древности, то мы дойдём до того, что любовь существовала и до денег, стало быть, виновница всё-таки она. - А что, если и деньги изобрели ради неё? – хлопнула в ладони Элин. – Какая теория получается! Неодарённые любовью хотели получить её, и изобрели что-то, на что её можно купить… или нет, не так! Не умеющие любить были наказаны любовью к деньгам. - Эта теория не противоречит Библии? – уточнил Сынхён с беззлобной ухмылкой. - Я не помню, чтобы в Библии оговаривалось происхождение денег, - задумалась Элин и наиграно ворчливо изрекла: - Я не настолько набожная, чтобы всё по ней мерить. - Но ты ещё ходишь в церковь по воскресеньям? Я не забыл. - Хожу. - Ты говорила, что там новостей не бывает, кстати, а я одну слышал. - Какую? - Папа Римский недавно отрёкся от престола. - А! – отмахнулась Элин. – Я разделяю служителей церкви и её саму. - Ничто так не портит имидж фирмы, как её представители? - Вот именно. – Девушка посмотрела на свои ненакрашенные, ровно подпиленные ногти, на строгие туфли на низком каблуке. «Большинство хочет красиво жить» - сказал Сынхён, и Элин поняла, что судил он по себе. Красивая жизнь сопровождается красивыми женщинами. Как выглядела та, к которой он ушёл в прошлом году? Ей было любопытно, но теперь она подруга, и спрашивать о таком – это показывать, что она продолжает надеяться и лезть в другую область. Наверняка Сынхёну нравятся длинноногие манекенщицы, сексуальные, откровенные. «Я не могу поступиться своими принципами, не могу, как бы ни любила его, согласиться с тем, что спать можно до свадьбы, но что мне сделать, чтобы он сам понял – любовь намного важнее этого их секса, ради которого все и встречаются».
Дружба между Сынхёном и Элин завязалась намного проще, чем любовный роман. Они подружились на Фейсбуке, добавили друг друга в мобильном чате, стали ежедневно общаться в интернете. Раз в неделю они совершали поход в кинотеатр, или ездили в Гонконг, где проходили какие-нибудь выставки, международные показы мод, выступал народный китайский театр, гастролировала итальянская опера, приезжал цирк. При каждом посещении отца на работе, Элин теперь снова заглядывала к Сынхёну, чтобы выпить вместе кофе и поболтать хотя бы пять минут. Иногда молодой человек обрывал себя на полуслове, чтобы обходиться без пошлых анекдотов, но девушка напоминала, что они – честные друзья, и должны вести себя свободно. И тогда Сынхён сдавался, зачитывая какую-нибудь похабщину, над которой хихикал в офисе, и они смеялись вместе, хотя Элин и было стыдно за то, что её веселят подобные вещи. Впрочем, её больше смешила манера Сынхёна. Став подругой, она увидела его дурачащимся, таким, каков он никогда не бывал с женщинами, с которыми имел интимные отношения. Даже самая его продолжительная связь закончилась так, что любовница не узнала, каким беззаботным и дурашливым бывает этот человек. Всегда выглядевший старше своего возраста, высокий брюнет престижной наружности, Сынхён, по сути, как и большинство мужчин, в душе оставался игривым ребёнком, подчас оказывающимся слабым и не способным преодолеть что-либо, если пробивалась брешь в его защитном деловом образе. Элин, в свою очередь, старалась раскрепоститься и делиться своими наивными стремлениями: помогать людям, заниматься благотворительностью, ездить волонтёром, говорить о морали. Как Сынхён с пошлостью, так и она однажды оборвала свою обличающую безнравственность лекцию, извинившись, что опять её понесло в менторском тоне, но теперь уже бизнесмен напомнил ей, что они – честные друзья, и она должна говорить всё, что думает. И Элин, когда они встречались, отводила душу и жаловалась на то, как родители не следят за детьми, как подростки пьют и курят, как низко опустились взаимоотношения полов. Как низко вообще опустились люди! Почему они такие ограниченные и равнодушные? Сынхён незаметно отводил сигарету подальше и гадал, как сильно осуждает его Элин за вредные привычки и осуждает ли вообще? Как-то Элин предложила посмотреть французский фильм, перевода которого ещё не было ни на китайский, ни на корейский. Сынхён согласился, когда она пообещала сопроводить всё своими синхронными объяснениями. Её отец тоже был дома, но поскольку они были друзьями, то он им и не мешал, окончательно перестав быть «папашей», и превратившись в господина Ли уже бесповоротно. За ужином, после фильма, в течение которого Элин тихо бормотала перевод для Сынхёна, девушка напомнила ему о желании выучить французский язык. Они могли бы заниматься два-три раза в неделю. Он ещё не передумал? У Сынхёна по-прежнему никого не было, и он не увидел преград для занятий языком, что ему так нравился. Тем более что, когда на нём говорила Элин, его это действительно едва ли не возбуждало. В такие моменты он вспоминал свою пьяную попытку поцеловать её и жалел, что так ничего и не добился. Договорившись о дружбе без претензий, они, кажется, сожгли мосты, и к романтике вновь не вернутся. Летом Сынхён познакомился с очередной девушкой. О ней нужно было как-то сказать Элин, чтобы объяснить, почему он не может больше уделять столько времени французскому и их парному отдыху, но как-то не получалось. Он убеждал себя, что она приятельница, товарищ, и обо всех новостях в своей жизни следует делиться, но убеждение не работало. Сынхён задавался вопросом, не обидит ли это Элин? Вдруг он ей так и остался симпатичен, и её это заденет? В итоге он сказал себе, что пока и не о чем рассказывать, ведь начало отношений – это зыбкая, ничем не скреплённая связь, и, может быть, скоро всё кончится. Не будет же он просто о каждом своём сексе докладывать Элин? И пока Сынхён тянул с объяснениями и признаниями, лето подошло к концу, а с ним и новый роман. Крутясь между работой, Элин и пассией, молодой человек пренебрегал последней, стараясь втиснуть в свой график секс и свидание так, чтобы не потеснить уроки французского, чтобы не сорвалась поездка в музей после того, как Элин выйдет из церкви. С каждой неделей он всё лучше понимал, как отдыхает с ней после трудовых будней душой, как интересно и комфортно ему, как расслабленно он себя чувствует. Однажды, когда они собирались на очередное кино, ему позвонил Джиён, позвав посидеть в баре. У Дракона недавно были проблемы с конкурирующими бандами, произошла перестрелка, его зацепило, пришлось несколько дней проваляться с мелкой лихорадкой и температурой от раны. «Восстав», как назвал это сам Джиён, он поспешил набить себе татуировку на месте шрама, в виде красного шара, ознаменовавшего очередную его победу: над соперниками, над судьбой, над смертью. Сынхён знал, что у Джиёна паршивые дни, поэтому не мог отказать, и попросил Элин изменить распивание, и пойти с ними третьей, в бар, где пьют, курят и матерятся. Её оставить одну, сорвав планы, у него тоже не хватило решительности. Они вошли в зал с низким потолком, где можно было вешать топор, а лучше окорок, который бы отлично прокоптился. В этой пелене, кисло пропахшей пивом, им удалось отыскать Джиёна, смолившего за тёмным, щербатым столиком. - Ты получше не мог места найти? – присел Сынхён возле него, а за ним опустилась и девушка. - Куда лучше? Есть бухло, можно курить, и меня тут не трогают, - сквозь усталый оскал прошипел Джиён, подразумевая насмешку, но какой-то задолбавшейся она была, усмешкой человека, из чьей головы не выходит какая-то нерешённость. - Это Элин, - представил её Сынхён. – Элин, это Джиён. - Я её, по-моему, уже видел, - прищурился тот на улыбнувшуюся девушку. – Ты подкармливала Сынхёна у него на работе, точно. - О, мы просто раньше работали рядом, - разрумянилась она и, почувствовав себя неловко под прожженным взглядом преступника, поспешила ретироваться под предлогом: - Пойду, возьму себе чаю. - Чаю? – когда она ушла, спросил Джиён у Сынхёна. – Она непьющая? - И не курящая, не дыми в её сторону. – Брови Джиёна вскарабкались на предельную для себя высоту: - Ты ошалел? Тут всё в угаре, что изменится от меня одного? – Сынхён нахмурился, ничего не ответив. – Давно вы с ней встречаетесь? - Мы не встречаемся, она просто подруга, мы собирались сходить куда-нибудь, но ты позвонил и… - И испортил жаркую ночь? – засмеялся Джиён. – Мог бы сказать, что у тебя сегодня поёбочка, я б понял. - Ты глухой? Какая поёбочка? Мы друзья. - Друзья? – подозрительно уточнил бандит. – Ты дружишь с тёлкой? Серьёзно? - Ну, ты же с Наташей дружишь! - Но мы ебёмся. - А если я с кем-то не ебусь, то что, и не разговаривать с этим человеком? Или, если ты мой друг, мы тоже должны рано или поздно потрахаться? – не выдержал Сынхён, почему-то вспылив и вознегодовав, что их чистые, спокойные, без обязательств и дрязг отношения с Элин замешали в какой-то безнравственный салат современной моды. - Ладно-ладно, я понял. Просто я так и делаю, если не сплю с бабой, то и не общаюсь с ней. - Глупый принцип, мог бы и попробовать, иногда это интересно. - Хорошо, когда-нибудь дорасту и попробую. Ходить за ручку, вести философские беседы и выпивать с барышней, при этом не приставая к ней. Выпивать будем, само собой, чай. - Хватит стебаться, Джи. – Они помолчали. Сынхён поискал глазами Элин, она ещё ждала своей очереди у бара. Народу было море, очень удобно, чтобы затеряться, чего и хотел Джиён. – Как у тебя дела-то? Пока всё затихло? - Мне надо в Гонконг метнуться, попытаться договориться с главной триадой, достали они поддерживать всю эту шушеру. Им не нравится, что я укрепляюсь… - А кому бы понравилось? - Я и не ждал одобрения. Но у меня пока нет сил их выбить, тут бы удержаться, поэтому пока нужно договориться. Хочу привлечь одного человечка для переговоров, им захочется послушать, чтобы рынок сбыта в Корее не потерять. - Ты поосторожнее, Джи. - Если бы я осторожничал, Сынхён, мы бы до сих пор торчали где-нибудь в жопе. Мир ждёт, чтобы мы рисковали. Элин вернулась с чашкой и опустилась туда, откуда и уходила. - О чём разговор? – ненавязчиво вторглась она. - О том, что жизнь без женщин уныла и безрадостна, - нагло солгал Джиён, взяв большую кружку недопитого пива и откинувшись с ней. Взгляд его заскользил по толпе. Сынхён застыл между другом и подругой. Он чувствовал себя неприкаянным, бессмысленным, едва речь зашла о рисках. Опять это… чем и зачем рисковать? Почему нельзя жить без опасности и не втягиваясь в передряги? Да, ему хочется больших денег, но хочется и выжить. - Ты поедешь со мной? В Гонконг, - спросил его Джиён. Вопрос пробился резко, сквозь туман дыма, как внезапная стрела врага. - Поеду, - ответил Сынхён, сам не понимая, почему решил именно так, почему опять ввязывался куда-то с Джиёном?