Фиаско, больно ударившее по самолюбию Сынри, заставило его отказаться от повторных попыток. На следующую ночь, и в ночи, приходящие за ней, он тихо укладывался и, не стремясь меня обнять, соблюдал между нами дистанцию. Прохлада простыней не давала даже теплу его кожи добраться до меня, окатить невесомым током энергии, чтобы мурашки побежали по телу. Точно он сам это контролировал. Я могла понять причины подобного поведения, но всё равно оно было непривычным, учитывая, что с самой прошлой осени редкая ночь обходилась без секса. Если быть точной, то мы не занимались этим в двух случаях: у меня месячные и один из нас отсутствовал. Если же брать наш переезд в Сеул в мае, то с него начиная, избавленная от менструаций, я не имела отговорки ни на одну ночь, а Сынри никуда с тех пор и отлучиться не успел до отравления и попадания в больницу. И вот теперь, снова вместе, муж и жена, мы спали по-стариковски. Сначала я сказала сама себе «ну и отлично», ожидая, что быстро привыкну к тому, о чём уже и не мечтала – к отсутствию необходимости спать с нелюбимым человеком. Но чем больше проходило времени, тем сильнее я понимала, что человек, всё-таки, состоит не только из мозгов и сердца. Весь остальной организм в совокупности как-то глупо возмущался тому, что ему не уделяется внимание. Странное, беспричинное чувство, которого не должно было быть. Желание поцелуя, прикосновения, ласкового слова перед сном и взора, таящего страсть, говорящего «я хочу тебя», чтобы в ответ на него игриво улыбнуться и заснуть уверенной в себе женщиной. И уже мне самой приходилось себя уговаривать не тянуться к Сынри и не пытаться обнять его. Если он не ощущает в себе сил на некоторые свершения, с моей стороны будет грубым и жестоким толкать его на это, особенно, при возможном повторе неудачного финала. С наступлением утра мне легчало, я скорее одевалась, шла проведать Барома, бралась готовить завтрак, если просыпалась раньше Хадичи. Если же нет, то устраивалась с ней и мальчиком на кухне, смотрела новости или развлекательные передачи, и мы болтали под шипение еды в сотейниках и кастрюлях, пока не просыпались мужчины. Когда Сынри просыпался одновременно со мной, то я первым делом шла будить Ваню, балдевшего от возможности вставать позже, чем дома, в Петухово. И тогда он помогал мужу начать его день, сажал на коляску, возил в ванную, туалет. Я была счастлива от того, что не нужно больше ездить в больницу. Она меня морально утомила сильнее, чем физически. И самый современный, со свежим круглогодично ремонтом и лучшим персоналом медицинский центр вызывает апатию, когда в нём лежит кто-то твой, знакомый, близкий, болеющий и страдающий. Оставаться в тёплой квартире, особенно теперь, когда похолодало и после захода солнца то подмораживало, то лил дождь – ну не прекрасно ли? Погода Сеула по сезонам отличалась от той, к которой я привыкла как в России, так и в Сингапуре, но в этом месяце наступали как раз родные холода, и Корея мало чем отличалась от осенней или зимней моей родины. Мне нравилось наливать чай, варить какао, выпекать печенье, и либо усаживаться на диване в гостиной, беседуя с Ваней, либо забираться в постель, подавая вторую кружку Сынри, и болтать с ним обо всём подряд, отвлекая его от уныния, вызванного всё тем же – состоянием. Однако подвижки к лучшему были, ноги обрели чувствительность, и совсем по чуть-чуть отмирали, как от заморозки, начиная, в отличие от рук, не с пальцев, снизу, а с бёдер, сверху. Интенсивные сеансы по восстановлению не прекращались, а наоборот дополнялись разнообразными актуальными упражнениями. Но, не в пример мне, Сынри вовсе не собирался забраться в раковину домашнего уюта и комфорта. Видимо, стараясь не думать о том, что не удалось однажды ночью, он возобновлял кипучую деятельность: вызывал к себе с докладами своего заместителя, руководившего компанией во время болезни шефа, постоянно требовал что-то прислать то у секретарши, то у своего финансового отдела или маркетингового. Звонки, переписки, изучения документов и материалов в ноутбуке – Сынри нагружал себя всё сильнее, и мне иногда приходилось останавливать его и просить передохнуть хотя бы минут пятнадцать. Кто знает, можно ли так быстро начинать перетруждать свою мозговую систему? Партнёры, юристы, ассистенты по коммерческим разработкам и банковские консультанты зачастили к нам в гости. Приёмы устраивались в кабинете, куда Ваня отвозил Сынри на кресле, подвозя его к рабочему столу, за которым и скрывались пока ещё не восстановившие свои функции ноги. Тогда мы все – домашние, примерно на час освобождались от необходимости за ним приглядывать, в кабинете слышались деловые обсуждения, требовательный голос моего супруга указывал на то или иное действие своей офисной команды, иногда ругался, иногда приказывал, иногда, но сдержано и кратко, хвалил и одобрял. Приход массажистов и физиотерапевтов, обычно проводивших за процедурами и специальными гимнастическими упражнениями для Сынри не меньше двух часов, освобождал Ваню, и он отпрашивался прогуляться. Сначала я думала, что ему просто скучно взаперти, и пыталась составить ему компанию, а заодно сходить за продуктами, но после первого променада поняла, что брата тянет на свободу с другой целью и он тяготится моим сопровождением. Как-то раз Сынри лёг спать пораньше, часов в девять, и Ваня, отозвав меня в сторонку, спросил, может ли он уйти? Я округлила удивлённые глаза: - На ночь глядя? – наверное, я выглядела в этот момент совсем как мама. - Я вернусь до полуночи. Можно? - А куда ты хочешь пойти? Тут, всё-таки, не совсем безопасное государство… - Даш, я не буду ходить по тёмным переулкам. И вообще, я уже не маленький, - протянув руку за курткой, сообщил он, и я, пожав плечами – не запрещать же выходить? – проводила его, запоздало отметив, что он так и не раскололся, куда поплёлся гулять. Конечно, он не ребёнок, но… У меня не очень хороший личный опыт по поводу беззаботных перемещений по азиатским просторам, поэтому я и пугаюсь за сохранность близких, но разве мой случай, нужно заметить, достаточно редкий, обязан стать правилом? К тому же, Ваня здоровенный и сильный парень, кто на него полезет? Но сердце всё равно щемило от тревоги, я забыла о других заботах, пока в животе не забрыкался его обитатель. Приложив ладонь к месту, куда угодил пинок, я потёрла его, шёпотом попросив дитё не хулиганить, и пошла согреть себе чай, зная, что до возвращения Вани всё равно не усну. Вернулся он, как и обещал, около двенадцати часов. Хотя в двенадцать я успела позвонить ему и спросить, долго ли его ещё ждать, а он был уже на обратном пути и через десять минут позвонил в дверь. Успокоившись, что прогулка закончилась нормально и отругав саму себя за мнительность, я посмотрела, как он вешает мокрую от дождя куртку на крючок и, довольный, удаляется к себе в комнату. Меня разбирало любопытство, но я не смела полезть первой. На следующий день я в очередной раз заметила, как Ваня переписывается с кем-то в телефоне с застывшей туповатой улыбкой на лице, свидетельствующей о некоторых знакомых мне чувствах. С губ моих так и рвались вопросы, но я сдерживалась, присаживаясь рядом, делая вид, что просто жду, когда от Сынри выйдет очередной его гость. - Даш, - обратился ко мне брат сам, не отрывая лица от экрана мобильного, - как по-корейски будет «я тоже»? Я перевела ему, постаравшись произнести как можно чётче, потому что «я тоже» по-корейски звучало «надо», и среди русских вызывало первоначально ступор. Что и произошло с Ваней. Он застыл и, посидев несколько секунд без движения, опустил палец и повернулся ко мне. - А как это пишется правильно? - Написать? – предложила я. Ваня едва начал протягивать руку, но жест его тотчас свернулся, и в нём скользнуло обратное движение, намекающее на то, что он хочет прижать экран к груди. Чтобы никто не увидел. - Да… пожалуйста, - неуверенно и смущено всё-таки решился брат и доверил мне свой сотовый, подаренный ему мною в августе. У них с Настей были старые мобильные, а поскольку я хотела с ними регулярно висеть на связи по Скайпу или с помощью других программ, то купила им кое-что получше, понадёжнее. – Только не читай! - Не буду, - пообещала я, но взгляд невольно упал на последнюю строчку, написанную поанглийски над тем местом, где должен был появиться набираемый мною ответ. «Я соскучилась» - было написано там, на что мой младший брат решил, видимо, блеснуть знаниями и порадовать собеседницу. Написав «я тоже» латиницей, я вернула Ване телефон и больше уже не сдерживалась. – С кем переписываешься на корейском? - Ну… так, с одной знакомой, - покраснел Ваня до ушей, а потом залились красной краской и они. - С которой гулял в августе? - Ага… - И как вы понимаете друг друга? – заинтересовалась я. - С трудом, - засмеялся пристыжено брат, почёсав шею. – Что-то на английском… - Которого ты тоже не знаешь. - Да, но на него легко онлайн переводчики переводят, и с него обратно тоже. Более-менее сохраняют правильный смысл. Я пытался напрямую на корейский переводить, она говорит чушь получается. Её сообщения если с корейского напрямую перекладывать, на русском тоже околесица страшная. То какой-то вентилятор приплетается, то какой-то аудит, то ещё неуместные и несуразные вещи. - Вань, - позвала я, чтобы он повернулся ко мне и взглянул на меня. Некоторое время он не решался, или был слишком увлечен получением похвалы за верный ответ, а потом распахнул передо мной свои светло-голубые глаза. – Ты влюбился, что ли? - Что сразу влюбился?! – раздражился он, как и всякий молодой мужчина мог бы оскорбиться тем, что в нём заметили чувствительность. – Просто общаемся. - Но она тебе нравится? – На этот раз брат не стал отпираться и, с вернувшейся туповатой улыбочкой, пожал плечами: - Ну, так… она красивая. - А как вы познакомились? – Разлившееся в груди Вани тепло ощутилось мной, и я подобрала ноги на диван, устроившись поудобнее. Так-так, мой младший братик запал на кореянку! Тоска по романтике в собственной жизни заставила меня попытаться проникнуть в чужую. - Ну, просто… гуляли с Настей. И вот познакомились с ней. Она была с подругой, тоже гуляла… - Как же у вас разговор-то завязался? – засияла я, представляя, как мой патриотичный Ванюша, принципиально не учивший иностранные языки, пытался объясниться с красивой девушкой. Красивая ли она? Я представления не имела о вкусах брата, как только что выяснила, потому что всю сознательную жизнь до этого была убеждена, что его никогда не заинтересует представительница не то что другой расы, а национальности! И вот так сюрприз. Всё же, чувства и отклик сердца – самые непредсказуемые явления на свете. - Да по-всякому, - посмеялся он, - что-то Настя подсказывала, что-то онлайн забивали в интернете. Главное, что поняли друг друга, а как – дело третье! - Это точно, - закивала я, радуясь за брата. Его негативные отзывы о мужчинах-иностранцах, судя по всему, девушек-иностранок не затрагивали. Ну-ну, влюбится ещё сильнее, будет знать, как делить людей на белых, чёрных и жёлтых. – А чем она занимается? - Она студентка, но я не очень понял, какого университета. Иногда я что-то не могу разобрать даже после уточнения, и третий раз мне спрашивать уже делается стыдно, и я предпочитаю сделать вид, что вроде как понял, - покаялся Ваня, издав смешок, приправленный стыдом. Мне хотелось ещё о многом расспросить Ваню, но из кабинета мужа действительно вышли посетители и я, спустив спешно ноги на пол, поправила свободное платье и пошла их провожать, кланяясь и улыбаясь, как и положено на Дальнем Востоке в любой ситуации, требующей вежливости. Закрыв дверь и вернувшись, я увидела, что Ваня уже выкатывает Сынри, позвавшего его. Из уважения ко мне, они оба отточили произношение имён друг друга, и теперь говорили «Сынри» и «Ваня» без какого-либо акцента. Но кроме этого языки друг друга они не воспринимали вовсе. Момент откровений был упущен, и я не стала больше приставать к Ване. Свидания и романтические отношения с девушкой – это не то, что стоило осуждать, а насчёт пагубных привычек или того, что брат вляпается во что-то нехорошее, я сомневалась, слишком уж правильно нас воспитали, привив безошибочное умение определять, что плохо, и куда ввязываться не стоит. Собственно, я и с этим умением промахнулась в прошлом году, но здесь больше играло роль катастрофическое невезение. Я надеялась, что на семью только один такой «удачливый» человек рождается, и всё, что могло случиться плохого с кем-либо из родственников, я уже приняла на себя. Хотя, уверена, увидев, как я сейчас живу, тётя, кузены и более дальняя родня, не согласились бы с тем, что я претерпеваю и измучилась. Ванина сессия приблизилась неумолимо, но ему не хотелось уезжать, как и мне не хотелось, чтобы он покидал меня. И всё же, я дала слово папе, что не задержу брата, что он вовремя прибудет в университет и станет посещать все лекции. К счастью, к моменту его отлёта, Сынри начал пытаться вставать, опираясь на что-нибудь. Медики заранее привезли ему костыли, и теперь, подставляя их подмышки, муж кое-как мог удерживаться в вертикальном положении. Я смотрела на него, как на героя, сумевшего победить чудовище, а он сам переставал быть чересчур нервным. Очевидные результаты, что здоровье возвращается и вскоре он вновь будет полноценным членом общества, радовали Сынри. Спустя неделю после первого шага, он без посторонней помощи, на этих самых костылях, прошагал от спальни до зала. Я хотела похлопать ему и приободрить, но в этот момент, из детской, впихнутый Хадичей в держалку на колёсиках, протопал Баром. Двигавшийся навстречу Сынри, он замер перед преградой. Я посмотрела на это со стороны. Сначала на старшего, потом на младшего, снова туда-сюда и, оценив эту иронию судьбы, где отец и сын, оба, не в состоянии пока ходить без опоры, залилась смехом. Вышедшая следом Хадича, посмотрев на меня, проследив за направлением моего взгляда, тоже воззрилась на эту картину и засмеялась. Собравшийся было нахмуриться Сынри, осторожно приблизившись к дивану, опустился на него и поставил костыли рядом, после чего улыбнулся. - Ну, а что вы х-хотите, всё-т-таки, он мой сын, - заметил муж и подозвал Барома, подбежавшего в своём катающемся круге. Помимо слова «папа» он начинал выговаривать и другие простые словечки, вроде «год», «вода», «дождь»[62]. А вот «мама» как-то не слетало с его губ, и я испытывала нешуточную зависть и ревность. Сынри вытащил мальчика из ходунков и посадил между нами. Я смотрела на этого мужчину, не так давно бывшего для меня отвратительным, пугающим, ужасным. Не видя в нём до этого мая ничего приятного и человечного, я никогда не могла бы подумать, что найду в нём опору, защиту и того, о ком мне стало привычно заботиться и переживать. О скольких людях в течение своей жизни мы вот так же думаем, что они неприятны, надменны, капризны и жестоки, а всё это лишь потому, что не в состоянии найти с ними общий язык, понять их. Или хотя бы понять то, что никто не обязан распинаться и отдавать всего себя незнакомцам, кому-то, кого мало знает. Это в моей системе координат самоотдача была нормой, но, как показало время – я отклонение и исключение. Большинство на этой земле ждёт, когда им что-то начнут давать, и только после согласно на ответную реакцию, однако чаще это остаётся только в теории. Начав получать, то же самое большинство убеждается, что заслужило это просто так, и теперь ему все должны, и безответные: любовь, помощь, поддержка будут поставляться до конца бесперебойно. А когда они всё-таки прекращаются, о ужас, появляются обиды, депрессии и обвинения всех и во всём. Муж продолжал возиться с Баромом, Хадича ушла достать вещи из стиральной машины, чтобы развесить их, и я подумала, что образовался подходящий момент для того, что меня так волновало. - Сынри… - Мотая в руке игрушку, которую ловил Рома, супруг поднял ко мне лицо. – Я хотела тебя спросить… или даже попросить. Не знаю, что ты на это скажешь… - Я слушаю, - заинтересовано смотрел он на меня. - Я хотела бы родить в России, - произнесла я и замолчала. Мне важна была его чистая реакция, без моих вторжения и поправок. Сынри задумчиво повёл лицом и, выдержав паузу, задал вопрос: - А к-когда примерно роды? - Ну, если считать ровно девять месяцев… числа четырнадцатого, в январе. - И т-ты хочешь лететь в Россию? - Да, очень хочу. Только пораньше, потому что… видишь ли, у нас Рождество отмечают не двадцать пятого декабря, как у вас, а седьмого января. Это очень важный в моей семье праздник, и мы всегда в него были вместе. Я пропустила Рождество в этом году, и мечтаю не пропустить в грядущем. - Ну… - Сынри повёл плечами, стараясь держать эмоции при себе, однако из слов я догадывалась, какие именно он испытывает. – Тт-ты имеешь право решать с-сама. Это… т-твой ребёнок. Я невольно опустила глаза, словно нашкодившая, спина как-то ссутулилась, но, не теряя душевных сил, я сказала: - Наши дети… будут расти вместе. Я бы не хотела, чтобы мы делали между ними различия, выделяли каждый для себя своего и чужого. Я люблю Барома, и хочу быть ему матерью. И если ты будешь принимать участие в жизни моего ребёнка – я буду счастлива. - Хочешь, чтобы я был ему н-настоящим отцом? – Сынри смотрел на меня пытливо и чуть вредно, в своей манере. Я выдержала его взгляд, пожимая плечами. - Да, хочу. - Д-для этого, в нашей общей жизни, нн-не должно появляться Д-дракона. Никогда. - Послушай, если бы я не обратилась к нему… - Я предп-п-почту быть мёртвым, чем его д-должником, - отрезал Сынри. Мои глаза наполнились укором. - Не говори так. Даже Джиён, которого ты теперь так не переносишь, предпочёл бы кому-то задолжать, а не сдохнуть. - Как х-хорошо т-ты его успела узнать! - Я провела с ним достаточно времени в прошлом году, чтобы научиться каким-то мудрым вещам. Или ты будешь отрицать, что Джиён умён? – Ноздри Сынри недовольно раздулись, он опять опустил лицо к Барому. Я думала, что этим всё и закончится – он прекратит разговор, показывая, что его не устраивает. Но, переждав немного, муж произнёс: - Я н-не настолько глуп, чтобы отрицать ум Джиёна. Он д-добивается всего ч-чего хочет, и оббычно опережает в этом соперников. Осторожно протянув руку, я погладила Барома по головке и, спустив свою ладонь, положила её на руку Сынри. - Я бы хотела, чтобы ты тоже полетел со мной в Россию. Ты – моя семья тоже. Муж взглянул на меня. - Оп-пять в ту дыру? В руины цивилизации, к-которые ты н-называешь деревней? – Он ухмыльнулся, а я улыбнулась. - Да, именно туда. Там рядом большой город Томск, не забывай. Если начнёшь задыхаться от навоза, двухметровых сугробов и дедовского табака, всегда сможешь отъехать и вдохнуть выхлопные газы, ослепиться сиянием торговых центров, потолкаться на центральных улицах среди людей. - Заманчиво. - А то! – засмеялась я. - Н-надеюсь, навозом т-там не воняет х-хотя бы зимой? - Согласна, я погорячилась. Зимой там почти сказка. Ну… своеобразная такая, на любителя. Но к ней можно привыкнуть. – Сынри улыбнулся моим поправкам, прозвучавшим как оправдания подростка, отпрашивающегося на вечеринку к подружке впервые. Муж склонился к Барому и, потискав его ещё немного, попытавшись добиться, чтобы ребёнок назвал плюшевую собаку собакой, но так этого и не дождавшись, опять посмотрел на меня. - Я попытаюсь уладить все с-свои д-дела до Нового г-года. Мне к-кажется, что нам н-н-не помешает сменить обстановку на н-нек-которое время. У меня словно камень с души упал. Дотянувшись над головой Ромы, я обняла за шею мужа и, поцеловав его в щёку, с пылом и искренностью сказала ему почти в ухо: - Спасибо, Сынри! Спасибо. Польщенный горячей благодарностью, он неловко отвёл взгляд и принял бесстрастный вид. Католическое Рождество, то есть, ночь с двадцать четвертое на двадцать пятое декабря, Сынри провёл у своих родителей. Приведя себя в порядок, надев новый костюм, ассортимент которых ему привезли прямо на дом за день до этого из модного салона, он вызвал своего водителя, поднявшегося к нам в квартиру и поддержавшего босса, чтобы тот мог отправиться в путь с одной только тростью. Конечно, я не хотела, чтобы муж остался хромым или покалеченным на всю жизнь, но вынуждена была себе признаться, что в его тяжёлой поступи с тростью было нечто благородное, нечто зрелое и создающее образ мудрого и всезнающего мужчины. Недаром дьяволу и его представителям часто приписывают хромоту – в этом есть даже толика соблазна. Или я настолько помешалась на сексуальных реакциях из-за того, что Сынри больше ко мне не пристаёт? Что я за человек… Человекженщина, вечно не знающая, чего хочет и зачем ей то, чего она всё-таки начинает хотеть. Впрочем, прыгать, как на более ранних строках, мои гормоны перестали, и я ощущала себя вполне стабильной, а вспыхнувший восторг от хромоты – ничего не значащая фантазия, и вообще, бывают сущие демоны и без этой выдающей их нутро детали… Но об этих лукавых исчадиях ада лучше я думать не буду. Сынри сказал, что устроит и подготовит все свои дела для того, чтобы позволить себе и нам отпуск, уже дня через два. По крайней мере, билеты на самолёт мы взяли на двадцать девятое число. Хадичу и Барома мы забирали с собой, поскольку оба пришли к выводу, что в Новогоднюю ночь оставить их одних будет не только некрасиво, но и для нас самих неудобно. Мы привыкли к Хадиче – особенно я – и с трудом представляли, как управимся без её умелых, мастеровитых рук. Все эти месяцы мы с ней были скорее подруги, чем нанимательница и прислуга, да и вообще, для меня было чем-то диким само понимание обслуживания одного человека другим, если это не родственник, и ты делаешь это не по собственному почину. Я не отдавала Хадиче распоряжений, мы с ней не обговаривали оплату её труда. После первой моей попытки обговорить с ней, сколько она хочет получать за проделываемую работу, она попросила больше не заводить таких разговоров, хотя отлично понимала, что Сынри в состоянии хорошо ей платить. Но она, как и я, предпочла сохранить видимое достоинство, и жила с нами на правах родственницы, с которой я посещала магазины и, если ей что-то требовалось, немедленно покупала. Могла ли после этого я оставить её на праздники одну? Конечно же, нет. Я тоже старалась уладить свои дела, связавшись с томским областным перинатальным центром, где «забронировала» себе палату повышенного комфорта, проконсультировалась по телефону с тамошними врачами и специалистами, отослала им все свои данные, оплатила счета с помощью банковских переводов. Когда-то расход примерно в четыре тысячи рублей за сутки показался бы мне дорогим безумием, но сейчас я платила подобные суммы с лёгкостью, и не могла не благодарить про себя Сынри за то, что он обеспечил мне всё это. Читая полученное по электронной почте последнее подтверждение, что меня будут ждать десятого января для госпитализации, я не сразу обратила внимание на танцующий по столу мобильный. Из-за маленького ребёнка и взрослого раздражительного болящего я держала телефон на вибрации. Но он всё-таки потревожил моё боковое зрение, и я, взяв его в руку, увидела имя Сынхёна. - Алло! – радостно поспешила поднять я. - С Рождеством, Даша! – раздался похожий при данных обстоятельствах на Санта Клауса голос. Не хватало только «хо-хо-хо» этим басом. От неожиданности не побеспокоившись о тонкой чувствительности своего друга, я ляпнула: - У меня, вообще-то, Рождество почти через две недели. А тебя от всей души поздравляю! - То есть… как через две недели? – Несмотря на то, что иногда уходил в себя, бывал чудаковат и заторможен, Сынхён умел быть догадливее и внимательнее многих, поэтому сообразил по-своему: - Ты о приближающемся разрешении от бремени? - Нет, - засмеялась я, порадовавшись, что не задела его поправкой, - хотя и оно тоже будет примерно тогда, но мы – православные России, отмечаем Рождество седьмого января, - я уже сбилась со счёта, скольким людям поведала об этой особенности. С утра одна тётушка на рынке начала меня поздравлять, и я ввязалась в культпросвет, запоздало подумав, что лучше бы промолчала и не грузила людей. - У вас что, какой-то другой Иисус? Или доступ к секретной о нём информации? – озадачился Сынхён, а мне стало ещё смешнее. - Нет, у нас сто лет назад была календарная реформа… долго объяснять. В Европе перешли на систему с високосными годами на четыре века раньше, а на Руси немного отстали, в итоге накопилось тринадцать дней, которые прыгнули вперёд… - Ну… будем считать, что я понял, но всё равно ещё потом почитаю на эту тему. Однако зачем же было менять дату праздника? Это как-то… нелогично. - Это вопросы не ко мне, я не знаю, о чём думали реформаторы. Как ты там, мой дорогой папа? Отмечаешь? - С кем? Ты много видела в Сингапуре ортодоксальных христиан, преклоняющихся перед святыми традициями? - Я видела там много людей, которые не пропустят любого повода для выпивки и тусовки. - Это не то. С тобой я бы попраздновал, но, как выяснятся, мы не можем этого делать в один день… Что ещё разъединяет наши христианские ветви? Только не скажи, что я не смогу быть крёстным твоей или твоего крошки из-за того, что сто лет назад какой-то bonne tête[63] переместил дни? - Я думаю, что вряд ли конкретно из-за этого, но, вообще-то, так и есть. Католик не может быть восприемником крестящегося в православии. - Ох, mon Dieu! Вот так незадача. - Неужели тебя не удовлетворит позиция дедушки? - Она, конечно, очень славная, и в ней много чести, - согласился Сынхён серьёзным тоном. – Даша, ты позволишь приехать к тебе, навестить тебя с ребёнком? - Ты ещё спрашиваешь?! Да я буду очень-очень рада! - А Сынри? – уточнил Сынхён. И я сразу же вспомнила, что он попросил ликвидировать в нашей жизни Дракона. Это подразумевало и любых представителей сингапурской мафии. - Он рад не будет… но ведь можно же будет увидеться как-то, чтобы он не узнал об этом? - Можно, разумеется, - с улыбкой было сказано Сынхёном. - Мы собираемся под Новый год лететь в Россию… Я буду рожать там. Думаю, что Сынри дела вернут в Сеул раньше, а я пробуду в Петухово, с родителями, братьями и сестрами, несколько дольше. Если бы у тебя получилось навестить меня в этот момент… - В России? – с заинтересованным изумлением переспросил товарищ.

- Да, в ней, - теперь я попыталась представить в своей деревне этого аристократически настроенного интеллигента. Картину воображение рисовало не менее завораживающую, чем та, которую выдала реальность в апреле: Сынри, сортир с дырой в земле, развезенная грязью дорога. Можно было снимать ремейк к фильму «Миллионер из трущоб» под названием «Чеболь в захолустье». - Я подумаю над этим вариантом, - пообещал мужчина. Мне захотелось задать ему тысячу вопросов. Как там Сингапур? До сих пор ли племянник Джиёна в его особняке? До сих пор ли в постели Джиёна Тэён? Очень уж хотелось услышать, что они расстались, но я знала, что, скорее всего, это не так, поэтому не подставила своё сердце под удар правдой. Вместо этого я тихо и робко почти прошептала: - Сынхён, а как там… он? - Ты вроде бы хотела сжечь все мосты и забыть? – Память у моего старшего друга явно стала получше с тех пор, как он завязал с наркотиками и алкоголем. - Я и хочу, но раз уж пока ещё не забыла… - воровато сунула я ноготь между зубов, чуть не начав его грызть от нервов. Хорошо, что на меня никто не смотрел в этот момент, вид был ещё глупее и палевнее, чем у Вани, строчившего сообщения своей новой знакомой. - Он тут вроде бы ничего, - известил меня Сынхён, - внешне точно без изменений, а что там стучит в сердце и варится в голове – кто его знает? Забот у него хватает, поверь. Он тебе так и не звонил? - Ни разу с тех пор, как я улетела. - Надеюсь, тебя это не очень огорчает? - Я прикладываю все усилия к тому, чтобы меня это не огорчало. - И правильно. Нас не должны огорчать те, кто считает нормальным нас огорчать. - Сынхён… - Да? - Я слышала, что Рина вышла замуж в сентябре. - Да, я даже был на этой свадьбе, ездил поздравлять, а что? - Господи, но она же любит тебя! – не удержалась я. - Так, не начинай, дочь, просто не начинай. - Но она же будет несчастна, а ты вроде был её хорошим другом… - Вот именно – другом, и ничего больше. Я никогда не обнадёживал её, Даша, и я не несу ответственность за её мечты, которым, поверь мне, я не давал поводов, и не подкармливал их. - Я знаю, знаю, но… ты даже не попытался… ну… а вдруг ты был бы с ней счастлив? - Даша, я же попросил, - угрюмо пробубнил он, намекая, чтобы я не трогала его личную жизнь. Но я не в состоянии была порой смотреть на одиночество Сынхёна, которому не видно конца и края. – Ты сама будешь счастлива с тем, кого не любишь? - Я пытаюсь! Я очень хочу полюбить Сынри и, знаешь, если честно, он меня совсем перестал раздражать и бесить, как раньше. Меня не тянет его оттолкнуть, убежать от него… у нас бывают понастоящему семейные вечера, тёплые и веселые. Если бы мне кто-то сказал в прошлом году, что так будет, я бы засмеялась ему в лицо, но это есть, Сынхён! – Он внимательно меня слушал, и мне хотелось верить, что в его сердце отворяется калиточка для новых чувств. – Если я смогу полюбить Сынри, ты пообещаешь попытаться тоже кого-нибудь… - О-о, где-то я это уже слышал! – засмеялся Сынхён, прервав меня. – Нет, вы с Джи точно два сапога пара. Не надо мне этих ставок и пари больше, он тоже обещал влюбиться, если я разлюблю, и до сих пор не могу понять, что же всё-таки произошло и произошло ли. – Меня в очередной раз вознесло до небес сравнение с Драконом. Почему я так гордилась, когда говорили, что в нас с ним есть общее? Это неправильно, ведь я знаю, что в нём сплошь недостатки. Кроме сильно-больно хитрожопого мозга, естественно. – А, может, он тебя подговорил? Скажи, он опять что-то затеял и пытается повлиять на меня? - Слушай, если даже ты подозреваешь Джи в заговоре против себя, то, кажется, всё совсем плохо, - заметила я, - он не подговаривал меня, правда, и что уж точно не враньё, так это то, что мы с ним больше не общаемся. - Ладно, уж тебе-то я, во всяком случае, в отличие от него, верю, - улыбнулся голос Сынхёна, но некая тоска по той преданной и безлимитной дружбе, царившей между Джи и Сынхёном в прошлом году, въелась мне в душу. Что-то изменилось в них, и, казалось, это именно Джиён выталкивает ближайшего товарища из своей жизни потому, что тот перестал в нём нуждаться, пошёл на поправку, взял себя в руки. – Передавать ему привет? - Нет, разве что поздравления с Рождеством, - засмеялась я, - попроси его спеть какой-нибудь псалом по случаю. - Да, в такие дни издеваться над Джи веселее, чем какого-нибудь первого апреля. Что ж, рад был тебя слышать, Даша, обязательно теперь постараюсь поздравить тебя в правильное русское Рождество, до свидания! Я попрощалась и положила трубку на стол. Сынхён умел поднимать настроение, хотя с ним приходила и лёгкая ностальгия, навевающая бесплотную грусть. В Сингапуре сейчас жара, как и всегда. На пальмах висят искусственные рождественские венки, искусственные ёлки стоят в торговоразвлекательных местах, в тех районах, где не живут по преимуществу индусы или китайцы буддийского вероисповедания. На Сентозе, для туристов, наверняка устраиваются аттракционы с ряженым Сантой. Но разве всё это может удовлетворить мою русскую душу, для которой чудеса сопровождаются исключительно снегом, трескучим морозом и заиндевевшим узором на окнах? Нет, всё-таки, были вещи, которые я не могла полюбить в Сингапуре сильнее, чем на родине. А могла бы я, как и сказала Сынхёну, полюбить всё-таки Сынри, забыв о Драконе? Если я люблю в декабре холод больше, чем жару, потому что он более родной и привычный, почему это не должно сработать с мужчиной? Сынри для меня уж точно более привычный и родной, чем Джиён. Экзотика – это всегда кратковременный соблазн, приносящий нам эмоциональный всплеск и разнообразие в жизни, но мало кто захочет перенести экзотику в свой дом на постоянную основу. Или она вольётся в домашнюю атмосферу и, перестав быть экзотикой, тоже станет родной? Сняв обручальное кольцо, я заглянула вовнутрь, на английскую надпись, указывающую, кому я принадлежу на самом деле. Хочу ли я принадлежать вот так, на расстоянии, по одному названию? Это глупо и бесчестно со стороны мужчины. Да, каждый хочет, чтобы его ждали и ему хранили верность, но грош цена тому мужчине, который даже не пытается быть с любимой женщиной, оправдываясь обстоятельствами, работой, родом деятельности, многочисленными друзьями или роднёй – да чем угодно! Вот Джиён прикрывался опасностью. Как будто я не оказалась в опасности, когда ничего собой не представляла, как будто я не угодила в бордель, обреченная там однажды погибнуть, хотя никакой личной связи между мной и Драконом не было! Опасности окружают нас всю жизнь, и нам не ведомо знать, которая из них нас настигнет и настигнет ли. Наивно и безосновательно прикрываться перестраховкой и защитой от неприятностей для того, чтобы не быть вместе. Вместе люди для того и бывают, чтобы легче было преодолевать все невзгоды. Заплакавший Ромка отвлёк меня от рассуждений, я сорвалась со стула и в мгновение прибежала в детскую, куда за мной следом вошла Хадича, вытирающая руки кухонным полотенцем. Включив свет, я достала мальчика из кроватки. Он хныкал, потирая сонные глазки. - Что такое? Плохое приснилось, да? Ничего страшного, мама тут, мама рядом, - я пощупала ему лоб, чтобы не был горячим, пощупала ладошки, чтобы не были холодными, в результате, щупая всего, обнаружила виновника слёз – мокрый подгузник, и принялась его менять. - Всё нормально? – спросила Хадича. - Да, я управлюсь, не переживай, - кивнула я ей через плечо, и она ушла, возвращаясь к другим делам по дому. Благодаря ей все комнаты нашей квартиры постоянно блестели, нельзя было обнаружить ни пылинки. Вещи вовремя стирались и гладились, готовые обеды, завтраки и ужины подавались без промедлений, раковины и ванные чистились, посуда мылась. Я была очень довольна тем, что встретила эту женщину, правда, мне хотелось бы и ей дать счастья, но только когда я пыталась заговорить с ней на эту тему, она судорожно махала ладонями, будто защищаясь, и просила даже не намекать ей на мужчин, от которых ей делалось дурно. Мне и представить себе было трудно, что такое больше двух лет в портовом борделе, если я едва не умерла там за одни сутки. Рома успокоился, но опять сомкнуть веки не спешил. Хихикая и брыкаясь, он напрашивался на игры и общение. Я уселась рядом и, то напевая, то рассказывая ему сказки, убаюкивала его не меньше часа, после чего, уставшая, пошла ложиться и сама. Но из головы всё не выходили мысли о том, как разлюбить Джиёна и полюбить Сынри. Когда я попала в Сингапур, то ещё хранила привитые мне воспитанием истины, как и всю свою жизнь до этого, я была убеждена, что любовь следует дарить всем и каждому, что это бескрайнее и неисчерпаемое чувство исходит из души, не видя недостатков, прощая грехи и пороки. Но пришлось столкнуться с такими преступлениями, которые либо простить этой любви было не под силу, либо которые загнали мою любовь в рамки, уменьшили её, и теперь приходилось четко её распределять, зная, что она – исчерпываемый ресурс. С этим я и уснула. Зимнее утро – очень коротенький эпизод, оно наступает поздно и быстро заканчивается. Ощущая сквозь веки, что через шторы пробивается свет, я догадалась, что пора вставать, но не могла и близко определить, сколько часов. Открыв глаза, я посмотрела на щадящий свет, сочащийся через занавесь. Солнца не было, наверняка оно плутало за снежными облаками, едва обозначая присутствие. Прикрыв пальцами зевок, я развернулась к будильнику, стоявшему на прикроватном столике со стороны половины кровати, принадлежавшей Сынри, и увидела его самого, сидевшего неподалёку от моих ног. В брюках и рубашке, правда, уже не той, что вчера, он выглядел посвежевшим. Выход из дома пошёл ему на пользу. - Ты вернулся? – протирая лицо, чтобы стряхнуть остатки сна, я приподнялась, садясь. - Да, доброе утро, - улыбнулся он. – Не хотел т-тебя будить, но, видимо, ты среаг-гирровала на то, что я просто сел сюд-да. - Наверное… возможно. Я вроде бы не от шума проснулась. – Я обратила внимание на подарочную коробку в его руках, упакованную в блестящую красную фольгу с изображением ёлочек, колокольчиков и оленей. Муж заметил моё любопытство и протянул коробку мне. Откидывая тяжёлые волосы, ощутимо вздыбившиеся с одной стороны, я взяла её. - Держи. Я знаю, что сегодня не т-твой праздник, но всё-т-таки… - О… - удержалась я от слов «не стоило!», а то Сынри мог бы подумать, что я намекаю на его слабость и несостоятельность, из-за которых ему пришлось напрягаться сверх нужного. Никому не нравится ощущать себя калекой, пусть и временным, поэтому жалость и заботу необходимо нормировать. – Спасибо. - Разворач-чивай, не тяни, - поторопил он. Я нашла уголок фольги, закрепленной скотчем, и стала отдирать его, шурша. В тишине сидеть не получилось, я как-то смутилась от полученного подарка, не ожидала его, и попыталась отвлечься разговорами: - Как твои родные? Как отметили? - Нормально. В честь праз-з-зд-дника они избавили меня от нравоуч-чений и ненужного трепания нервов д-друг другу. - Но они всё равно думают, что я… - Мне п-плевать, что они о тебе думают. Тебе это важно? Мне – нет. Это мне с т-тобой жить, это мне с тобой спать… - он дёрнул бровями, будто нажал на «энтер», чтобы начать с красной строки, - это м-мне решать, с кем проводить время. А не им. Если они счит-тают, что подарили мне жизнь для ттого, чтобы ею распоряжаться, то им стоило бы вв-вос-п-питать меня мамочкиным слюнтяем, боящимся выйти из д-д-дома без разрешения. К счастью, меня мм-мин-новала эта участь, и отец вырастил меня мужчиной. Я не стала продолжать эту тему, видя, что она до сих пор остра и создаёт конфликты. Подарочная упаковка, разорвавшись кое-где, рассыпалась, освободив спрятанное внутри, и у меня в руках оказался бархатный футляр. Без сомнений, хоть я и не знала того ювелирного дома, название которого было золотой вязью выведено на крышке, внутри скрывалась драгоценность. Посмотрев с предвкушением на Сынри, я распахнула футляр и без какого-либо притворства ахнула. На атласном перламутровом подкладе лежало колье, сплошь усыпанное бриллиантами. - Сынри… - задохнулась я от эмоций и, мотая головой, опять посмотрела на него. Меня никогда не волновали все эти рубины, сапфиры, изумруды, но, признаться честно, они производили впечатление. – Это… это… - Это не всё, - снова улыбнулся он, - п-под колье. П-посмотри. Не веря ушам – украшение и без того стоило целое состояние, чтобы его чем-то дополнять! – я вернула внимание к подарку. Сначала растерявшись, потому что кроме подкладки ничего не увидела, я заметила, что мягкая вставка вынимается, образовывая потайное дно. Заинтригованная, я подцепила ногтем ткань и потянула. Внизу обнаружилась другая плоскость, на которой лежали какие-то бумаги. Не очень понимая, что бы это могло быть, я достала их и, увлекшись чтением хангыля, забыла на минуту о колье, отложенном в сторону. Заглавие уже должно было мне обо всём сказать, но я, не доверяя теперь уже глазам, продолжала изучать каждую строчку, каждое слово, каждую цифру. Это было свидетельство об усыновлении, которое закрепляло за мной материнские права на Барома. Благодаря этому документу я становилась ему полновесной, официальной матерью. Подняв на Сынри мокрые от слёз глаза, я ощутила, как бумаги трясутся в моих руках. - Сынри… Сынри… - от волнения не сумев ничего больше произнести, я увидела на его лице удовольствие. Не то прежнее самодовольство, когда ему нравилось получать всё, что он хочет, а какоето новое; он получал наслаждение от того, что сделал хорошо мне, и от моего счастья весь как-то озарился. – Сынри! – всхлипнула я и подалась вперёд, бросившись его обнимать. Слишком часто я стала пользоваться разными поводами в последнее время, чтобы к нему прижаться, но сейчас это было неудержимо. К моему стыду намочив его рубашку на плече своими слезами, я немного отстранилась обратно, вытерла ладонями лицо и просияла. – Я не знаю, как тебя отблагодарить… это… это лучший подарок, правда! - Эт-то моя б-благодарность тебе, - положил он свою ладонь на мою. Аккуратно вернув листок в футляр, только теперь уже поверх колье, а не под него, я сдвинула коробку ещё дальше. Робко коснувшись пальцами щеки Сынри, я поискала в его глазах истинные мысли. О чём он думал, чего хотел? Благодарил меня исключительно из признательности или всё-таки в нём жили чувства, которые он никогда не озвучивал? Муж, не отрываясь, смотрел в мои глаза, и я, сделав осторожное движение вперёд, тронула кончиком носа его нос, помешкала, не отводя взгляда и, определившись, коснулась его губ. Поцелуй куда-нибудь в щёку показался неуместным. Сынри секунд пять принимал мой поцелуй, прислушиваясь к тому, что я хотела сказать через него, а потом, жарко и резко ответив, повалил меня на подушки, расстёгивая на себе рубашку. Замирая от долгожданного события, я помогла мужу стянуть её с себя и, возбужденная и счастливая, уволокла его к себе под одеяло. На фоне потолка нашей спальни, я пыталась вспомнить тот ужас, те страх и боль, ту безнадёжность, которые переламывали меня в номере Марина Бэй Сэндс больше года назад. Рисуя себе отрывочные картины той ночи, я думала о том, что они происходили с другими людьми. То была не я, и то был не Сынри. Иначе невозможно объяснить, почему я, положа голову на плечо мужчины, лежавшего рядом, чувствовала себя довольной, любимой и получившей то, чего жаждала. Юношеские и наивные сравнения, замечания, вроде того, что Мино целовался очень здорово, лучше многих, а во время совокупления с Джиёном у меня перехватывало дыхание и выпрыгивало сердце из груди, проиграли взрослому реализму. Я хотела объятий, я хотела поцелуев, я хотела почувствовать в себе мужчину, и Сынри дал мне это. Когда надо и сколько надо, и как бы он это ни делал – он делал то, что было нужно мне. Странная штука, когда чего-то очень хочется, то становится, в общем-то, всё равно, как это исполняется. Например, если мы хотим новую машину, нам её дарят, и мы начинаем придираться, что она не того цвета, не той комплектации и не с такими чехлами, значит, мы вовсе и не машины хотели, или хотели, но плохо, в ряду всего прочего, без чего могли бы и обойтись. Ведь когда умираешь с голода, и тебе протягивают кусок хлеба, ты не кричишь, почему он не намазан чёрной икрой? После всех тревог и передряг, после пугающей возможности потерять Сынри, после долгих недель одиночества, после того, как меня в очередной раз вычеркнул из своей жизни Джиён, я так хотела того, что минуты назад случилось, что для меня это стало прекрасным, сладким и чувственным, таким, каким никогда не было с Сынри, если не считать той сумбурной и ошалелой ночи после моего спасения из аквариума. Муж, кажется, ощущал те эмоции и тот уровень накопившейся страсти, которые из меня излились, потому что тоже выглядел умиротворенным и счастливым. От осознания вернувшихся сил к нему возвратился и оптимизм, и лукавый взгляд. Восстановив дыхание, он поцеловал меня в висок и несильно прижал к себе. - Не м-могу вспомнить, когда ещё мне б-было так хорошо, - прошептал он. - Я тоже, - поцеловав его руку, лежавшую на мне, я положила её обратно. У нас в комнате не было никаких рождественских украшений, но я почему-то воочию представляла возле нас камин, белую медвежью шкуру и гирлянды, всё как в когда-то просмотренном фильме, названия которого уже и нет в памяти. Сынри дотянулся до убранной мною коробки и, вытащив оттуда колье, положил его, сияющее, мне на обнажённую грудь, чьи соски затвердели от прохладной металлической оправы. Кроме него на мне ничего не оказалось, и Сынри, отстранившись немного, стал разглядывать меня, голую, беременную, с этими безумно дорогими и ослепительными бриллиантами на теле. Когда-то, впервые меня раздев, он тоже исследовал представшую картину, созерцал, изучал товар – не переплатил ли? Нет, сожалений о потраченных за ночь со мной деньгах в нём не было, но плотоядности и пошлости в глазах – через край. Сейчас передо мной был совсем иной взгляд. Не покупателя, и даже не дарителя. Этот мужчина, что оперся на локоть возле меня, не стал бы назвать мои части тела матерными словами. Он с трепетом провёл пальцем по округлости живота и наклонился губами к плечу. - Ты прекрасна, - тихо сказал он. - Я чувствую себя немного затмленной[64] таким сокровищем… - Ты – главное сокровище. – Он обнял меня, закрыв глаза. За дверью прошелестели шаги Хадичи, отправившейся кормить Барома на кухне. – Ты не голод-дна? Х-хочу полежать подольше. - Давай, я не против. - Даша. - Мм? - Спасибо. - За что? – удивилась я. - З-за счастье. Н-нет, не так. За прозрение. Каждый ч-человек может быть с-с-счастлив в какие-то моменты, но не всег-г-гда мы видим, к-как этого достичь. Ты п-показ-зала мне, как я могу быть счастлив. В-всегда. - О, Сынри… - сегодня у меня определенно не подбиралось нужных слов для всех ситуаций. - Жена, - начал снова он. – М-могу ли я надеяться, что… тоже сделаю тебя счастливой? У меня возникло стойкое ощущение, что я сплю. Этот день слишком хорошо начался, и это всё очень хорошее не заканчивалось. Сняв с себя колье и отложив на тумбочку, я прижалась к Сынри. - Ты уже сделал, милый. Только что. Правда. – В моём животе возник маленький бунт, и кто-то там, решивший напомнить о себе, пнулся так, что ощутили мы оба. - Ого! – округлил глаза Сынри, посмотрев на мой живот. – Вот это п-пенальти… Я засмеялась, вторя ему, хотя мне суеверно показалось, что в тот момент, когда я приникла к мужу, ребёнок, словно чувствуя, что это не его отец, попытался оттолкнуть от меня и себя неизвестного дядю. Нет, это всё выдумки. Если поверить в подобные предрассудки, то тогда и я не смогу стать настоящей матерью Барому? Ну уж нет, я никогда не позволю усомниться никому в том, что я буду ему самой замечательной мамой на свете. И Сынри для того ребёнка, что скоро родится, станет отличным папой, таким же прекрасным, каким стал мужем. Иногда мы придаём слишком большое значение знакам, интерпретируя их так, как нам самим хочется, но таков ли их смысл на самом деле – знать не дано. Возможно ли это, чтобы я до сих пор хотела поставить на место Сынри Джиёна, хорошо зная, что с тем никогда не вышло бы вот такого утра, такой нежности, такой теплоты? Что вообще бы с ним было в такой ситуации? Сарказм, поиск смысла, споры? А, что бы ни было, мне не должно это быть интересно! Когда мы прилетели тридцатого в Богашево, под Томском как раз начиналась метель. Дома, конечно же, нас уже ждали, и, задержавшиеся из-за неважной погоды, мы заставили всех поволноваться. Дорога до Петухово была так себе, и когда выпадали какого-либо рода осадки, она слабо напоминала приветливый путь, призывающий следовать по нему.

С порога возникли шум, гам, объятия, сутолока, вопросы, толкотня, радость. Подошвы ещё не успевали оббиться от снега, а с нас уже стягивали пуховики и шапки, заталкивая в протопленную глубь родных стен. Покрасневшие даже в варежках мои пальцы хватались за маму, за бабушек, братьев и сестрёнок, убеждаясь, что они снова рядом, настоящие, живые, мои. Папа, после благословения, трепетно меня приобнял. Одним словом, все были в радостном исступлении. Впрочем, две моськи в лице Вани и Насти, такое ощущение, предпочли бы, чтобы я пригласила их отмечать праздники в Сеул, а не приехала сама. В доме всем пришлось потесниться. Он у нас хоть и не был маленьким, но распухал изнутри жильцами; терраса (зимой, правда, не прогревавшаяся), небольшая кухня, проходной зал, из которого две двери вели в спальни, а третья в другой зал, поменьше, из которого, в свою очередь, можно было попасть ещё в две спальни и во двор – через запасную дверь, зимой почти не открывавшуюся. Итого, спален было четыре, казалось бы, более чем достаточно, но и народу-то у нас жило ого-го! А комнатёнки просторными никогда не были. Одна спальня была родительская, другая – бабушки и дедушки, маминых родителей, тех самых, которых не заткнуть, не примирить и не разлучить, третья – наша с Настей, четвёртая – детская, для Андрюшки и Лены, а Ваня спал в дальнем проходном зале с тех пор, как родилась последняя сестра, то есть, уже двенадцать лет. Поэтому ему вечно и не удавалось поспать подольше, всё время кто-то шастал мимо его дивана. Чтобы уложить нас, гостей, пришлось произвести рокировку. Андрей и Лена были отправлены к отцовой сестре, в другой дом, внизу холма, в основной части деревни. Эту комнату выделили мне и Сынри. Хадича, представленная всем, разместилась с Настей, а с ними и Баром, на время пребывания в России утвердившийся, как Роман. Ну, а после того, как коммунальный вопрос был улажен, понеслись гуляния… Если бы не последние сроки беременности, я не пропустила бы ни одной зимней забавы, ни катания с горок, ни катания на коньках, ни игры в снежки, ни строительства крепости. Правда, к последнему я всё-таки чуть-чуть руку приложила. Но в остальном мне приходилось себя сдерживать, понимая, что лететь на санках под лихим углом и рискуя перевернуться – не лучшее развлечение для такого пузатика, как я. Сынри, теперь уже больше похожий не на Рому с ходунками, а на моего деда с тростью, постоянно порывался меня останавливать и одёргивать, видя, как загораюсь я творящейся кутерьмой и забываюсь. Но обычно осознание реальности настигало меня раньше чьих-либо замечаний. Новый год пролетел незаметно, каким-то праздничным вихрем с морем смеха, улыбок и фейерверков, без которых не обходилось и наше маленькое Петухово. Пляски, песнопения и веселье стелились почти до утра несмотря на то, что в семье нашей пили единицы. Я, само собой, не пригубила и глотка шампанского, Лена с Андрюшкой были ещё слишком малы, мама, папа, Ваня и Настя блюли рождественский пост, из-за которого и большинство вкусностей-то не поели. Зато я, стараясь не думать о том, что думает папа, уже давно перестала ориентироваться в своём меню по православному расписанию. Впрочем, было подозрение, что в моём положении папа всё равно бы одобрил моё невоздержание. Немного вина пил Сынри, мой дед пил «свою», без которой не обходились для него застолья, ну, а всё подряд и много пил муж тёти Нади, который очень этим славился. Одним словом, всё было вполне себе по-русски, как представляют это, не безосновательно, иностранцы. И ёлка стояла у окна, искусственная, но нарядная, под которую гору подарков вывалили мы с Сынри. Живая ёлка тоже была, но на улице, у нашей церкви. Её никто не рубил, она там росла и вот к таким датам мы раньше наряжали её всей семьёй. В этом году я приехала к уже украшенной. На ветвях, кроме шаров, висели белоснежные ангелы, серебристые звёзды, цветные шишки и разные пластиковые зверушки: овечки, курочки, ослики, кошечки. Эти игрушки я знала с малых лет, никто ни разу не украл, не снял их без спроса с церковной ёлки, хотя мы никогда не следили за ней круглосуточно из окна. Всё-таки, в нашей деревне у многих ещё было что-то святое. Во мне тоже это снова усиленно просыпалось, поэтому я, во-первых, никак не могла себе позволить заниматься ничем таким через стенку от родителей, будто в воздухе летало напоминание о том, что брак наш с Сынри не венчанный. Во-вторых, я стала ежедневно ходить на все службы, которые проводил отец. Началось пятидневное предпразднство Рождества с тематическими богослужениями, молитвами и проповедями. Последние я всегда любила слушать, папа хорошо объяснял смыслы Библейских преданий и притч. Но в эти дни мне с трудом удавалось сосредоточиться. К двунадесятому празднику ему в помощники приехал мой бывший жених, ставший священником, и в одну из моих задач вошло не попадаться ему на глаза и не пересекаться с ним. Я не считала себя перед ним виноватой, но почему-то вот это личное петуховское прошлое мне совсем не понравилось. Я украдкой, откуда-нибудь из-за угла, прикрывая лицо повязанным на голове платком, рассматривала молодого человека, отращивающего бороду, не получающуюся густой, и невольно морщилась, с облегчением переводя взгляд на Сынри, терпеливо просиживавшему на лавке с краю – дома ему всё равно нечем было себя занять, вот он и пытался проникнуться моей культурой. Как бы обернулась моя судьба, не уедь я тогда? Была бы замужем? Ждала бы ребёнка? Всё ещё считала бы, что люблю того, с кем впервые поцеловалась? Была бы я счастливее, не узнай всего того, что узнала за эти полтора года? Это останется неизвестным. На Рождественское Всенощное бдение собралось без малого всё Петухово. Некоторые на меня глядели с нескрываемым любопытством, но толпа была такая, что мне удавалось в ней растворяться и уходить от не всегда приятного мне внимания. Когда папа ушёл вечером облачаться и начинать Навечерие, мы с Настей и мамой остались заканчивать подготовку праздничного стола, ведь после Всенощной пост прекращался, и очищенные и обновленные прихожане разбегались чревоугодствовать. Многие, по традиции, совершенно посторонние люди, шли к нам – в дом священника, из-за чего стол наш растягивался от кухни до дальнего зала. Устроив всё, мы поспешили на богослужение. Мама оставила нас с сестрой и пошла к тёте Кате, сестре отца. Вместе с ещё несколькими женщинами и мужчинами из деревни, они составляли церковный хор. У тёти Кати было подходящее образование, она работала учителем музыки, поэтому регенствовала в приходе брата. Голос у неё был изумительным, и иногда хватало только его звучания, чтобы создать непередаваемую, ангельскую атмосферу. Когда низкое, раскатистое отцовское «Господу помолимся» отзывалось высоким, льющимся, соловьиным распевом «Господи помилуй», у меня внутри разгоралось пламя, дрожащее и резонирующее, словно душе в теле становилось тесно, и мне казалось, что я физически ощущаю эту душу. Мы с Настей замерли, подойдя поближе к первым рядам. Сынри остался позади, он, всё-таки, был католиком, да и не особенно религиозным, чтобы участвовать наравне с нами в этих таинствах. Свечи у икон не шевелились, не тряслись, какие-то торжественные, вытянувшиеся, как и прихожане, в трепетном восприятии происходящего. Златые врата были распахнуты, и всюду чувствовалось, как нисходит на мир что-то особенное, чудесное, незримое, но оттого не менее значимое. В предыдущие дни папа читал о пророчествах и том, что Христос явился, дав надежду людям избавиться от первородного греха, сегодня же, одними из последних слов, за полночь, должны будут быть слова об уподоблении Творца сотворенному, о нисхождении небесного в земное, о том чуде, которое не подвластно человеческому разумению… Я почувствовала, как мысль моя рвётся и скачет, и я снова не могу сосредоточиться на службе. Ребёнок внутри меня беспокойно зашевелился, и я поморщилась от боли, но она быстро прошла, и я переборола себя, пока не заметила Настя. Слух мой выхватил упоминание Пречистой, и я сконцентрировалась на Деве Марии. «Родити в вертепе всех Господа и Бога нашего». Да уж, бедная женщина, которая вынуждена была родить в пути, в каком-то хлеву. Боль опять охватила низ моего живота, да так резко, что я, чтобы не вскрикнуть, закусила губу. Меня прошибло потом, но я постаралась выпрямиться и стоять дальше. Полночь уже наступила, я знала это по ходу службы, по тому, что происходило у алтаря. Значит, наступило седьмое число. Но почему же опять подступает боль? Нет, это не могут быть схватки, ещё же рано! Но разве я знаю, что такое схватки? Я же не рожала ни разу, а когда мама рожала Лену, мне было двенадцать, как той сейчас, и я мало что понимала, да и не спрашивала никогда у мамы, как это бывает, что чувствуешь… А следовало бы, да? Смысл службы снова утекал от меня, я уже не в состоянии была вернуть внимание к торжеству, употребляя все силы на то, чтобы совладать с болью. Но мои потуги закончились тем, что я ощутила, как промокают мои колготки, как стекает что-то по ногам и они начинают мёрзнуть. Помимо страха и ужаса, я испытала такой стыд, какого со мной не случалось никогда, разве что когда Тэян впервые потащил меня в душ, насильно раздев. Я понимала, что не описалась при всём честном народе, а это отошли воды, но как выйти из этой ситуации, как сказать об этом, кому? Я стала уговаривать ребёнка внутри потерпеть, пела молчаливые колыбельные у себя в голове, поглядывая на Настю, чей взгляд не отрывался от службы. Что мне делать, боже, что делать? Я на отшибе деревни, у меня палата в перинатальном центре, в Томске, я туда должна ехать через три дня, но не сегодня! У нас в Петухово и больницы-то нет! Боль опять ударила волной и я, стиснув зубы, простонала. Настя заметила это и повернулась. - Даш, ты чего? – Наверное, я уже побледнела или глаза мои успели ошалеть и полезть из орбит, но она посмотрела на меня с тревогой. - Я рожаю, кажется, - прошептала я одними губами. - Что?! – воскликнула Настя. Я дёрнула её за рукав пуховика. - Да тише ты! – На нас покосились бабульки и женщины предпенсионного возраста. - Как же тише?! – зашептала она заодно со мной, но очень эмоционально. – Надо… надо выйти отсюда… - Куда? Куда я пойду? Дома никого, - паника нарастала. Низ живота опять стал будто разрываться, и я пошатнулась. Поддержав меня, Настя от волнения растеряно замотала головой. - Сейчас кого-нибудь позову на помощь, потерпи… - Я пытаюсь! – Но от оглушительной боли ноги отказывались держать, и я оседала на месте. Люди вокруг стали замечать, что что-то не так. Моё смущение и желание испариться Настя не приняла в расчёт, впрочем, я и не успела с нею поделиться тем, как мне неловко, поэтому она решила всё радикально: - Мама! – крикнула она над головами молящихся и крестящихся в тот момент, когда они поклонились. Заглушив все песнопения и даже громовой голос отца, сестра по-простому оповестила на всю церковь: - Мама, Дашка рожает! Стоил ли говорить, что началось в этот момент? Служба прервалась. Мама, забыв о хоре, бросилась к нам, расталкивая людей. Папа сунул кадило помощнику и тоже рванулся в нашу сторону, правда, сразу же получил в спину скрипучее обращение какой-то бабули: - Отец Николай! Вы это что же?! - Матушка, Христос родился две тысячи лет назад, а мой внук ещё нет! – перекрестил и её, и себя папа, но я попыталась от него отмахнуться. - Папа, возвращайся к делам, всё в порядке, - хотя я уже почти легла на пол, опираясь на сестру. - Матерь Божья! – сокрушено качала головой рядом старушка. Я хотела пошутить, что моё зачатие было очень даже порочным, но не стала. Доигралась в невинную Мэри в Сингапуре, вот и пришла расплата. Народ в церкви суеверно, с благоговением, страхом, непониманием, иногда восторгом пытался подобраться ко мне поближе и разглядеть возмутительницу спокойствия, взбаламутившую толпу и сорвавшую службу. Надо же было посметь рожать в такой день, в такой час, и в таком месте. У меня когда-нибудь что-нибудь нормально пойдёт в этой жизни? Я же пытаюсь, Господи, искренне пытаюсь. - Коленька, ты бы, в самом деле, вернулся к службе, мы управимся, - уговаривала мать отца. Ко мне подоспел Ваня и, наклонившись, с лёгкостью подхватил на руки. - Её в Томск везти надо, - сказал папа, и начал хлопать себя по священническому одеянию, - а! Ключи от машины дома, ступайте, принесите… - Пап, я сам их отвезу, - заявил Ваня, - у меня есть права, возвращайся к людям. - Ох, ох… - Я впервые видела отца не знающим, как поступить. Пригладив бороду, он обернулся вокруг себя. На него смотрели десятки пар глаз, да и что такое долг он знал прекрасно. – Ладно… ладно! Только звоните мне сразу же, по любому поводу звоните! Когда Ваня выносил меня из церкви, я была уже в каком-то беспамятстве от боли. Стараясь не кричать, я только загоняла всю эту остроту и резь в себя, проливая бесшумные слёзы. Сынри присоединился к нам у выхода из церкви, он увидел, из-за кого произошла суматоха и, напуганный не меньше, чем все остальные, похромал следом, опираясь на трость. Брат завёл отцовскую «ниву», пока она прогревалась, меня положили сзади, со мной села мама, чью руку я боялась отпустить. Сынри сел на переднее пассажирское место. - Настя, ты за главную! – велела мама сестре. Я не видела и не слышала, что та ответила, может, просто кивнула. Дверцы машины захлопнулись, и мы выехали на дорогу.