Боль, временами казавшаяся невыносимой, всё-таки не отключала моего сознания, значит, не настолько она была ужасной, как мне представлялось. Или я столь много пережила на своём пока ещё не длинном веку, что приобрела повышенную выносливость? На заднем сидении, пыхтя, стоная и силясь не кричать, я сжимала то сиденье, то мамины ладони, когда она проводила ими по моему потеющему, разгоряченному лицу. Только сейчас, запоздало, я попыталась спросить, что надо делать и что вообще предстоит? Нервный мамин хохоток сообщил мне, что теперь уж будет то, что от нас не зависит, и всё же она попыталась внушить мне спокойствие, объяснить, как лучше дышать, как тужиться, перемежая это отрывками из молитв и просьбами к Богородице о заступничестве. Сняв с меня сапоги, колготки и бельё, всё, что могло помешать появлению ребёнка, она следила за моим состоянием. Однако я не чувствовала, чтобы из меня что-то выскакивало, и схватки продолжали мучить меня всё в той же спинно-поясной области и внизу живота, отбрасывая отголоски до самых отдаленных конечностей. Снега выпало очень много, а дорога в нашу деревню, сколько её помню, чистилась так себе. Тем более-то в праздники! Сынри пришлось пересесть за руль, пока Ваня буквально толкал машину сквозь сугробы, выталкивал её из белоснежной пучины, грозившей поглотить наш транспорт. Иногда я понимала отчётливо, что происходит, и, когда пугалась, что мы так и не доедем до больницы, принималась паниковать, но это было не лучшим решением, и тогда, под успокаивающий шепот мамы, я более-менее брала себя в руки, и даже боль немного отступала. Но окончательной уверенности в благополучном исходе не наступало. Что оставалось? Только верить и надеяться. Наконец, выбравшись на асфальтированную дорогу, мы рванули по ней, не считаясь ни с чем. Сынри не вернул Ване руль, нажимая на газ. У него опыт езды на скорости явно был больше, чем у моего брата. Попытавшийся указывать на красные огни светофоров, Ваня был успокоен мной, что все штрафы оплатим позже, если вдруг попадёмся. Я ещё как-то умудрилась что-то перевести пару раз от мужа к родне и обратно, благо, адрес хотя бы указывал по карте навигатор картинками, не нуждаясь в дубляже. А потом я минут на десять обессилела, пока отступившая боль дала мне передышку. Обратно она накатила уже при подъезде к клинике. Ну и денёк я выбрала, всё-таки, для родов! Вернее, выбралато не я, а моё дорогое чадо, всё в отца, решившее по-своему и никого не спрашивавшее. Тем более, меня. Против меня, видимо, вообще был семейный заговор. Добирались мы минут пятьдесят, как я узнала позже, и это вопреки заносам и тому, что обычно путь занял бы часа полтора. Я была мокрая от слёз, пота и отошедших вод, я плакала и лихорадочно дрожала, сжимая ледяные пальцы в кулаки, когда в них ничего не попадало, в нетерпении ожидая, когда же всё кончится. В иные мгновения думалось, что пытка затянется навечно, и я умру где-нибудь в дороге, не дойдя до финала. Остановившаяся «нива» подсказала, что мы на месте. Ваня вылетел из машины, побежав за дежурными врачами и, по истечению нескольких минут, я услышала дребезжание каталки, голоса, а потом и распахнулась дверца, обдав меня студёным потоком воздуха с улицы. Медсёстры и врачи принялись перекладывать меня. От морального облегчения я чуть не заплакала ещё сильнее, но потом вскрикнула от вернувшейся неожиданной боли. - Первые роды? – спросил какой-то доктор, но не у меня, видя моя состояние, а у стоявших рядом родственников. Ваня весь как-то сконфузился и скособочился, пугаясь на меня смотреть, точно я превратилась из его сестры в чудище. - Первые, первые, - ответила мама. Каталка тронулась, я закрыла глаза, слушая бодрые утешения опытных медсестёр. - Всё будет хорошо, сейчас поднатужишься, и увидишь своего ребёночка, - говорила женщина постарше. Мамин голос ещё что-то молвил, но удаляясь. Сквозь жмурящиеся веки, я разглядела доброжелательную незнакомую улыбку. – Кого ждёшь, мальчика или девочку? - Н-не знаю, - проныла я, - не делала УЗИ. - Вот не любопытная! – сказала работница клиники со смешком. Меня вкатили в родильную палату. Или операционную? Или что это было? Там было светло, пахло медикаментами, с меня сняли на въезде верхнюю одежду, а вокруг были доктора-мужчины, и мне было ужасно страшно и стыдно, я, словно прозрев и опомнившись, постаралась сесть и найти глазами Сынри, маму или Ваню, но их уже не было. - Правильно-правильно, - раздался мужской голос, - лучше слегка согнитесь, нечего лежать! - Что? – повела я лицом, но меня опять скрутили схватки и я, обхватив живот руками, стиснула зубы. - Тужься! Хватит сдерживаться! Ты чего? Ну-ка, выталкивай его из себя! – опять подошла та же женщина. – Давай, с силой! Ну? Вдохни и, раз-два! Я напряглась, закрыв глаза и рыча. Меня трясло, я пыталась вытолкать из себя ребёнка, хотя это казалось мне чем-то таким… обидным! Он ещё на свет не появился, а я уже стараюсь выпихнуть его подальше. Но таковы законы природы, и самого этого процесса. В мыслях всё перемешалось. Множество окружавших меня в церкви людей превратились в снежную метель, образующую сугробы, из которых пихал машину Ваня, и вот уже очередные рывки, но теперь я надрывно и самостоятельно прорываюсь к чему-то, к какому-то освобождению. - Ещё разок! Давай! – погладила меня по спине эта добрая тётя и я, заорав и вцепившись пальцами в лежак, ощутила, как из меня что-то выходит. Меня словно разорвало, ноги сами подогнулись, схваченные спазмом, к голове от натуги прилила кровь. В животе словно опустело, хотя в бёдрах, в самых сокровенных женских органах, всё резало и тянуло. Я было захныкала, собираясь опять тужиться, когда услышала громкий детский плачь. И в это же мгновение меня словно разом и всю обезболили. Я не знаю, как действует наркоз… вернее, плохо помню, ведь когда-то в Сингапур меня привезли под ним, но стало похоже, что я под воздействием анестезии. Я ничего не чувствовала, ни тепла, ни холода, ни боли, ни слабости. Я даже не слышала больше голосов женщин и мужчин вокруг, только плач ребёнка, которого положили неподалёку, завязывая ему пуповину, красному, орущему, мелькавшему из-за спин в белых халатах. - Ну, всё, - деловым тоном, коротко сообщил мне доктор, даже не взглянув в моё лицо, и пошёл мыть руки. Я тряхнула головой, пытаясь понять, что именно «всё». А то самое «всё» тем временем взвешивали и обмеряли. - В порядке, девчонка? – спросила меня другая медсестра. – Эй! В порядке? - Д-да, да, - кивнула я, желая растолкать всех и протянуть руки к ребёнку, но сил не было их толком даже поднять. - Как звать тебя? - Даша, - с перехваченным дыханием, я наконец-то дождалась, когда ребёнка запеленали, и понесли ко мне. Я не могла отвести взгляда от этой картины. Ребёнок. Мой ребёнок. Мой! У меня ребёнок? У меня ребёнок! Господи, у меня ребёнок… неужели, я это сделала? Я родила? Я произвела на свет нового человека? Такое бывает? Вот так просто? Всё закончилось? Боль не вернётся? Этот крошечный свёрток – мой? Больше не будет пинков изнутри, частых позывов к мочеиспусканию, утомляемости, тяжести? Всему этому причиной был вот этот кусочек плоти и крови? - Ну, Даша, поздравляем, теперь ты мама, - осторожно, следя, чтобы у меня хватило мощи, и я не выронила сверток, старшая акушерка поддержала мои руки, вложив в них новорожденного. – У тебя девочка. - Девочка? – переспросила я, посмотрев в глаза доброй женщины. Смысл каждого слова ещё не доходил до меня сразу. - Да, девочка. Дочка. - Дочка… - прошептала я. В белой пелёнке, раздраженная и явно чем-то недовольная, возможно, всем этим миром, совсем как её отец, голосила моя дочка, под чьими младенческими припухшими и не открывшимися веками, ещё не виднелись глазки. А на головке прореживались чёрные-черные волосики, каких не было никогда в семье Беловых. – Дочка, - ещё раз произнесла я и заплакала, после чего ко мне вернулись и боль, и слабость, и снизошло умиротворение. Новорожденную забрали, а мне сделали укол, чтобы хоть немного снизить уровень физических страданий и привести меня в порядок после родов. Я проснулась от того, что мне принесли кормить мою малышку. Если бы я проснулась не от этого, мне кажется, я бы впала в истерику, и побежала искать свою дочь, но, к счастью, едва открыв глаза, я увидела очередную медсестру (смена, видимо, пришла другая). - Просыпайтесь, мамочка. Пора покормить проголодавшуюся. Потирая веки, я стала карабкаться задом на подушку, и заметила в просторной и уютной палате маму и Сынри. Оба они, разумеется, молчали, потому что не могли бы обменяться ни словом. Ухватившись за драгоценную ношу, которую мне вручили, я смущено окинула взором присутствующих и, обнаружив, что на мне больничная распашонка на пуговицах, извернулась и оголила немного грудь, поднеся к ней дочь и прикрыв всё это краем одеяла. - Отцу позвонили, - начала мама. Из-под платка на голове у неё выбилась светлая прядь, по теням под глазами было видно, что она ещё не спала. – Ваня поехал домой, после утренней службы все приедут. - Все? – нахмурилась я, оторвав взгляд от дочки. – Я не хочу тут кучу родни, не хочу толпы любопытных… - Да нет, только папа, Ваня и Настя. Андрюшка с Леной пока у бабушки с дедушкой побудут. - Хорошо, - согласилась я и посмотрела на Сынри. – Это девочка. - Я понял… п-по объяснениям. – В руках перед собой он держал трость, вид у него был, как у старого графа из любовных романов, меня это одновременно позабавило и очаровало. Интересно, как же ему объяснили пол ребёнка? Рисовали в воздухе, как это бывает, женские формы? – Т-ты… придумала имя? - Любовь, - произнесла я уверенно на русском и перевела на корейский с уточнением: - Но мне не нравится, как звучит это по-корейски. Для Кореи я придумаю какое-нибудь другое имя… может, ты что-нибудь подскажешь? - Я? – удивился Сынри. Его губы уже начали язвительно разъезжаться, чтобы сказать нечто вроде «может, настоящий папаша лучше посоветует?», но удержался, поведя плечами. – Н-не знаю, - в голосе возникла скорее самоирония, - как-то н-не приход-дилось таким п-прежде заниматься. - Но сына же назвать смог, - напомнила я, - чем дочь хуже? - Д-давай подумаем над этим, - попросил он, намекнув, что с кондачка такие вещи не решаются. - Ты хочешь назвать её Любой? – поняла мама, вклинившись. - Да, порадую бабушку Нину, - засмеялась я, не собираясь уточнять, что «любовь» в имени этого ребёнка означает совсем другое, вовсе не исполнение бабушкиной мечты о полном комплекте из трёх дочерей. - Мама будет в восторге. - В двойном восторге, это же её первая правнучка, - напомнила я. - И моя первая внучка, - едва договорив, втянула носом мама слёзы и, укрыв лицо в ладонях, затрясла плечами. - Мам, ты чего? Мам? – позвала я, стараясь не делать этого громко, потому что моя маленькая Любовь задремала, потягивая молоко. - Ничего, ничего, - вытерла она глаза краешком платка, стараясь успокоиться, - и радостно очень, и… бабкой стала! – тихо, по-простому, и грустно, и счастливо засмеялась она. – Вот мы с Коленькой и старики. - Да какие вы старики, мам! Перестань! Лене ещё в школе пять лет учиться! - Ох, ладно, не будем об этом… ты, может, хочешь чего? Тут буфет есть, сходить? - Мам, ты бы отдохнула… - Всё нормально. Так чего? – встала она, твёрдо направившись к выходу. Возможно, она считала, что нам с Сынри нужно побыть наедине. В общем-то, в этом был смысл. - Водички попить принеси, - попросила я. - И всё? Несерьёзно как-то, а покушать? - Не хочу пока, мам, спасибо, - заверила я её, и она вышла. Вздохнув, я повернулась к Сынри. Он поднял глаза с ребёнка на меня. - Это не та п-палата, которую ты бронировала, т-та ещё занята. Через три дня перед-дешь в ту. - Да без разницы… - Нет, та лучше, я ход-дил, смотрел, - отверг мои возражения муж. Мы с ним переглянулись и я, стараясь не быть навязчивой, кивнула на дочь: - Хочешь подержать? – Сынри выдержал паузу, подумал что-то, развел пальцы веером. - Сейчас не ст-ст-тоит, наверное? Ещё разбужу… - А просто посмотреть поближе? – заговорщически подмигнула я. Улыбнувшись, Сынри поднялся, опираясь на трость. - Ну, хорошо, от этого не от-к-кажусь. – Он пересел на мою койку, и я развернулась к нему, предоставив под обзор девочку. Мне и самой ещё хотелось смотреть и смотреть на неё, она была какаято чудесная. То есть, мне казалось, что произошло настоящее чудо, я произвела на свет дочку! Она пока маленькая, три с небольшим килограмма, но потом будет расти, научится ходить, разговаривать, пойдёт в школу… И это будет всё та же девочка, вот эта самая девчушка, которая пока и зубиков-то не имеет. – Она на тебя не п-п-похожа, - приглушенно сказал Сынри. Я не знала, порадоваться или обидеться. Постаралась найти ответ на лице мужа, но и там его не было. Он не сказал, что крошка похожа на Джиёна, но это и так было ясно, раз она не похожа на меня. Она переняла все доминантные гены азиатской расы, что отчётливо проглядывалось в чертах. - Она красивая, - упрямо и безосновательно заявила я, сильнее прижав Любу к груди. На лице Сынри было написано, что он не очень со мной согласен, но он промолчал, кивнув. Наверное, на моём прописалось, что я ударю любого, кто недооценит сладко спящую девочку. - Т-тебе н-не кажется, что в деревне, в т-т-твоём доме, нет п-подход-дящих условий сейчас для жизни т-там с маленьким р-ребёнком? - Я знаю, там проблемы и с водой, и пространством, но к чему ты это? - П-полежи тут подольше, - предложил он, - а отсюда сразу д-домой, в Сеул. - Сразу? – растерялась я. В душе я, конечно, надеялась пробыть в России не до выписки отсюда, а ещё деньков... сколько-то там. Ребёнка нужно крестить в православии, а для этого нужно, опять же, задержаться здесь… - Я согласна побыть тут дней десять, мне и самой спокойнее будет, под присмотром врачей, ведь если что – не дай бог – из Петухово не добраться быстро никуда… но и с семьёй хотелось провести время. - Сколько же тебе нужно? – без запинки выговорил Сынри, плохо скрывая раздражение. - Ну… неделька? – вопросительно приподняла я брови. - Дд-десять дней тут, и н-неделя там? - Ну… - краснея, просяще посмотрела я на него. - Это больше, ч-чем полмесяца, - покачал головой Сынри. – Мне просто н-нужно возвр-вращщаться к делам, Даша. Я д-должен дня через три улетать, р-раз всё произошло раньше, и я могу быть спокоен… - А ты был неспокоен? – толкнула я его слегка локтем, прищурившись. - Я?! – Муж хотел сказать что-то одно, но потом, сдувшись, опустил плечи. – Да я ис-спугался, как никогда в жизни! – Мы замолчали, а мне от его слов как-то особенно тепло стало. Ладонь Сынри погладила меня по шее, сзади, после чего он наклонился сам и чуть наклонил к себе мою голову. Его губы коснулись моего виска. – Ты т-так кричала… у меня внутри всё п-перевернулось. Я… не м-могу передать и б-близко, что… что было у меня вн-внутри в тот момент. – Его тёплые губы опять прижались к моей коже, он закрыл глаза и помолчал. Сомнений в его искренности не было. Он жал на газ так, когда мы ехали, будто готовился к взлёту. – Я двадцатого вернусь з-за т-тобой, Хадичей и сыном, хорошо? Первым желанием было заартачиться и напомнить, что это не торговля, и я хотела больше дней на родине, но потом подумала, что приходить к компромиссам интереснее, чем отстаивать собственное мнение. И раз уж первым пошёл навстречу мужчина, то мне тем более стоит быть сговорчивее, ведь Сынри и без того старался делать для меня всё. За тринадцать дней крестины не организуешь, точнее, можно, но торопливо и очень уж рано, дочке бы чуточку подрасти, окрепнуть. Стало быть, для этого придётся вернуться позже. - Хорошо. Полетим обратно двадцатого, - улыбнулась я. Вернулась мама с бутылкой воды, и я, счастливая и ощущающая себя, как никогда, полноценной, удовлетворенной, довольной и одаренной, вдохновленной жизнью, откинулась поудобнее, расположив дочь на груди. Что она видела в своём безмятежном сне, эта хулиганка, ворвавшаяся на белый свет прямо в Рождество? Снились ли ей снега и морозы, в которые она родилась, или сновидения прогревались жарким сингапурским солнцем, сияющим сейчас где-то над головой Джиёна? Я думала, что увидев нашего ребёнка, снова почувствую нашу незримую связь, обрету Джиёна в плоде нашей любви, но ничего подобного не произошло. Я глядела на дочку и испытывала слепящие и затмевающие чувства, не имеющие никакого отношения к мужчинам. Ни тоски по её отцу, ни желания воссоединения с ним. В той, что лежала в моих руках, была часть его души, часть моей души, была новая, невинная душа, навсегда избавляющая меня от одиночества и грусти. Может быть, в ней я обрету тысячу забот и тревог, но всем им я буду только рада. Я посмотрела на свою маму, умилявшуюся происходящему, и поняла, сама став матерью, откуда берётся та неисчерпаемая, несокрушимая сила любви, которая всегда хранила и утешала нас с братьями и сестрами. Конечно же, удерживать многочисленную родню от посещений было сложно. Мама с папой давали достойный и максимально вежливый отпор, но мамины родители всё-таки прорвались. Им было под семьдесят, они ещё были вполне бодры и непоседливы, в отличие от отцовых родителей, примерно восьмидесятилетних стариков, поэтому не посчитали затруднительным навестить меня в палате, в той самой, в которую меня вскоре перевели, как раз в день отлёта Сынри. Он был прав, и в новом помещении оказалось куда удобнее, тут был и телевизор, и диван, и электрический чайник, и микроволновая печь, и мини-холодильник, не говоря уже о раздельном санузле. Тёти с их мужьями, двоюродные братья и сёстры согласились подождать в Петухово до моей выписки, так что я, проводив бабушку и дедушку с их слезами умиления, охами, ахами и непременными спорами под завязку, смогла вздохнуть спокойно, приняв после только одного посетителя, маминого брата, того самого Адриана, испортившего трилогию бабушки Нины. После развода с женой он жил и работал в Томске, поэтому заглянув ко мне, своей старшей племяннице, полюбовался той самой Любовью, место которой занял в старшем поколении. На мягком и просторном диване рядом со мной поселилась Настя. Учась в Томске, она вынуждена была мотаться, как и я когда-то, на электричке, поэтому мы решили убить двух зайцев одним выстрелом. У меня рядом оказалась компания и помощь, а сестре не приходилось в ближайшие десять дней бегать до станции и тратить уйму времени на дорогу. Посещения заканчивались как раз около пяти вечера, после которых в клинику старались не пускать посторонних (конечно, это не относилось к вип-клиентам, вроде меня – госпожи Ли, отвалившей данному центру кругленькую сумму за содержание, экстренный приём и прочее), к этому часу Настя приезжала с последней пары, и мы с ней, совсем как до прошлого… нет, уже позапрошлого года, делили комнату, болтали, смеялись и возились с Любой. Отношения мои с сестрой стали доверительнее, что ли, и как-то проще, сама не знаю, почему. То ли мы повзрослели, то ли, чем старше люди, тем незаметнее разница в возрасте. Когда я заканчивала университет, а Настя школу, она казалась мне ещё совсем ребёнком, моей мелкой, по отношению к которой царило покровительство, ведь я была старшая, вечно ответственная. А теперь, когда она студентка, а я – жена, привыкающая к заботе о себе со стороны мужчины, мы стали обе какими-то примерно одинаковыми девушками. У Насти, похоже, появились свои секреты, она рассказывала о том, как пытались приглашать её на свидания ребята с курса, у неё теперь были неизвестные мне подруги, в общем – своя какая-то там жизнь, о которой она частично повествовала, как, впрочем, и я о своей – не всё и не обо всех. Четырнадцатого числа мы с ней сидели в вечерней палате, с приглушенным телевизором, ели принесённый ужин, очень полезный и диетический, после которого уже замыслили лезть за маминой вчерашней передачкой из домашних пирогов, котлеток, вареников и сметаны. Врачи выдали мне огромный список ограничений в продуктах, которые ненужно употреблять ради «правильного» состава молока для кормления, но когда этот список увидела мама, она лишь посмеялась и посоветовала не есть огурцы, соленья и сильно острое. Остальным она сама никогда не брезговала, и ничего, пятерых как-то вскормила и вырастила. Так что, её опыту я доверилась больше, чем рекомендациям медиков. Дочка не спала, лежа в колыбельке, размещенной здесь же. Когда я окончательно оклемалась после родов, на второй день, её принесли мне, оставив право в любой момент вызвать дежурную медсестру, если понадобится помощь. И хотя я не могла назвать свою девчонку идеалом поведения – покричать и поплакать она любила – пока что вызовом я не пользовалась, управляясь со всем самостоятельно. В дверь тихонько постучали. Решив, что это добавка в виде компота или десерта к ужину или очень ранний обход врача, я крикнула: - Войдите! Дверь открылась и я, замерев и опешив, непонятно, в каком именно порядке, но и то и другое точно, увидела переступающего порог Сынхёна, после чего, сидя, чуть не упала в обморок от счастливой неожиданности, хотя счастье, конечно, осозналось не сразу, а после борьбы с ушатом эмоций. У меня что-то переклинило в мозгу, не позволяющее совместить меня тут, мои роды, клинику и Сынхёна, в светло-сером костюме, в вязаной жилетке под пиджаком, в синих бахилах на лакированных черных туфлях. Да и вообще какие-либо отголоски Сингапура никак не вписывались, не помещались в томские пейзажи. К тому же, за его плечом показался Тэян, вошедший следом. И если представить педантичного Сынхёна, натягивающего бахилы я ещё худо-бедно могла, то как это делал отсидевший криминальный авторитет и сутенёр… Нет, я точно с ними с ума сойду! После появления Тэяна я ещё и смутилась, подтянув на себе одеяло, хотя под ним была в пижаме. А потом судорожно бросила взгляд на Настю, найдя сестру в тренировочных штанах, футболке и с алым, как паруса мечты Ассоль, лицом. К слову о тех парусах, Греи девичьих грёз раньше точно были поприличнее и поидеальнее[65]. - Добрый вечер, - с неловкой улыбкой поздоровался Сынхён, - не помешаем? - Господи, Сынхён! – не в силах подскочить и броситься ему в объятия, потому что на мне стоял поднос с едой, я распахнула ему навстречу руки, и он сам, подойдя, обнял меня и поцеловал в щёку. – Мой дорогой папа, ты приехал! - Кто это? Почему ты назвала его папой? – раздался Настин вопрос. Я и забыла, что сестра усердно учит корейский, поэтому растеряно постаралась закрыть пока эту тему: - Долгая история, потом как-нибудь расскажу. – Я представила ей Сынхёна и её ему, и вернула внимание гостям. – Присаживайтесь, пожалуйста! Сынхён взял стул и, пододвинув ко мне поближе, сел на него. Тэян же остался рядом со входом, опершись об угол. - Ты чего, стену там подпирать будешь? – улыбнулась ему я. - Да я в самолёте засиделся, лучше постою, спасибо. – Меня так и тянуло коситься на Настю и следить за выражением её лица, но она сидела с другой стороны, и выдавать её верчением головы было бы неправильным. А мне хватило одного взгляда, одной секунды, чтобы понять, что с самого посещения ею Сеула, этот мужчина – преступный элемент общества, - не забылся. - Ну… рассказывайте! – взмахнула я руками. – Как… как вы добрались? Как нашли меня? Как объяснились с охраной и врачами?! - Найти переводчика – не такая уж большая проблема, - пробасил Сынхён, - пришлось нанять для сопровождения. Что ж ты думала, твой papá испугается трудностей на пути встречи с тобой? - В глубине души я надеялась, что не испугается, - протянула я ладонь, и он взял её, пожав. Как-то это всё было необыкновенно, прекрасно и очень по-доброму, что точно не вписывалось в обычное восприятие сингапурских знакомых. И зачем прилетел Тэян? Его разве интересовал мой ребёнок? Боюсь, кое-кто другой, иначе начальник охраны Дракона не оставил бы своего босса. Мне захотелось, в который раз, укрыть Настю, спрятать, запретить кому-либо на неё смотреть. - Так… где девочка? – спросил Сынхён, сам сразу же найдя глазами кроватку. – Можно взглянуть? - Да, разумеется, - кивнула я, - откуда ты уже знаешь, что это именно девочка? - Спросили, когда искали палату, о некоторых подробностях. – Сынхён подошёл к колыбельке и, наклонившись, перегнулся туда, застыв. Спустя несколько мгновений, он выпрямился, повернув ко мне лицо. На его глазах стояли слёзы, возникновения которых я никак не ожидала. Не замечая их, не дрогнувшим голосом, мой товарищ спросил: - Как ты её назвала? Эту принцессу. - Люба, - коротко ответила я, - как и хотела. - Звучит почти как Ли Бо, - просиял Сынхён, - мой любимый китайский поэт. Правда, он писал далеко не детские стихи… - О да, я помню, всё о вине, да пьянстве. Прямо китайский Омар Хайям. - Да нет, там и о природе есть, и о любви, - возразил Сынхён, вернувшись на стул. – Ну, а ты как? Как себя чувствуешь? Как всё прошло? - О! – засмеялась я, махнув рукой. – Это целый анекдот… Я начала рожать в церкви. На Рождество. - От тебя следовало ожидать, - пошутил надо мной Сынхён, улыбнувшись так ласково, что даже глаза его засветились. - Не от меня, это всё она, - кивнула я на кроватку. – К счастью, службу вёл мой отец, иначе мне бы экзорциста вызвали, а не в больницу повезли… А так вроде бы всё уже нормально, - сократила я рассказ, чтобы не вдаваться в подробности женского бытия, о боли, страданиях и муках, предшествующих материнству. – На самом деле, я уже в полном порядке, и могла бы ехать домой, но дома, в деревне, будет трудновато сейчас с новорожденной. Ума не приложу, как справлялась всегда мама… наверное, раньше и я бы справилась, но кое-где меня избаловали цивилизацией. - Разве комфорт и удобства – это избалованность? – удивился Сынхён. – По-моему, это естественно. Сынри к тебе хорошо относится? – не удержался он от вопроса, судя по всему, по-настоящему переживая о том, как складывалась моя жизнь. И я была очень за это благодарна, я знала, теперь точно знала, что если у меня что-то пойдёт не так, Сынхён приложит усилия и сделает всё возможное, чтобы исправить это. - Да, у нас всё хорошо! Это он настоял, чтобы я не возвращалась в деревню. Конечно, принял он или нет дочку говорить рано… он к сыну-то лишь привыкать стал. А как… - чуть не спросила я, но запнулась, посмотрев на Тэяна. Без него я бы напрямую спросила Сынхёна обо всём, что мне интересно, но Тэян всё же больше друг Джиёну, чем мне, он вполне может передать каждое слово сингапурскому владыке. – Как там Сингапур? – неудачно замаскировалась я. - Стоит, куда денется, - хмыкнул Тэян, и, разведя скрещенные на груди руки, сунул их в задние карманы джинсов, - а тут можно где-нибудь выпить кофе? - Кофе? У нас есть чайник, - указала я на электрический прибор на подставке. – И чай есть, но кофе нету. Я его и так-то не очень люблю, а тут ещё и в «не рекомендуемое» записали. Тебе принципиально? - Хочется кофе, - повёл он бровью и бросил мимолётный взгляд на Настю, а потом опять на меня. – Может, твоя сестра бы проводила меня до ближайшего кафе и помогла мне заказать кофе? А вы бы пока поболтали по душам. - Тэян… - грозно и с оглушительным многоточием на конце произнесла я. - Что? - Настя с тобой никуда не пойдёт. - Почему? - Что вы обо мне говорите? – вклинилась сестра. Я бы шикнула на неё, но уже не могла, всё по той же причине, что она стала взрослой для воспитания и, как и Ваня, выходила из-под контроля в своём личностном формировании. - Ничего, кофе гости захотели. – Настя разве что не слетела с дивана. - Я могу проводить… - Нет, не можешь! - Почему? – последовал со второй стороны вопрос. Злясь и негодуя, я стиснула кулаки, когда на глаза мне попался Сынхён, сдерживающий смешок. Нахмурившись, я ворчливо спросила его: - Чего ты там хихикаешь? - Ничего-ничего, это всё очень мило. - Что милого? – Я с праведным гневом впилась глазами в Тэяна. – Что развратный дядя, в два раза старше моей сестры, хочет с ней прогуляться? - Даша, я не думал ничего такого… - хмыкнул Тэян с непробиваемым лицом, и мне стало трудно судить, думал на самом деле или нет. Кто их знает, мужиков этих азиатских, что они там думают! - Даш, не психуй, - по интонации разоблачила меня Настя и, взяв с подлокотника свои вещи, направилась в ванную, - мне не трудно, я оденусь и провожу твоего знакомого за кофе. Как его там? - Ой, ты прям не помнишь? – поморщила я носом, хмурясь и прокладывая на лбу борозды недовольства. Настя передразнила меня без слов, но не переспросила, из чего я сделала вывод, что угадала. Нехотя, я посмотрела на Тэяна. – Тебя проводят. Но только попробуй начать приставать к моей сестре! Я тебя загрызу и порву на части! - Когда ты успела стать такой злой? – подивился он. - Это материнский инстинкт, - компетентно заявил Сынхён, словно полжизни проработал неврологом или психологом. Настя оделась быстро и, к моей радости, на этот раз не красилась и не пыталась прихорошиться, даже волосы не распустила. Какой смысл, под шапкой-то? - Не вернётесь через полчаса – я позвоню в полицию! – не обоих языках сказала я. Нельзя было сказать, что я убеждена в злокозненности Тэяна, как раз наоборот, он числился у меня в категории тех людей, которым доверишься, на которых можно положиться. Но всё же репутация и весь его образ жизни не служили на пользу, сестру рядом с ним не хотелось видеть, не потому, что он реально подвергнет её опасности, а потому… потому что я не хотела, чтобы с ней произошли хоть какие-то изменения, подобные тем, что произошли со мной в Сингапуре. - Я за полчаса только до кафе дойду! – взмахнула руками Настя. - Ты что, старая бабушка с артритом и подагрой? Полчаса! – Сестра цокнула языком, надулась и, завязывая шарф, вышла в коридор, обойдя посторонившегося Тэяна. Он уже начинал идти за ней, когда я обратилась к нему: - Не задерживайтесь, слышишь? Ваша сингапурская крутота тут не канает, перед полицией все равны. - Ой, как ты ошибаешься, - ухмыльнулся Тэян и, подмигнув мне, как бы слегка поклонился: - Не переживай, всё будет хорошо. Я только и открыла рот, а они уже ушли. Негодуя и не зная, что предпринять, я посмотрела на Сынхёна. - Что, у вас действительно и в России есть какие-то связи? - У драконов есть кое-какое влияние везде. Местные власти, конечно, могут взять кого-то из нас под стражу за что-либо, но позже всё равно отпустят, деньги Джиёна решают всё на больших расстояниях. Не переживай, Даша, с твоей сестрой всё будет нормально. - Да я знаю! – вспыхнув, я тотчас погасла. – Я не о физической её сохранности волнуюсь… Вы… вы… - Старые развратники? – подсказал Сынхён. Я улыбнулась, но кивнула. - Что-то вроде. Ну, не ты, конечно. Ты – совсем нет. - Когда-то и я таким был. Но старость меня успокоила. Тэяна, кстати, тоже. - Ты это к чему? – насторожилась я от его лукавого прищура. – Знаешь ли, к сорока годам у мужчин иногда крышу заново сносит. Бес в ребро, седина в бороду. И мне совсем не хочется, чтобы Тэян искал вторую молодость в компании Насти, у которой она первая. - Позволь мне умыть руки, я не люблю тревожиться от того, что может быть, а может и не быть. Да я вообще тревожиться не люблю, - заметил устало Сынхён, - вот, только ты меня вынуждаешь, ma fille. И Люба… - с акцентом произнёс мужчина. – Могу я подержать её, пока она не спит? - Конечно, - спохватилась я, и, сняв с себя поднос, выпросталась из-под одеяла и осторожно подошла к кроватке. Глазки дочка уже открыла, явив карие, почти чёрные отцовские очи. Я пыталась найти в ней хоть что-то от себя, но пока не получалось. Подойдя с ней к Сынхёну, я уложила дочь ему в руки, поддерживая. Он опять растаял, любуясь ребёнком и начав улюлюкать, едва касаться крохотных ручек пальцем. – Из тебя изумительный папа. Тебе бы… семью завести, - тихо прошептала я, присев рядом на корточки. - Я уже дед, отстань, - не взглянув на меня, продолжал забавляться с Любой Сынхён. - Дед, а… кое-кто знает, что ты тут? - Кое-кто? С каких пор имя Джи стало запретным? Он обучился чёрной магии? – посмеялся, покосившись на меня на этот раз мой товарищ. – Я и не пытался скрывать от него, куда лечу. - И что он сказал? - А что должен был? - Ну, не знаю. Запретить он тебе, разумеется, не может… он интересовался хотя бы, кто родился? И родился ли уже? - Я продолжу настаивать на том, что вам лучше друг с другом обсуждать такие темы. - Я не буду ему никогда больше звонить, - отрезала я, поднявшись и сев на кровать. Ноги затекли, а в том, что Сынхён не выронит дочку, я убедилась. Он скорее руки себе отшибёт и сломает что-нибудь, но ребёнка удержит. Потеребив край пижамной рубашки, я спросила: - Он до сих пор с Тэён? - Да. - Ясно, - попыталась спокойно произнести я, но надсадная грусть слышна была и мне самой. Он всё ещё с той независимой, эгоцентричной, всезнающей особой, которая может прилетать к нему и улетать. У которой есть выбор, которая не знает об истинных страхах Дракона и считает, что у него их просто нет. Ей нравится его властность, его величие, но она не знает ему цену. Но, наверное, будучи из богатой семьи, она уж точно не совершит такую оплошность, какую сделала я, прогулявшись с Мино. А совершит ли она такую глупость, чтобы забеременеть от Джиёна? Нет, это раньше мне подобное могло казаться глупостью, а теперь я ощущала это счастливой случайностью. – А ты надолго? Только не скажи, что сразу же улетите обратно… - Нет-нет, я дня три здесь хочу пробыть. Должен же я посмотреть на твою родину. Покажешь мне свою деревню? - Тебе придётся задержаться, выписка как раз через три дня… - Я хотела настроить кучу планов и дать множество обещаний, но вспомнила, как Сынри просил, чтобы в нашей жизни больше не было драконов. Его это разозлит, расстроит, вызовет в нём массу необоснованных подозрений, поэтому он не должен узнать о том, что тут были Сынхён и Тэян, и им лучше улететь до того, как вернётся муж. - А сестра тут с тобой обитает? – оглядел палату мужчина. Люба, о чудо, на его руках быстро уснула. - Да, Насте отсюда на учебу удобнее ездить, вон, вышла с территории клиники и остановка, на ней без пересадок полчаса почти до самого университета. А дома? Она в пять вставала, чтобы вовремя добежать до электрички, потом на автобусе от вокзала… Дорога занимала часа два, как и у меня когдато. - Какая тяга к знаниям! – похвалил Сынхён. - Представить не могу, что бы со мной было, не знай я корейского, когда попала в Сингапур… Да, можно сказать, что не учи я его – не попала бы в эту ситуацию, но сколько девушек там было похищено из Турции, из Египта, Таиланда, Китая. Учи я арабский или санскрит, где бы я оказалась? - Ну, - пожал осторожно плечами Сынхён, опустив глаза, словно стыдясь тех воспоминаний. Были они у него такими же яркими, как у меня до сих пор, или в те времена, употребляя много лишнего, он всегда находился в довольно помутненном сознании? – Главное, что ты не оказалась там, где могла бы, при худшем стечении обстоятельств. - Верно, что уж говорить о других вариантах событий. Всё случилось так, как должно было. Наверное. - Да, никто не знает, как должно быть. И ничто не даст нам ответа. Возможно, именно из-за этого я в своё время предпочёл… немного отдалиться от реальности. Трудно переносить то, что не в силах понять, особенно когда это непонятное вынуждает тебя страдать, без причин, без объяснений. – Сынхён нахмурился и покачал головой. – Прости, я что-то совсем неуместный мрак тут развожу. - Ничего. Я понимаю. Сколько раз я сама думала об этом, и не находила ответа даже в вере, к которой была приучена обращаться. Могла ли я позапрошлым летом подумать, что меня ждёт вот это счастье? – указала я на свою малышку. – Жена вашего друга, Йесона, как-то сказала мне, что счастье нужно заслужить и выстрадать. Видимо, чем большего счастья мы добиваемся, тем сильнее ему предшествуют страдания. - В этом есть закономерность и справедливость, - подумав, согласился Сынхён, - но нет особого успокоения.

* * *

Настя и Тэян вышли из корпуса для рожениц. Центру принадлежало около десяти зданий, помещенных на огороженной территории в сосновом бору, на окраине города, на самом выезде по Иркутскому тракту. Вариантов, куда отправиться за кофе, было немного, и за каждый девушке было очень стыдно, поэтому выбор она судорожно сделала ещё когда спускалась по лестнице, натягивая шапку с большим алым бумбоном. В пятнадцати минутах ходьбы через пролесок была шашлычная, типичная, придорожная, среди автосервисов и матерящихся водил. В другую же сторону, вдоль дороги, на автобусной остановке было нечто под названием «Русская блинная». Заведение было на полградуса приличнее, да и идти туда пешком в два раза меньше. Хотя это для Насти скорее выступило минусом. Ей хотелось бы идти подольше, потому что она знала, что не решится быстро ничего сказать. Если вообще решится. А сказать надо было. На парковке стояло больше машин, чем некоторое время назад, когда она приехала после лекций. Настя мало понимала в марках авто, но чёрные и тонированные выглядели солидно. Чутьё подсказывало, что именно на них приехали знакомые старшей сестры, аренда транспорта бизнескласса совсем не проблема в крупных городах. Даша не раз говорила, что они люди с тёмным прошлым, однако не только это настораживало. Тэян со своей спутницей молча дошёл до шлагбаума, и они вышли к проезжей дороге.

- I’m sorry, - сказал он. - For what? - Didn’t want to scare you. - It’s ok.[66] Волнение от вынужденных кратких слов сбивало дыхание. Да, именно это и настораживало Настю – собственное сердцебиение, растерянность, невозможность поднять глаза и посмотреть на того, кто шёл рядом. Щёки щипал мороз, но они горели от того, что этот малоизвестный, чужеземный мужчина снова был возле неё. Извинился он неспроста, хотя вспоминать ту ситуацию Насте было неловко. Это было около двух месяцев назад, никто, совершенно никто кроме одной её подружки из университета не знал об этом. Они вместе вышли с факультета, стояла слякотная и неприятная погода, размякшая листва, мешаясь с грязью, прилипала к подошвам, нужно было спешить на автобус и домой, но на лестнице стоял он, Тэян. Подловив какого-то студента по обмену из Кореи, он, сомнений не было, ждал её. Не имея возможности объясниться на русском, крепкой рукой он выхватил из толпы дармового пригодного переводчика. Приподняв ворот кожаной куртки, Тэян не подозревал, прилетев в Томск, что в начале ноября тут уже настолько холодно. У него не было в ладонях ничего, что могло бы напугать неопытную и невинную девушку, ни пистолета, ни цветов, поэтому намерения были сокрыты. Однако когда он обратился к Насте, назвав её имя не очень верно, из-за чего оно превратилось в «nasty»[67], девушка испугалась и, остолбенев на мгновение, развернулась и убежала обратно в здание университета, надеясь найти там спасение в стенах, пропитанных знаниями. Спасение от чего? Она сама не понимала, да и утеряла способность здраво рассуждать. Вбежав в какую-то пустую аудиторию, Настя забилась на последнюю парту, обняла свою сумку и застыла, потеряв счёт времени. Зубы постукивали, кровь ухала в ушах, весь организм тянулся обратно, туда, на улицу, но противоречивое чувство самосохранения останавливало. Приличия, собственные порывы, неспособность разобраться в себе – что отталкивало от того, кто стоял там, снаружи, не нарочно коверкая её имя? Насте хотелось плакать. Её однокурсница вскоре тоже пришла в пустой зал, начав расспрашивать, что это был за мужчина, и если бы не эти вопросы, Насте потом бы так и казалось, что ей всё привиделось. Почти час спустя, снова выйдя на улицу она, естественно, уже никого не встретила. От чего она убежала? Почему? Не в силах ответить, но дивясь собственной глупости и трусости, девушка оставила всё в себе, не беспокоя старшую сестру и не пытаясь ничего выяснить. Даше и без этого не понравился тогда проскочивший интерес младшей сестры. А если она узнает о подобном непонятном посещении, то что возомнит? Нет, определенно нельзя было рассказывать, но без этого и не было средства для выяснения произошедшего. С той минуты Настя чуть ли не ежедневно оглядывалась по сторонам, надеясь, что Тэян появится снова, что он не счёл её за ненормальную. Но он не появлялся. До этого дня. - Учишь корейский? – на своём родном спросил он. Казалось, он и не был вовсе заинтересован в конечной точке пути. Попросил кофе, но не спрашивал, далеко ли до него, куда вообще они идут. - Полгода. Плохо говорю, - ответила Настя, поправляя белые варежки с красными снежинками и уставившись на них же. Очень увлекательное зрелище, почти такое же, как налипающий на зимние ботинки снег. Они опять пошли молча, оба не зная, что сказать и на каком языке. Тэян что-то сказал о погоде и природе на корейском, или о городе и перелёте, но Настя, до конца не поняв, повела плечами и показала растерянным видом, что ещё ничего толком не разбирает. Ей было этого ужасно жаль, потому что хотелось говорить, нормально говорить, и объяснить… и рассказать что-нибудь, продемонстрировать эрудицию, а не выглядеть безнадёжной дурочкой. Но губы растягивались в беспомощную улыбку. - Извини меня, - в итоге всё-таки произнесла она по-корейски, бросив мимолётный взгляд в глаза собеседника и тотчас отведя его. Кореец хотел успеть разглядеть эти голубые глаза потщательнее, но они никак не давались, да и вообще вся девушка была какой-то ускользающей, уплывающей, неосязаемой и эфемерной, будто снилась ему. Да, она была похожа на сон, который захотелось сделать явью. Когда он это понял? Не с первой встречи, нет. Когда вернул Дашу в Сеул и увидел Настю второй раз? Нет, даже не тогда. Когда сам был уже в Сингапуре. Да, именно. Ему понадобилось ещё несколько недель проторчать в борделе, позаниматься делами Джиёна, побродить с любимой береттой на важные встречи, пустить её пару раз в ход, чтобы окончательно зациклиться на воспоминании о простой русской девчонке, лучше которой он много лет никого не встречал. Непринужденность, детская непосредственность, открытость и чистота. Она очень напоминала Дашу, попавшую полтора года назад в Сингапур, и в то же время в ней не было налёта страха, тени подвластности, в ней не было возможности обладания, которая была в руках Тэяна тогда, и от этого всё делалось сложнее и интереснее. Настя ему не принадлежала, он не мог взять и захватить её, как какую-нибудь понравившуюся туристку или зазевавшуюся красотку, он мог только договориться, добиться, завоевать расположение. Сколько лет он уже не ухаживал за женщинами? Целую вечность. Не удивительно, что его идиотское явление перед университетом не вызвало ничего, кроме желания смотаться подальше. - Тебе не за что извиняться, - отмахнулся Тэян, и они вошли в тесную блинную. Конечно же, о натуральном кофе мечтать не приходилось, но, оказавшись у кассы, Настя попросила два стаканчика на вынос. Смущено улыбнувшись мужчине, представляя, какое разочарование приносит ему вся эта прогулка вдоль забора, и предвкушая, какое разочарование вызовет всё остальное, Анастасия сковывалась тисками провинциальных комплексов. Она видела, как жила Даша в Сеуле, и отдавала себе отчёт в том, к какому уровню привыкли все эти азиаты. Тэян взял свой картонный стаканчик. Они отошли в сторонку, не мешая заскочившим с улицы купить сигареты, шоколадки или те самые блины, заявленные на вывеске. Настя хотела спросить, не хочет ли гость попробовать русских блинов, но не знала, как это будет на английском или корейском, а поэтому опять промолчала, отпивая свой кофе.

- Am I scary? – опять спросил он.

- What? – переспросила девушка, но тут же поняла, замотав головой. – No! Why you think this way? - You ran away[68]. Румянец и без того густо лежал на щеках, поэтому внешне Настя не изменилась, но внутри опять всё задрожало. «Стыдно-то как! Господи, что меня дёрнуло тогда сорваться с места? – корила себя она, ускоряясь в испитии кофе и не замечая этого. – Человек ведь пролетел несколько часов в самолёте… а если это было в том числе и из-за меня? Нет, глупости, он прилетал по делам, вот и заглянул». - Ты мне нравишься, - сказал Тэян по-корейски. Охваченная пламенем смущения, Настя посмотрела на него и, допив глотком кофе, швырнула стаканчик в мусорную корзину и быстро пошла прочь из кафе. Убийца, начальник охраны главаря мафии, сутенёр и бандит растерялся, как мальчик не зная, что сделал не так. Сосредоточившись, он хорошо и отчётливо, на русском крикнул: - Настя! Настя! Но она не останавливалась и ему, не допив американо или эспрессо, или вовсе капучино – он и не пытался вникнуть во вкус, ведь то был лишь повод, - пришлось выбежать следом. - Настя! – ещё раз крикнул он. Длинные ноги шагали упорно прочь, и Тэяну почему-то вспомнилась фамилия девушки, они с Сынхёном буквально полчаса назад по ней искали палату Даши. По личному опыту он знал, что когда обращаешься официально, люди цепенеют быстрее, чем от неформальных наименований. – Белова! Красный бумбон замер, а под ним и его хозяйка. Воспользовавшись замешательством, кореец догнал вновь ускользающую цель своего приезда. Подойдя к ней, он смотрел немного снизу. Да, разница в росте действительно была не в его пользу, но почему-то он не чувствовал в этом никакой проблемы. Настя была настолько хрупкой, нежной девочкой, что рядом с ней он всё равно ощущал моральное доминирование. Он был мужчиной, которому хотелось оберегать, защищать, хранить, давать этой девушке всё, что он сможет, а ради неё хотелось мочь многое. - Белова… - произнёс он ещё раз, негромко, обратив внимание на её яркие губы, из которых вырывался пар. Наконец-то, большие голубые глаза смотрели прямо, и он мог наглядеться. Да только лазурь была холодной, как две льдинки, и они кололи сердце, не обещая ничего наверняка. Прислушавшись к произнесённому, Тэян засмеялся: - Belova… Be lover? Nice. Sounds great[69]. Настя по-прежнему молчала, изучая лицо мужчины. Незаметно это сделать уже не получалось. Она не могла больше скрывать от самой себя, что ей нравится этот человек. Когда он сказал «ты мне нравишься», ей захотелось запищать от счастья, но некий барьер, выстроенный предупреждениями сестры, воспитанием родителей и предвзятым мнением, формирующимся под воздействием разных факторов, опять подтолкнули её на выход. Разве могут они полюбить друг друга? Нет! Ему почти вдвое больше лет, чем ей. Она русская, а он – кореец. Да, Даша точно в таком браке, но… Но её вынудили обстоятельства, а Настя представить не могла, как сообщит о подобном женихе родителям. Да и той же Даше. Нет, это невозможно, невозможно! Ничего не получится. И пока Тэян гадал, предпринять ли какой-то очередной шаг, в голове Анастасии, как и полагается юным особам, прорисовывалась картина свадьбы, брака, детей и будущего до самой смерти. «Где мы будем жить? В Сеуле, рядом с Дашей? Было бы неплохо. А здесь? Он вряд ли согласится, тем более, если у него работа где-то там. Но мне, в любом случае, нужно окончить университет и выучить язык, иначе как мы будем общаться? Будет ли он учить русский? А пока я не получу диплом, как мы будем встречаться? Раз в полгода? Нет, ничего не получится, ничего, это всё так тяжело, сложно и несопоставимо!». Тэян взял её за руку, она вздрогнула, но не выдернула ладонь. Через варежку касание показалось допустимым, хотя где-то в груди Насти бился сигнал тревоги: никогда прежде её не трогали мужчины, юноши, молодые люди вот так, с таким содержанием во взгляде, с таким значением каждого жеста, с таким жаром дыхания и в голосе, и всё это проникало в неё, заражало, порождало. Или пробуждало? - Be my lover, Настя, - утвердительно-вопросительно сказал Тэян. Держа её за руку, он уже не боялся, что она убежит. А она, не имея такой возможности, растерялась, огляделась, вздохнула. Покачала головой.

- Impossible. - Why? – Не получив ответа, начиная нервничать, но не желая этого показывать, Тэян перешёл на корейский: - Я тебе не нравлюсь? - Кто ж такие вопросы девушкам задаёт! – протараторила Настя по-русски. Мужчина засмеялся, сказав на своём родном: - Твоя сестра обычно матерится, переходя на русский, надеюсь, я не был сейчас послан. И они оба не поняли ни слова из сказанного друг другу, но, переглянувшись, засмеялись. - If you like me… - свободной рукой Тэян показал миллиметр между большим и указательным пальцами. - At least a little… Everything is possible![70] - I don’t know… I don’t know you! - What do you wanna know about me? - I don’t know[71], - повторила Настя. От переполняющих чувств, у неё из мыслей окончательно испарились все слова. Что бы она хотела знать? Даша достаточно рассказала о нём: что он сидел в тюрьме, что у него криминальное прошлое, отразившееся татуировками на теле, которые частично разгляделись ещё в августе, и бог знает как на характере и образе жизни, но разве это заставило забыть его, отвернуться от него сейчас, отказаться проводить его за кофе? Нет. Значит, разум не в ладах с сердцем, а если это так, то никакая информация ничего не даст. Чтобы он ни сказал, Настя понимала это, она не воспримет объективно, ей всё будет казаться нормальным. Или наоборот – сомнительным, смотря куда потянется душа. Тэян и сам не знал, как поступить дальше. Идя за своим желанием, он оказался здесь, держал за руку девушку, ради которой прилетел, но что делать теперь? Трудности языка – раз, расстояние – два, разница в возрасте – три, менталитет и нравственность – четыре. Никакие обстоятельства не способствуют этому роману. Роману? Да, естественно, как и всякому мужчине, ему хотелось, в первую очередь, заполучить физически вожделенную персону, но что дальше? Как и все многочисленные попытки до этого, испытать и бросить? Попробовать и забыть? Тэян осознавал, что с Настей так нельзя, она не любовница для романа, она девушка для отношений, но он уже староват для романтики и переписок, что же оставалось? Свадьба? Ситуация всё больше отдавала безумием. Как можно вот так жениться? Для брака необходимо нечто более весомое, в конце концов, они могут не подходить характерами, и что тогда? Развод через полгода? Тэяну раза четыре в жизни приходилось разрывать длительные отношения, и всегда в этом было мало приятного. Ты привыкаешь, учишься доверять, узнаешь, открываешься, отдаёшь, а потом – хоп – и пустота, одни воспоминания. И они постепенно бледнеют, оставляя не шрамы – нет, а какую-то растянутую внутренность, которую, чтобы заново заполнить, нужно набить ещё сильнее, чем в прошлый раз. Словно душа разнашивается, обвисает, как складки потерявшей упругость кожи, кто знает, может, на душе даже образовываются морщины? Девушка, которую он когда-то любил, вышла замуж за брата Наташи, родила двух дочерей, бывшая пассия, с которой он был почти два года, ушла к другому, как только Тэяна посадили в тюрьму, и в прошлом году уже родила сына. Потом у Тэяна были годы тюрьмы. И вот уже после освобождение прошло более двух лет. Около двух дюжин месяцев, за которые, кроме Даши, ему не встретилась ни одна, которая бы придала смысл, оживила, вдохнула любовь. И вот, Настя. Девушка, которая заставила его вновь что-то испытывать, стремиться к чему-то, поднять свою задницу и, буквально не осознавая, что делает, сорваться в Россию, захотев с ней поговорить, хотя и слова на русском не знает. Как выяснялось теперь, всё не так плохо, и понять друг друга можно. Но как понять, не делает ли он глупость, не толкает ли на неё Настю? За всё, что будет сделано, ответственность целиком будет лежать на нём, потому что он отлично знает, что и почём, а она – наивное создание, лишенное предубеждений и верящее во всё, как её сестра ещё не так давно. Тридцать шесть лет скоро, а что нажито? Да, есть квартира в Сингапуре (сеульскую суд конфисковал в связи с тем, что преступления за ним числились очень разнообразные, от мошенничества и неуплаты налогов, до продажи наркотиков и убийств), машина, управление элитным борделем и отрядами драконов, судимость, отмотанный срок. Цинизм, грязный опыт и безразличие к опасности. Как в этом всём признаться юной девушке, ещё не вышедшей из-под родительского крыла? Как показать ей мир, в котором он живёт? Скрыть и обманывать? Нет, нет, нет! Обманы, измены, тайны – хватит, сколько можно? Тэян похлопал по карманам, решив написать записку на будущее, но ничего при себе не имел, ни карандаша, ни листочка бумаги. - Have you a pen?[72] Настя кивнула и, сунувшись в свою сумку, извлекла оттуда блокнот и ручку. Протянула Тэяну. Задержав мысль, чтобы чётче её сформулировать, мужчина прижал блокнот к фонарному столбу, под которым они стояли, и, настроившись, принялся писать хангылем: «Я хочу на тебе жениться. Вернусь месяца через два-три, подумай за это время, хочешь ли ты иметь со мной дело. Обо мне тебе стоит знать: мне почти тридцать шесть, никогда не был женат, у меня нет детей, я был в тюрьме за ряд преступлений, часть из которых совершаю до сих пор. Но ты мне очень нравишься, и если ты ответишь мне взаимностью, я готов многое пересмотреть в своей жизни». Вручив написанное Насте, он не сразу отпустил блокнот со своей стороны, будто ещё были сомнения, а стоит ли… А потом сказал сам себе: «Какие к чёрту сомнения в моём возрасте? Какие к чёрту сомнения могут быть у мужчины? Либо делаешь, либо нет, и если начал – нужно просто быть готовым к ответственности». И он отпустил блокнот, сказав на корейском: - Учи язык, пожалуйста. Настя опять кивнула, поняв его, и они, не сговариваясь, медленно пошли обратно в клинику. Тэян запоздало начал додумывать, что ещё стоило написать. Надо было предупредить, чтобы ни с кем не встречалась до того, как он вернётся! Надо было попросить хорошенько подумать и не отвечать на ухаживания каких-нибудь парней в университете. Почему он сразу не сообразил? Боже, нет, отношения на расстоянии – это ад какой-то, даже ещё не начавшиеся, люди либо должны быть рядом, либо отпустить друг друга, иначе это мука и что-то неправильное. Но он уже не мог отпустить и понимал, что даже если Настя порвёт вечером записку и выбросит, он всё равно прилетит, как и обещал, и спросит её о результате размышлений. Во-первых, потому что не узнает, что записка порвана, а во-вторых, потому что захочет её увидеть снова. Как и во все последние недели. Он будет лежать ночами и думать о том, как было бы здорово, имей он возможность встретиться с этой девушкой, чьё непривычное и странное для него имя «Настя» постоянно вертелось в голове. Это было отвратительное состояние, когда о ней хотелось упомянуть или сказать что-нибудь, а вокруг не было ни одного человека, кто о ней знал хотя бы что-то, хотя бы о её существовании. К счастью, Тэян в принципе с годами стал малословен и молчать труда ему не составляло. Он шагал по скрипучему и сыпучему снегу, доходившему ему по обочинам до середины икры, ощущал, что опять не угадал с одеждой, промерзал, но не обращал на это внимание. Только бы взять ещё раз руку в белой варежке с красными снежинками, но нельзя. Тэян боялся, что не остановится, потянет её к себе, захочет поцеловать и всё испортит, напугав неуместным напором. Поэтому он со своим обычным угрюмым и неласковым видом шёл (ему казалось – плёлся) мимо ворот, шлагбаума, стоянки, почти в ногу с Настей, но не касаясь её ни локтем, ни взглядом. И он не мог знать, конечно же, что в голове девушки бешено колотится на всех известных ей языках «хоть бы поцеловал, хоть бы поцеловал!». На этот раз не озвученным желаниям не суждено было сбыться, закаляя терпение и упорство обеих сторон. Кто знает, получай люди всё легко и просто, становились бы они от этого счастливее?

* * *

За разговором с Сынхёном, я не заметила, прошло меньше получаса или больше. Настя с Тэяном вернулись, она сразу прошла в ванную переодеваться обратно в домашнее, а он опять остановился у входа. По их лицам я не могла угадать, общались ли они и о чём, если всё-таки получилось. Чего я ждала, что подозревала? В самом деле, не переспят же они на улице за полчаса! Тэян, всё-таки, не маньяк, да и сестре мне стоит доверять больше, разве у нас не одно с ней воспитание? - Нашли кофе? – спросила я у друга. - Да, тут недалеко было. - И как он? Не отрава? - Даша, я же не Джиён, - хмыкнул Тэян, всё-таки подтянув к себе стул и сев, поддавшись примеру Сынхёна. – Мне всё равно, как его варят, как обжаривают, перемалывают и где собирали. Это кофе – для меня исчерпывающая информация. Упоминание Джиёна вернуло меня к спящей на руках Сынхёна дочери. Впрочем, с самого появления гостей я и так не переставала думать о Драконе, и мне это не нравилось. Скоро полгода, как я его не видела, но каждая мысль о нём до сих пор вызывает эмоции, иногда положительные, иногда отрицательные, но это не имеет значения, ведь хочется равнодушия, хочется душевного спокойствия, для обретения которого у меня появилась настоящая семья. Я с радостным волнением ожидала возвращения в Сеул, где мы будем с мужем, сыном и дочерью жить нашими маленькими личными заботами и создавать уют. Сынхён и Тэян просидели ещё минут десять, после чего, не желая надоедать, попрощались до следующего вечера. Настя больше не пыталась участвовать в беседе, но иногда просила переводить что-нибудь, и в целом с интересом слушала разговор на корейском. Когда-то и я так, уча его, ловила каждую фразу, старалась запомнить и перевести. Утром я проводила её в университет; чтобы успеть к первой паре, ей приходилось уезжать до завтрака, поэтому я давала ей денег на питание в столовой. Оставшись в одиночестве, я принялась кормить разбушевавшуюся Любу, разбудившую нас до будильника и никак не утихомиривающуюся. После Барома я уже умела отличать причины детского плача друг от друга, но в этот раз что-то не поддавалось моей логике, что-то из своенравности и капризов женской натуры. Даже насосавшись молока из груди, дочь всё равно не заснула, то похныкивая, то дёргаясь в пелёнке. Я принялась напевать колыбельные, какие могла вспомнить, а если забывала строчку, то заменяла её наобум, сочиняемой налету. Возможно из-за своих песнопений, а возможно потому, что дверь вообще не скрипела, я не заметила, когда она открылась, настолько это произошло беззвучно. Я только обратила внимание на яркое пятно, продолговатый луч, упавший из коридора, там горели лампы дневного света, в отличие от жёлтых, палатных, и боковое зрение среагировало. Закрывая дверь за собой, порог переступил Джиён, и я, не просто прекратив петь, а онемев напрочь, перестала даже баюкать дочку руками. Наши глаза встретились, и никто из нас не мог отвести взгляда бесконечное количество времени. В отличие от вчерашних гостей, Дракон не стучал, не спрашивал разрешения. Постояв, он просто подошёл к моей кровати и сел на неё, опустив взор на ребёнка. - Нельзя убить несуществующее: Дракона, Бога, Любовь, - сказал он то, что я выгравировала на подаренном ему кольце. И не просто сказал. А по-русски. На неплохом таком русском языке, окончательно парализовав меня. И всё на нём же, но уже с более выраженным акцентом, заметил: - Я так понимаю… если Дракон и Любовь материализовались… я должен поверить в Бога? Только тогда, будто отпущенная гипнозом, я заморгала и открыла рот, не в состоянии вступить в диалог, потому что русская речь из уст Джиёна было чем-то сверхъестественным, как и он сам. Особенно тут, в Томске. В чёрной водолазке, тёмных джинсах, с серебряной цепью на груди и кучей колец, среди которых было и моё. Никогда не видела его так тепло одетым. Это же человек—майка, человек-шорты, максимум – хлопковая рубашка. Хотя нет, в костюме я его как-то видела. Но в чём-то зимнем? С воротом? Я сплю, ущипните. - Неожиданно… - Так и было задумано, - улыбнулся Джиён, перейдя на корейский, и опять посмотрел на меня. - От таких задумок молоко скисает, - вредно поморщилась я. В душе я была истерично, бескрайне рада, что он здесь, всем сердцем я была счастлива от этого, но лёгкие эмоции, как реакция на раздражитель, в отличие от тяжёлых и глубоких чувств, всегда лежат наверху, поэтому и вырываются быстрее. Из столбняка я вышла сразу в подобие агрессии, не успев придержать обиды на поводке. - Не очень приветливый приём. - А ты на что надеялся? После того, как не поднял мне трубку и не перезвонил. – Люба издала жалобное «ыыы», и я возобновила укачивание руками. - А разве я не просил не звонить мне больше? Зачем ты звонила? – будто издеваясь и насмехаясь, спросил он. - На хер послать, - резко бросила я, и, поджав губы, склонила голову над дочерью, приговаривая «тщщ». Джиёна, как обычно, ничуть не задели мои слова. Материть, ругать и оскорблять его было бесполезным занятием. - И всё-таки, возвращаясь к твоему посланию на кольце… - Мне немного не до этого, не видишь? – прервала его я. Джиён замолчал и чуть отклонился назад, зацепившись сомкнутыми в замок пальцами за колено. Дочка будто чувствовала моё раздражение, и успокаиваться не собиралась. Или её, как и меня, бесил этот эгоистичный засранец? Может, потому она с утра и была возбуждена сверх меры, что предчувствовала приближение родной крови? Говорят же, что дети очень чувствительны в таком. Я постаралась расслабиться и излучать добрую энергию, чтобы не травмировать Любу негативом. Потихоньку она стала затихать, смыкая глазки. Когда Джиён откинулся назад, я уловила насыщенный запах табака, будто он курил вот-вот перед тем, как зайти. Аромат этот, как и прежде, понравился мне, подействовал умиротворяющее на нервную систему. – Когда ты успел увлечься изучением русского? - В самолёте полистал разговорник. - Ты не настолько гениален. - А что ты тогда глупости спрашиваешь? Ясно же, что не вчера, - хмыкнул он. Я воззрилась на него, пытаясь не начать ворчать снова. Джиён не просил дочь в свои руки, не тянул их к ней, не приближался разглядывать впритык, но он смотрел именно на неё, а не на меня, а что за чувства были в глазах – кто его разберёт? Любопытство, безразличие, нежность или страх? Там могло быть всё, что угодно, но мне так хотелось видеть то же самое, что продемонстрировал Сынхён, и даже большее. Ведь Джиён – отец! Неужели это ничего для него не значит? - Поэтому-то я и спрашиваю. Мне интересно, когда ты взялся за изучение русского. - Ну, предположим, что примерно в то же время, что Сынхён бросил пить. – Я впилась в него одичалым взглядом. Мы оба знали, с каким событием это было сопряжено. - Ты уже тогда собирался посетить Россию? - Я уже тогда предполагал, что ты способна попытаться впарить мне что-то на своём родном. Я всегда был весьма предусмотрителен, не забыла? - Ты всегда всё делаешь, чтобы извлечь пользу. Какая выгода от знания языка разовой любовницы? У тебя наверняка появились торговые или преступные компаньоны из России, вот ты поднапрягся. - Опасно поумневшая Даша, ну как так можно, - поморщил он нос, насмешливо щурясь, - я же пытаюсь быть… ну, не циничной дрянью, что ли, зачем ты раскрываешь карты? - Когда ты не врал – ты мне нравился больше. Впрочем, уже сомневаюсь, что был хоть миг абсолютной искренности. - По отношению к прошлому или будущему никто из нас не искренен абсолютно. Мысли меняются, обстоятельства меняются. Даже если я буду каждый день говорить, что светит солнце, в дождливые дни я стану нагло лгать. Понимаешь? Постоянство может быть лицемернее непостоянства. Мы замолчали. Люба задремала, и я теперь боялась повысить голос и на тон. Судя по первым словам Джиёна, он уже знал, как зовут его дочь. Кто же ему сказал?.. - Сынхён и Тэян прилетели с тобой, верно? Они ничего мне не сказали… - По моей просьбе. Само собой, я прилетел с ними. Так было очень просто затеряться в толпе, ведь весь мир считает, что Дракон никогда не покидает Сингапура. - Весь мир о тебе не думает, о твоём существовании-то знают лишь мафиозные группировки, да какие-нибудь нечестные дельцы и политики. - Это тоже играет мне на руку. Меня в лицо не знают даже новобранцы-драконы. Я притворился одним из них и прилетел сюда в безликом сопровождении Тэяна, состоящем из шестёрок. Забавно так иногда мимикрировать. – Я вздохнула, представляя, сколько приготовлений заняло кажущееся простым прибытие сюда негласного короля Сингапура. Я могла злиться и скрипеть зубами, но ведь он, действительно, подвергая себя риску, был здесь. Смотрел на своего ребёнка, и я, готовая возненавидеть его за то, что он не просит подержать Любу, не просит повозиться с ней, поняла истинную цену этому появлению. - Ты написал на обручальном кольце, - начала я, - «чтобы получить её, нужно убить дракона». Или «вместе нужно убить дракона». Я решила тебе ответить, поэтому написала, что нельзя убить несуществующее… возможно, я немного перегнула с философией, но ты верно понял ход моих мыслей. Поскольку дракон, считающийся мифическим, сказочным созданием, в каком-то виде всё же существует, значит, есть и Бог, есть и любовь, возможно, в таком же неожиданном образе, в каком представлен и Дракон. - Ты ведь тогда ещё не знала, что у тебя будет девочка? – уточнил Джиён. Я покачала головой. - Я и не думала о дочери, когда делала надпись. Я думала именно о любви, как о чувстве. - Так… - Дракон сделал паузу, словно одёрнув себя на слишком громком начале. Наклонившись вперёд, он приподнял руку, протянув её вперёд. Я думала, что он коснётся дочери, но он, скользнув по моей щеке, заправил мне за ухо упавший вперёд локон. – Если дракона нельзя убить, стало быть, её нельзя заполучить? - Можно, просто тропа препятствий стала немного длиннее. Для начала следует поверить в любовь и Бога, признать, что они есть, что они – реальность. Джиён улыбнулся, опять немного подавшись назад. Я пожала плечами: - Это всё смахивает на абсурд, но именно вы с Сынхёном когда-то научили меня, что подобные вещи – самое то. - Всё верно. – Он покрутил на пальце мой подарок, я покосилась на мелькающий знак бесконечности, на восьмерки. – У меня есть ощущение, что ты тоже меня чему-то научила, но я никак не могу понять – чему? Религиозным не стал, и добрее тоже, принципам своим не изменил… в смысле, не завёл никаких принципов. Но что-то абсурдное прижилось и во мне. Иначе почему бы я сидел в каком-то непонятном российском захолустье и пялился на трижды отказавшую мне женщину? Даша, ты просто-таки апостол Пётр, а не благочестивая Мэри. «Не пропоёт петух сегодня, как ты трижды отречёшься…». - Я не отрекалась. Ты прекрасно знаешь, что у меня были причины так поступить. Я-то обзавелась принципами ещё в детстве, и отказываться от них не собираюсь. - Помнится, некоторые принципы бывали тобой попраны. И я не о тех, к которым неволили силой, а впрочем… Джиён развёл руками. - Не буду снова начинать о том, что выбор у тебя всегда был, и при меньшем мягкосердечии ты бы не изменила своим принципам. - Иногда собственные правила входят в противоречие. В таких случаях нужно определиться, какое является более весомым, это как с законодательством, если закон не согласовывается с другим законом, нужно заглянуть в Конституцию. Да, Библия призывает к девичьей чистоте и в православии есть много обрядовых сторон, но обряд – внешняя сторона, всегда второстепенная после внутренней. Это как ходить в длинной юбке и покрываться платком, корча из себя праведницу и скромницу, но при этом быть сплетницей, завистницей, не помогать нуждающимся. Религиозность – что это такое? Нет такого абстрактного достоинства ни в одном священном тексте мира, религиозность – это понимание и соблюдение основ, а основы, в христианстве, в исламе, в буддизме, в любой вере – это доброта, сострадание, запрет насилия и желание дарить близким счастье. Верить в Бога и обозначает следовать этим заповедям, нельзя творить зло и оправдывать себя тем, что зато ты веришь в Бога. Каким образом? Представляя себе его существование? Ощущая его незримое присутствие? Молясь ему? Нет, это не так устроено! Молитвы и вера в Бога ценны не сами по себе, как ритуал, а как уроки нравственности, которые приводят к добру, состраданию и пониманию близких. Мне всегда было дико смотреть на тех, кто считал себя религиозным, разбивая лоб в молитвах, разъезжая по святым местам, но при этом не уделяя внимания детям, старикам, воруя на работе, сквернословя, пиная уличных животных. Какой смысл в этом фальшивом благочестии? Я видела в отцовом приходе разное. Пьющего мужчину, который бил жену и детей, а потом неистово молился и ставил десятки свечей. Старых бабушек, которые поучали без конца, как правильно креститься и какой иконе, но при этом оклеветавших всех соседок и обругавших всех молодых девчонок на улице за то только, наверное, что они ещё не стары, смеют веселиться, красиво одеваться, хорошо выглядеть. Я видела молодых людей, приезжающих волонтёрами на реставрацию храма, собиравшихся стать послушниками, которые сбрасывали звонки своих родителей, сплёвывая и матерясь, что те лезут в их жизнь и не дают «найти свой путь». Конечно, как важно стать духовно просветлённым, когда твоя старуха-мать где-нибудь в слезах целует твою фотографию, своего единственного сына, какой подвиг! Да, Джиён, возможно, я что-то путаю, и у меня, как и у тебя, нет принципов, возможно, я жалкая конъюнктурщица, но для меня нет смысла в человеке, молящемся три, пять, десять раз в день, если из-за него кто-то где-то плачет, если он мог помочь, но не сделал этого. Для меня нет смысла в благочестивой жизни, если ты боишься оступиться только с мыслями о вознаграждении и рае. С каких пор эгоизм стал добродетелью? Иисус при своих друзьях принял под своё покровительство блудницу, которую отвергало общество. Человек может быть в чём-то порочен, но истина в сердце – другое. Какой смысл мне было хранить свою девственность, если бы я позволила умереть Вике или её ребёнку? Бог всё видит, и теперь спасённый ребёнок – мой сын. Многое ли я потеряла? Может быть. Но обрела больше. – Я перевела дыхание. – Как ты мог заметить, я говорю во многом твоими словами. Когда-то я приблизительно понимала всё это, неосознанно, но благодаря тебе я смогла вывести понимание из сферы интуитивного в сферу разумного. Я поняла, что главная ошибка – это поиск блаженства на Небесах и его ожидание. Сказано: не убий, не укради, не чревоугодствуй, но нигде в первоисточнике не сказано, что нельзя получать удовольствие, что наслаждение от жизни – грех. Грех – это пренебрегать жизнью, которую нам всем Господь всё же подарил, не для того, чтобы мы безропотно ждали смерти и боялись бросить лишний взгляд на что-либо, нет. Жизнь дана для того, мне кажется, чтобы мы научились быть счастливыми, и если мы не научимся этому здесь, но ничего не получим и на том свете. И я благодарна тебе за эти открытия, за мудрость и знания, и для меня ты, на самом деле, высокодуховный и моральный человек. Потому что в тебе нет притворства. Ложь – да, обман – да, но не лицемерие и притворство, это совсем иные категории. - И всё-таки… такому замечательному и почти святому… Ты мне не дала, - скорчив печальную моську, на корню убил весь мой этически выверенный и культурный монолог. Сдержав смех, я помотала головой. - Можно я отвечу словами твоего атеистического Пушкина? Я вышла замуж, вы должны, я вас прошу, меня оставить; я знаю: в вашем сердце есть и гордость, и прямая честь. Я вас люблю, к чему лукавить? Но я другому отдана; я буду век ему верна. - Про оставить – ты действительно бы этого хотела? – Я сжалась, помрачнев. Джиён выхватил из текста самый болезненный фрагмент, о котором я уже многократно рассуждала. – По лицу вижу, что ты задумала что-то серьёзное. - Джиён… я… - Счастлива с Сынри? – хмыкнул он. - Я могу быть с ним счастлива! – заявила я, чтобы парировать его вопрос, а не потому, что несомненно так думала. Я рассуждала об этом и искала пути, но никакого заключения ещё не сделала. – Неужели ты думаешь, что я буду более счастлива, прыгая изредка в твою койку, когда ты позовешь или соизволишь найти время между своими пассиями? Знаешь, чего мне по-настоящему хочется, что на самом деле делает счастливой? Нет, не страсть, не ожидание долгожданного свидания, не красивые слова. Мне хорошо от того, что я знаю – вечером все будут дома, мне хорошо от того, что я знаю – Сынри вернётся с работы домой, мне хорошо от того, что не надо проснуться пораньше, чтобы успеть побыть с ним немного, нет – он всегда в одно и то же время встаёт и собирается, и мне не надо исчезать из его жизни и прятаться. Да, и от того, что мне не надо прятаться – мне тоже хорошо. Мне хорошо, что со мной советуются, мне хорошо, что у меня есть возможность во многом быть самостоятельной, ездить на языковые курсы, в магазины – без сопровождения – и ещё куда-нибудь, если захочу, и надо мной незримо не веет слежкой, камерами и прослушкой. Мне хорошо от того, что мне рассказывают о своих делах, о разговорах с коллегами, семьёй и друзьями, потому что это создаёт семейную атмосферу, доверие, уважение. Мне хорошо от уверенности и стабильности, очень хорошо. Хочу ли я рискнуть всем этим ради секса и удовлетворения похоти? Нет. – У Джиёна пошевелились желваки, но он продолжал меня слушать. Мне не хотелось кривить душой, поэтому я всё-таки признала: - Да, я могла бы быть с тобой счастлива, намного счастливее, чем с Сынри, несмотря на опасность, вечные тревоги и тайны, несмотря на ссоры и отсутствие взаимопонимания, которое находилось бы лишь иногда, в порывах страсти в постели, или когда мы оба бы уставали и сводили всё к шутке за завтраком. Да, это всё было бы прекрасным, если бы ты захотел подарить мне – я говорю «захотел», а не «смог», потому что ты всегда можешь то, что хочешь – захотел подарить мне уверенность в нас. В том, что я нужна тебе, только я, и что ты будешь со мной… - А в Сынри ты уверена до конца жизни? - Дело не в этом, - грустно улыбнулась я, вздохнув, - разумеется, я не жду, что наш бесконфликтный период продлится до самой смерти, и даже не жду, что мне всегда будут верны и не захотят когда-либо развестись, но у Сынри получается вести себя так, что я не задумываюсь над этим, не ломаю над этим ежедневно голову. Если что-то произойдёт в какой-то день, то оно произойдёт, а с тобой же постоянно приходится трястись и думать, а не в последний ли это раз? Это измучивает, знаешь ли. - Я, может, на этот раз открытие не сделаю, но, знаешь, отчего так происходит? – Я сосредоточила внимание, и он расплылся во все свои белоснежные зубы: - Неважно, как ведёт себя человек, люди волнуются и боятся потерять, когда по-настоящему дорожат и любят, и им всё равно на завтрашний день с тем, кто им не особенно дорог. Дело не в поступках Сынри, а в твоих чувствах. Меня задела правдивость этого замечания, но мне захотелось возразить. - Виноваты всегда обе стороны. Да, в чувствах разница тоже есть, но… каждая встреча с тобой обставляется как какой-то неимоверный, редкий дар судьбы, твоя благосклонность. О, Даша, ты легла на мои белые простыни – благодари, ты избранная! О, Даша, ты пожила под моей крышей – такого шанса больше не представится! О, Даша, я тебя коснулся – у тебя теперь ничего не будет болеть, золотуха бы прошла, будь она у меня, ты же король! – Джиён тихо засмеялся над моей иронией, а я старалась не расходиться и не шипеть на него, переживая чрезмерно то, что проговаривала. – Ты набиваешь цену себе, а Сынри набил её мне. Ты продавал меня – он покупал. Я не оправдываю его и не идеализирую теперь, в нём до сих пор море недостатков, но после комы… он немного переосмыслил жизнь. Кто бы на его месте так не сделал? - Я бы прикончил того, кто меня вытащил из комы, - лукаво прищурился Дракон, разглядывая меня и тем давая знать, о ком речь. – Не люблю кому-то быть должником. - А брат Наташи? - О, не начинай! – попросил он, сведя брови. – Не хочу давать советов, Даша, но тебе стоило бы научиться жить самой по себе, для себя, чтобы не быть вечно завязанной на других людях… Отсюда и рождаются стрессы и нервы. - Ты думаешь, теперь это возможно? – чуть приподняла я руки с Любой. Дракон посмотрел на дочь и задумчиво замолчал. – Научиться жить самой по себе… а если я не хочу этому учиться? Это как сказать человеку, боящемуся воды – учись плавать! Преодолей свой страх! А зачем, если он способен прожить на суше и ему нет необходимости соваться в воду? Или, к примеру, выучи турецкий язык! Зачем, если не собираешься в Турцию и не интересуешься этим? Зачем учиться тому, что нравится кому-то другому? Если ты одиночка, то ты таков по природе, и тебе это органично доставляет удовольствие, а я не такая. Я всегда любила людей, я выросла в шумной компании и предпочитая рядом родных, братьев, сестёр, а не одиночество. Оно мне не нравится, Джи. - Ты права, я людей не любил никогда… - И в тот момент, когда он не стал спорить, а согласился со мной, у меня внутри порвалась какая-то струна, издав краткое и звонкое «конец». Неужели это всё? Неужели мы настолько разные, что нам действительно раздельно лучше, чем вместе? Но ведь Сынри же тоже был эгоистом, подлецом, гулякой, озабоченным деньгами мерзавцем с чуждым мне воспитанием и корейским менталитетом. Однако мы муж и жена, и отношения наши наладились. Почему же с Джиёном так не вышло? Потому что он этого не хочет? Так и Сынри не хотел… какие нужны были обстоятельства, чтобы Дракон захотел быть со мной не разлучаясь? Я родила ему дочь, не предумышленно, но всё-таки – и даже это не заставляет его исправиться, попытаться найти компромисс. Это не заставляет его рискнуть властью, избавиться от неё… а, может, это ещё сильнее упрочило его решение держаться от нас подальше? Ведь теперь на кону не только моя жизнь, но и Любы. Я смотрела на Джиёна, пытаясь понять саму себя, смогу ли я успокоиться без него, быть счастливой, как долго я буду забывать его и смогу ли это сделать? Захочу ли я это сделать? Что, если ощущение любви и привязанности к нему основано просто на том, что я не получаю от него полностью того, что хочу? Ощущение неудовлетворенности иногда действует сильнее, чем искренность чувств, но кошмар в том, что их не отличить друг от друга. Эгоистическое желание заставить что-то происходить по собственному разумению вышибает альтруистическое смирение с тем, как правильно, как должно быть. - Джиён, мне страшно, - сказала я, посмотрев ему в глаза. Он ими улыбнулся, не меняя положения губ. Я редко видела, чтобы он улыбался именно глазами, но сейчас сделал это. - Потому что я рядом? Со мной всегда страшно, я знаю… - Нет, мне страшно, потому что тебя рядом не будет. - Но ты же сама говоришь, что я мучаю неопределенностью и без меня спокойнее. - Ты прекрасно понимаешь, что всё это значит. - Что ты хочешь быть со мной, но перекроенным, переделанным. Да, знаю, и мы обсуждали когда-то, что другим я быть не могу. Ну, в смысле – не хочу. Поэтому, да, я оставлю тебя в покое. Я вовсе и не намеревался наладить какие-то мосты, приехав сюда… Это не для возобновления отношений. Я хотел увидеть тебя и ребёнка. Любовь, - произнёс он опять по-русски, но далее снова заговорил на корейском, – да, и, вот ещё что, - он придвинулся ко мне, близко, ещё ближе, опять тронул щёку и, погладив её, оставил ладонь на моей шее, - тебе не должно быть страшно, - наклонившись к уху, он зашептал в него, - я написал «чтобы получить её, нужно убить дракона», потому что ты по определению, изначально принадлежишь ему – Дракону, а раз его невозможно убить, то ты всегда будешь принадлежать ему, а то, что находится в его власти – под его защитой, и никто и ничто на свете не имеет права причинять его собственности вред. Я приехал, чтобы забрать свой запрет. Если когда-либо тебе что-то понадобится, тебе нужно сделать один звонок. Не Сынхёну, не мужу, не родне в России, а мне, Дракону, и я выпотрошу этот сраный мир, чтобы дать тебе то, в чём ты будешь нуждаться. – С трудом успев договорить, он уже касался губами моих губ и я, прижимая Любу к груди, чтобы не выронить и не зажать её между нами, едва не разрыдавшись, со всем жаром души ответила на этот поцелуй, жалея, что мои руки заняты. Но руки Джиёна были свободны, и он обхватил моё лицо, лаская его, отводя назад пальцами волосы и зарываясь в них. Я вспомнила о его нравоучениях, когда он говорил, что нельзя показывать чувств, даже если очень больно, нельзя показывать слабость, даже если рассыпаешься от трудностей, и я не заплакала, сжав сердце в кулак. Не заплакала, понимая, что это последний наш поцелуй, и вряд ли когда-либо, даже если я решусь зачем-то позвонить Джиёну, мы воссоединимся и сольёмся в объятиях. Закончив поцелуй, Дракон резко встал и направился к двери. - Джи! – поспешила я остановить его, и он обернулся. – Мне ничего от тебя не нужно, кроме самой мелочи… У нашей дочери нет корейского имени. Я не смогла ничего придумать. Пожалуйста, назови её. Дракон растерялся, приподняв брови. Постояв, как вкопанный, он вернулся обратно, встав у кровати. Посмотрел на Любу. Хмыкнув, он перевёл взгляд на меня. - Когда я учил русский язык, мне попалось одно словцо. Оно мне очень понравилось. В том числе и его смысл. Мания, - произнёс он на моём родном, - похоже на ласковое прозвище, правда?[73] Оно ведь обозначает очень сильную тягу к чему-то, неконтролируемую одержимость, это так? - Да, что-то вроде этого. - И, в какой-то степени, с точки зрения психиатрии, оно синонимично любви, не так ли? – довольно просиял Джиён. Ком, застывший во мне после поцелуя и от предвкушения прощания, немного рассосался. - Ты неисправим… - Даже не представляешь себе насколько! На английском это слово по звучанию напоминает «деньги»[74], очень приятное благозвучие. - То есть, с одной стороны – с моей, наша дочь плод любви, а с другой – с твоей, плод нездоровой мании? - Двух, если ты помнишь. У каждого из нас была своя. И я бы мог поспорить, что в этой жизни длится дольше и решает сильнее, некая любовь или очевидная для любого специалиста-медика мания. Что проходит само, что нужно лечить и лечится ли оно? Как бы то ни было… - Джиён указал подбородком на спящую Любу. – Мне кажется, ей это очень пойдёт. - Мани. Мания, - повторила я, удивляясь, как не замечала раньше, что слово действительно похоже на элегантное женское имя, вроде Амалия, Дария (одна из полных версий моего имени). – Красиво. Ты… даже не подержишь её? – робко спросила я, заметив, как Джиён завёл руки за спину, когда подошёл обратно. - Не думаю, что стоит это делать. Разве ты собираешься ей говорить, кто её настоящий отец? - Нет, - почему-то устыдилась я своего решения, которое вроде бы казалось логичным. До этого вопроса. – Но она же не запомнит то, что происходит сейчас… - Она – нет, - улыбнулся Джиён, и от той интонации, с которой он это сказал, у меня опять всё внутри стало переворачиваться, опять слёзы стали подбираться к глазам. Будто чувствуя моё состояние, Дракон наклонился и затяжно поцеловал меня в щёку, теперь уже точно в последний раз. Невыветриваемый из памяти запах его сигарет закружил мне голову. – Прощай, Даша. Береги нашу Любовь. И меня настолько разорвали внутри эмоции, что я так и не смогла разобраться, даже спустя часы, дни, и месяцы, на каком языке он это сказал, на моём или своём? Возникло ощущение, что это было произнесено на каком-то нашем, изобретенном в мыслях и не требующим слов, букв и звуков. Я просто знала, что он это сказал. Сказал и вышел, оставив меня, оставив себя во мне и меня в себе. Оставив мне нашу дочь, самое дорогое, что мог подарить мужчина. Но, несмотря на всё это, я испытывала боль, тоску и пустоту. Я испытывала желание поменять всё, переделать, бежать за Джиёном, просить остаться, умолять его передумать, забрать меня в Сингапур. Только усилием воли и под ношей на руках мне удалось усидеть на месте и не кинуться за ним с воем разбитого сердца. Потому что в душе я знала, что не прекрати мы этих отношений, и подобные ситуации будут вновь и вновь, они будут изводить и мучить, сталкивать нас, заставлять расходиться и сходиться, ждать, терпеть и плакать. Готова ли я к нескончаемым страданиям ради неких непередаваемых и сказочных вспышек счастья? Мгновениями казалось, что да, но потом я смотрела на дочь и одумывалась. Если бы я отвечала только за себя, я бы бросилась в омут с головой, променяв надёжный быт с Сынри на чёртовы сингапурские страсти. Но теперь я не имела на это права. Теперь я не принадлежала себе, и меня это устраивало. Мне всегда нравилось, что я кому-то нужна и мне кто-то нужен. Джиёна же это раздражало, его угнетала зависимость, которую он в себе изживал во всех видах. Его не затягивали даже наркотики, хотя, казалось бы, это химический процесс, с которым голова не в силах совладать, однако Дракон не был бы собой, если бы не опроверг подобное. Дракон выбрал не власть, он выбрал себя. Именно это всегда позволяло ему побеждать. Пока я хранила верность кому-то, он всегда хранил верность самому себе. И за это я продолжала его любить. Вопреки всему, несмотря ни на что. Сынхён и Тэян навестили меня тем же вечером снова. Я высказала им за скрытность, но без злобы, я не была рассержена, понимая, что ничего страшного не произошло, Джиён хотел сделать сюрприз, какие любил делать, и попросил друзей попридержать информацию. Я умудрялась как-то владеть собой, не плакать, даже смеяться и непринужденно болтать с гостями. Мне приходилось учиться скрывать эмоции, ведь вскоре должен был вернуться Сынри, и я не могла выдать при нём всего, что здесь происходило. Что-то внутри, невесомая субстанция из мечты, раскаяния, надежды и обреченности кристаллизовалось, формируя застывший, неподвижный сгусток, лишающий сил и радости. И только дочка заставляла меня дышать и воспринимать мир, через неё я продолжала жить. Тэян попрощался со мной и уехал, как я догадывалась, чтобы дать возможность Джиёну улететь так же незаметно, как он прибыл. Сынхён же остался ещё на несколько дней, как раз встретив меня с Настей и новорожденной после выписки, прокатившись со мной до Петухово и обомлев от того, что там увидел. И это ещё зимой всё выглядело более прилично! Не было видно мусора, раздолбанных дорог, не пахло по-деревенски (а это не всегда аромат ромашек и бабушкиных пирогов). Я представила Сынхёна родителям, Ване и бабушке с дедушкой, объяснив, что это очень добрый мой товарищ, который сильно помогал мне всё то время, что я пропадала. Его, разумеется, сразу заманили на чай с вареньем. Вокруг началась суматоха (если она вообще когда-нибудь прекращалась в нашем доме), мама спешно накрыла стол, и вместо чая образовался полноценный обед с кучей блюд на выбор. Это было одно из удивительных свойств бедных российских глубинок, жить, чем бог пошлёт, но при появлении гостей всегда за полчаса организовывать праздничный и сытный стол, будто где-то в сенях пряталась скатерть-самобранка. - У тебя восхитительная семья, - сделал мне комплемент Сынхён, вежливо отклоняя четвёртую бабушкину попытку накормить его плюшками. Я не удержала вздох, сорвавшийся невольно, на что он отвлеченно пробормотал: - Перед тем, как приехать сюда, я навестил родителей. Конечно, всё было тише и скромнее. - Ты знаешь, о чём я подумала. Сынхён, тебе всего лишь тридцать шесть лет… - Тридцать семь. В Корее уже считается, что тридцать семь. - Да какая разница! Ну, хорошо, ладно Джи… - у меня ёкнуло от его упоминания, но я всё же продолжила: - Ему реально круто самому по себе. А ты? Ты в этом похож на меня, тебе кто-то нужен. - У меня есть Джи, - посмеялся бархатисто он, – и мне плевать, что он думает на мой счёт. И вообще, ты же воспитанная девочка, нельзя лезть с советами в чужую личную жизнь. - Я тебе чужая, да? – невинно похлопала я глазами, извиняясь и требуя себе право лезть к нему и дальше. Если бы не моя горькая судьбинушка, он бы спивался до сих пор. Я считала себя ответственной в какой-то мере за изменения. В зале раздался плач Любы, и я уже подскакивала, когда высунулась Хадича и махнула мне рукой: - Сиди, я справлюсь! – К ней на помощь двинулась и моя мама, а за ней и её мама, бабушка Нина, потому что на громкий ор Любы отозвался Баром, и началось хоровое пение. Давно такого я не наблюдала, с тех пор, как подросли Андрюшка и Лена. Последняя, вернувшись из школы, сидела напротив нас с Сынхёном за столом, не отказываясь от бабушкиных плюшек, и, ничего не понимая, внимательно рассматривала приезжего. Заметив её молчаливое любопытство, мой друг указал на сестру. - Вон, невеста мне растёт. Отдашь за меня, когда повзрослеет? - Ах ты старый извращенец, - погрозила я ему пальцем. Сынхён опять засмеялся: - Я знал, что ты так скажешь, поэтому выбрал удачный вариант. Ну, смотри, я был согласен, это ты отказала. Я посмотрела на сестру и, кивнув на Сынхёна, задала по-русски вопрос: - Лен, как тебе дядя? Отхлебнув чай из широкой, низкой чашки с фиолетовыми пионами на боку, Лена поставила её на блюдце и, чуть наклонив голову к плечу, облизав с губ сахар, оценила мужчину: - Глаза у него грустные. - Ты думаешь? - А голос у него как у Деда Мороза, который к нам в школу приходил. Значит, он добрый. – Я развеселилась, потому что у меня и самой как-то возникла такая ассоциация. - Что она говорит? – поинтересовался Сынхён. - Ты ей вполне нравишься. - Ну всё, тогда я засватался, не приставай ко мне больше, у меня есть невеста. - Шутки шутками, Сынхён, но… - Всё, закрыли тему, - поднял он ладонь. – Я буду счастлив, если мы будем иногда видеться, я бы навещал тебя с детьми… - Только если тут, когда я буду приезжать сюда без Сынри. – Увидев заинтригованный взгляд, я объяснила: - Сынри поставил мне вроде как условие… чтобы больше ничего, что связано с Драконом, меня не окружало… - Это можно понять. Но очень жаль. Я надеялся… - Я тоже. Сынхён, мы как-нибудь решим этот вопрос, ладно? Я не хочу тебя терять, как друга. Ты дорог мне, очень дорог, и, уверена, ты станешь замечательным дядюшкой Любе и Роме. Это были не пустые слова, дети на Сынхёна реагировали изумительным образом, тянулись к нему, быстрее рядом с ним успокаивались. Говорят, что младенцев никогда не обманешь, плохой человек или хороший, поэтому трудно было объяснить, как сообщник одного из крупнейших преступников мира оказался хорошим. И всё же я это понимала и принимала. Люди могут быть сколь угодно порочны, они могут ошибаться и совершать неприглядные поступки, но чистоту сердца никуда не денешь, порой бывает, что для проявления доброты нет обстоятельств, нет возможностей. Да, как бы смешно это ни прозвучало, и как бы мне ни возражали, что, мол, если хочешь сделать хорошее – сделаешь, это не всегда так. Бывает, что люди разочаровываются, озлобляются, устают. Они бы и готовы жертвовать, дарить, отдавать, но ради чего, кому? Я легко представляла себе жизнь Сынхёна, сделавшую его таким. Единственный ребёнок в семье. Такие часто привыкают, что всё делается ради них, а они сами ничего делать не должны. Даже если от рождения тянет помогать и сострадать, ты привыкаешь к тому, что дома ты маленькая радость мамы и папы, благополучной семьи, которая тебя кормит, одевает, даёт установку на то, чтобы ты хорошо учился, а потом много зарабатывал. Тебя не спрашивают по возвращению из школы, скольких бездомных собак ты накормил, тебя спрашивают, какую ты получил оценку. И ты стремишься к пятёрке, а не к взаимовыручке или помощи кому-то. Однажды ты отдал свою игрушку соседу, у которого её не было, поделился, рассказал об этом родителям, они похлопали тебя по голове и спросили: «Ну, а что спрашивали на уроке биологии?». И вот, в следующий раз тебе уже неинтересно сделать добро, потому что оно неинтересно тем, чья похвала тебе важна. И ты привыкаешь игнорировать нужды людей вокруг, хотя ни ты, ни твои родители, в общем-то, не плохие люди. Потом ты поступаешь в университет и заканчиваешь его, уже твёрдо усвоив, что главное – личная успешность, и когда вступаешь в первые в своей жизни любовные отношения, у тебя неоткуда взяться вдруг, из ниоткуда, привычке заботиться, быть внимательным, уступчивым и ответственным. Ведь ты всегда нёс ответственность лишь за себя. Потом появляется работа, а в ней нет никаких рамок, вроде «только не тянись к деньгам, если вдруг ты у кого-то их отбираешь» или «не смей брать слишком много», нет! Никаких оговорок не было, установка в семье была одна – научиться хорошо зарабатывать! Кто-нибудь оговаривал моральные принципы заработка? Нет, это считалось вроде бы как лишним, понятно же, что подразумевалась порядочность. Кому понятно? Несмышленым детям, половину установок впитавших на примерах из телевизора? А, возможно, человеку и хотелось бы получать меньше, но честнее, тратить на благотворительность, заниматься чем-то ещё, но он уже оказался в обществе, где никаких оговорок нет, он вращается в кругу, где не жадничать – смешно, где жалеть – глупо, где делать бескорыстно – позорно. А вот воровать, обманывать и проявлять жестокость – норма. Я была почти убеждена, что Сынхёна сломала не только смерть жены, но и то, что он много лет жил тем образом жизни, который не соответствовал его «нравственным возможностям», как называл это Джиён. Весь этот криминал, все эти убийства, наркотики и грязь просто перемололи его в порошок, подобный тому, который он нюхал до некоторых пор. Он попал под влияние людей, отличавшихся своими взглядами от его, спутал внутреннюю красоту жизни с внешней, погряз и увяз. И сейчас, здесь, за старым деревянным столом, сделанным руками моего деда, в крошечном Петухово, среди простых и бедноватых людей, Сынхёну было намного теплее и роднее, чем в фешенебельной многомиллионной квартире в Сингапуре. Невольно проводя параллели, я подумала о Джиёне. Да, вот такому как он, наоборот, тут будет совсем не место. Ему не станет тут уютно, его нормой как раз и было всё, в чём вертелся и пока ещё вертится Сынхён. Джиён как огромное небесное тело, у него собственная орбита, но тела поменьше начинают кружиться вокруг него. Должна ли была я быть одним из его спутников? Я всё ещё продолжала искать причины и оправдания тому, почему нам не быть вместе. Иногда это удавалось, иногда – не очень. Когда уехал и Сынхён, стало совсем одиноко, несмотря на то количество людей, что жило рядом, и я изо всех сил боролась с чем-то похожим на пресловутую депрессию. Вдруг это гормональная перестройка после родов, а вовсе не тоска по Джиёну? Вдруг виной всему уровень тестостерона, адреналина, серотонина, прогестерона, а не его «прощай»? Скорее бы прошло время и всё наладилось. Как и Джиён, я стала недолюбливать время. Оно то бежит, то тянется, и ничего с ним не поделать: не замедлить, не поторопить. Да и не знаешь точно, сколько же его нужно, чтобы чувства успокоились, воспоминания поблекли. Днём спасали хлопоты с детьми, неустанно требующими внимания, прогулки с двумя колясками при помощи Хадичи, вечерами шумные ужины со смехом, несмолкаемыми голосами и обсуждениями прожитых за день забот. А ночью подкрадывалось то самое одиночество. Без Сынри, с Настей в одну комнату снова перебралась я. Как мы приехали с больницы, так вдвоём и продолжили обитать, но и она, не то вымотанная учёбой, не то занятая ещё какими-то мыслями, перестала быть той любопытствующей, хохочущей девчонкой, и подростковые беззаботные шушуканья перед сном не возродились. Забираясь под одеяла, мы молча думали, каждая о своём, и мне хотелось надеяться, что Настя загружена лекциями и университетом, и её сердце никогда не пострадает так, как моё. А двадцатого числа вернулся Сынри, как и обещал, и, согласившись провести в Петухово всего одну ночь, следующим же утром повёз нас в Богашёво. Ваня, указывая на хромоту зятя, просился ещё на месяц улететь с нами, я сопротивлялась, зная, что он нужен родителям в помощь, но в итоге сдалась под уговорами мамы и отца, убедивших меня, что до весны никаких работ на земле и по дому не будет, а потому и Ваньку мы можем пока захватить с собой. В нём просвечивало желание повидать ту самую незнакомку, и я не могла отказать брату в этой радости. Я сказала Сынри в самолёте, как решила называть дочку по-корейски, и он не воспротивился, подтвердив, что это неплохое имя. Если бы он знал автора этого имени, он бы никогда в жизни не произнёс его, как и я не собиралась больше произносить имени самого автора. ЭПИЛОГ - Доброе утро, - услышала я сквозь сон, но это показалось произнесённым кем-то в моём сне, хотя нить того, что мне снилось, тотчас была утеряна. – Милая, - раздалось ещё раз, и я пошевелилась, - соня, просыпайся, - поцелуй в плечо пощекотал меня, хотя я, потянувшись и зашевелившись, не спешила размыкать веки. – Мамочка, открывай глазки, - прошептал Сынри и поцеловал меня легко в губы. Я почувствовала свежий аромат цветов и уже не могла не среагировать на его просьбу, проснувшись. На подушке лежала охапка белых роз, перевитых атласной кремовой лентой. Я приподнялась на локте, протирая лицо и глаза. Мани полночи плакала, и я толком не помнила, как дошла до постели и вырубилась. Сынри к тому времени уже давно спал, не дождавшись меня. Обычно он раздражался в таких случаях, потому что ненавидел засыпать неудовлетворенным, и тогда с утра ворчал, психовал и огрызался, но сегодня был просто лапочка. - С годовщиной, - ещё раз поцеловал меня в плечо Сынри, бодрый, явно недавно из душа, выбритый, в новой рубашке. Удивительно, но когда-то неисправимый распутник и ночной гуляка, вообще-то по натуре он был жаворонком, и с лёгкостью вставал рано. Я тоже когда-то была жаворонком, пока не стала дважды матерью и превратилась в сову. – Уже год, как мы женаты, - уточнил Сынри, забавляясь над моей сонной растерянностью, мелькавшей на выражении лица вопросом «что происходит? Где я? Кто я?». - Спасибо, - улыбнулась я, польщенная его памятью, вниманием и заботой. Взяв цветы с подушки, я повернулась к мужу и поцеловала его сама. – И тебя с годовщиной, милый. - Мы собирались ехать и смотреть цветение сакур в парке, ты не забыла? Сама же хотела налюбоваться этим в Корее! Давай, поднимай свою попку, - скинул он с меня одеяло и похлопал по названной части. – Хадича уже приготовила завтрак, вставай-вставай! Поторопив меня, Сынри вышел, видя, что хотя бы минута мне нужна для осознания реальности и координации. Его речь полностью восстановилась около месяца назад, а трость он закинул подальше окончательно и бесповоротно, дай бог, недели две как. Записавшийся в спортзал, он быстро возвращал свою прежнюю форму, и я, наблюдая за тем, как супруг опять становится подтянутым, бойким и неусидчивым, временами даже огорчалась, боясь того, что он забудет те уроки, которые преподнесло ему отравление, вернётся к прежнему себе, и мне, чего доброго, придётся стать беспокойной ревнивицей. Впрочем, пока поводов не возникало, а вот его скрупулезно исполняемый супружеский долг скорее тешил самолюбие, чем замучивал, пускай иногда и хотелось оттолкнуть его и послать подальше, намаявшись с детьми, но я себе подобного не позволяла. В феврале я проснулась с таким же букетом в честь своего дня рождения, спустя несколько дней меня ждали розовые розы на день святого Валентина, восьмого марта – красные. Каждый букет обычно сопровождался утренним сексом и подарком: изданием какой-нибудь классической китайской поэзии, чтобы я продолжала учить язык, нижним бельём, сумочками, украшениями, духами, которые я не успевала использовать, изнашивать, менять и носить. В моменты, когда это всё казалось мне чересчур, я закрывала глаза и щипала себя, пытаясь проснуться, потому что никак не могла понять, в какой момент всё стало так замечательно, в какой момент Сынри стал меня так обожать и за что. Но, в общем-то, вспоминая начало нашего знакомства, разве он когда-нибудь экономил на женщинах? Или своих удовольствиях? А меня он в одну из ночей назвал своим главным удовольствием, и мне даже стало немного спокойнее от этого, тогда всё более-менее сходилось. Я ущипнула себя опять, отправившись в ванную, чтобы набрать воду в вазу. Поставив в неё цветы, я отнесла их в спальню и вернулась, чтобы ополоснуться. Сынри был тут как тут. Раздевшись и забравшись ко мне, он прижал меня к стенке душевой кабины. - Так мы точно быстро не соберёмся, - засмеялась я, направив на него лейку. Отведя её в сторону, Сынри упрямо продолжил зажимать меня. - Несколько лепестков может опасть пока что, все не сдует. И я бы не стал утверждать, где зрелище более захватывающее, у них или у нас? Позавтракав, я собрала детей, Барома посадила в его коляску, Любу взяла на руки. Её большая коляска уже лежала в багажнике автомобиля, водитель нас ожидал. Ваня отбыл домой ещё в прошлом месяце, Хадиче мы дали выходной, решив провести этот день вчетвером. Хотя наша домработница, незаменимая помощница по хозяйству, уже и была для нас членом семьи, всё-таки иногда нужно было прогуляться и вот таким квартетом. Мы уехали подальше от людных мест, на окраину столицы, где были тихие аллеи, наполненные ароматами цветения, слепящие розоватой белизной крон деревьев. Благодаря труднодоступности этого места или, возможно, не особой его известности, тут не было туристов, и если и попадались прохожие, то в основном такие же, как мы, умиротворенно топчущиеся семьи, или ищущие умиротворения пары и одиночки. Я катила перед собой дочку, Сынри – сына. Мы любовались цветением, я впервые, а муж, наверное, раз десятый. Подспудно мы искали пятачок земли для пикника, чтобы разложиться под весенним солнышком и послушать пение птиц. В России сейчас ещё кое-где и снег-то последний не сошёл, а здесь мы бродили в футболках, накинув сверху кофты на всякий случай, если порыв какого- нибудь ветра налетит. Правда, порывы ветра чаще приносили пыль и грязь, а не холод, и тогда из домов с детьми вообще лучше было не выходить. К счастью, сегодня никаких сорных облаков в воздухе не летало. Пройдя не меньше пары километров по дорожкам и тропинкам, мы набрели на укромный уголок возле беседки восточного стиля. Я указала на газон, и уже намылилась достать покрывало, чтобы расстелить его, когда Сынри потянул меня за локоть. - Нет, давай ещё поищем? - Почему? Тут здорово! Смотри, тень не падает, и детям не будет прохладно. - Ну, всё-таки, сакуры остались в стороне… - Зато вид вдаль красивый, смотри! – Я вытащила из корзины коляски покрывало, свёрнутое рулоном, осматриваясь. Я не понимала, почему муж хочет уйти отсюда… пока не заметила у беседки скульптуру. Неприметный на первый взгляд, там стоял гипсовый дракон. Переведя взор обратно, на лицо Сынри, я увидела, что он уже отвернулся сам и увлечено пялится на горизонт. – Да ладно тебе, давай сядем здесь? – Муж молчал, щурясь на солнце и поджимая губы. Вздохнув, я покосилась на ни в чём не виноватую скульптуру. И удивилась сама себе. Уже дней десять, как я не думала о Джиёне. Хотя ежедневно, постоянно у меня под носом была его дочь, наша дочь, наша Мания, всё так же не проявившая никаких моих черт и упорно стремящаяся вырасти азиаткой, я почему-то перестала зацикливаться на прошлом, обмусоливать его, прокручивать в голове. Я перестала рассуждать в духе «а если бы». Почему? Угасли мои чувства? Тогда почему я готова заплакать от одного взгляда, брошенного на эту затрапезную, конвейерную статую, изображающую типичное мифическое существо? Потому что я слишком сентиментальна? Отнюдь. - Ладно, давай поищем ещё, - кивнула я, и мы покатили коляски дальше, огибая беседку и возвращаясь немного к сакурам. Настроение Сынри явно немного увяло, и мне было за это совестно. Он сделал всё, что может сделать достойный мужчина, что может сделать правильный мужчина для того, чтобы женщина рядом с ним стала счастливой. И я таковой себя всё чаще ощущала. И преступно было при всём этом думать о ком-то другом, замирать от одного его образа, всплывающего в мыслях. Почему я по-прежнему позволяла себе думать, что Джиён мне ближе и дороже, чем официальный муж, с которым мы живём бок о бок уже больше года? Может, потому что истинным источником семейной моей идиллии всё же является Дракон? Именно он продал меня Сынри, именно он спас его, когда кто-то пустил в ход диметил-ртуть. Именно из-за того, что я была нужна Дракону, как когда-то верно заметил Тэян, в меня вцепился Сынри, считая, что хотя бы в этом уделает своего конкурента и соперника. Кто знает, не продолжает ли Сынри печься обо мне потому, что где-то неосязаемо скользит заинтересованность Джиёна во мне? Признавать это было неприятно, но и отвергать эту версию ни к чему. Мы нашли другую полянку, и я, расстелившись, достала детей из колясок. Рома сразу же попытался побежать в сторону, увлеченный каким-то пролетевшим насекомым. Я остановила его, подтягивая на нём штанишки. - Ну, куда ты, малыш? Не заставляй маму за тобой гоняться, ходи рядышком. – Сынри, удалившись от вредоносного памятника, расслабился. - И как тебе цветение? - Восхитительно! Я себе это хорошо представляла, мне так казалось, но реальность намного круче! Жаль, что дети маленькие, не могут этого оценить. Но мы же заведём традицию выбираться сюда каждый год? - Если ты хочешь. - А ты? – спросила я супруга. Он огляделся по сторонам, словно попытался заново обозреть всё увиденное. Сначала мне показалось, что он опять хмурится, но потом на его губах возникла доброжелательная ухмылка. Он откинулся на покрывало, закинув руки за голову. - Я раньше не предавал значения таким мелочам, как распускающиеся и опадающие цветы, хотя это почти национальное достояние. Но сегодня вижу, что это действительно здорово. – Сынри посмотрел на меня. – Если бы это происходило ежедневно, а не раз в год, все давно бы перестали обращать на это внимание, как считаешь? - Скорее всего. - Я и сам раньше увлекался чем-то, что можно получить один раз или изредка. – Он многозначительно посмотрел на меня, и я покраснела. – Но в быту-то одноразовые вещи – самые дешевые, почему же во всём остальном люди тянутся к чему-то, что как мыльный пузырь – раз, и нет? «Постоянство лицемернее непостоянства» - произнесла я про себя не своим голосом. Действительно ли Сынри был со мной только потому, что я связана с Джиёном? Муж до сих пор не признавался мне никогда в любви, но я и не думала выбивать из него эти слова, бессмысленно требовать признаний на фоне очевидно значимых поступков. - Нет, тянутся не к тому, что исчезает, - возразила я, - а к тому, что ускользает. Конечно же, то, что после первого использования уже не годится, никому не нужно. А вот то, что невозможно окончательно заполучить – другой разговор. - А есть ли смысл всю жизнь гнаться за таким, если однажды понимаешь, что никогда этого не добьёшься? - Какое у тебя сегодня философское настроение, - искусно улыбнулась я. - Ты, всё-таки, ответь. Пофилософствуем вместе. - Я не знаю, Сынри, ты старше меня, тебе виднее. - Я хочу услышать твоё мнение. - Есть люди, для которых мечта является самоцелью, и им интереснее не достигать чего-то, а стремиться к нему. А есть те, кому без награды соревнование с жизнью неважно. Каждому своё, я думаю. - К какому типу относишься ты? – с любопытством приподнялся Сынри. Я догадывалась, что рано или поздно всё перейдёт на личности, но не предусмотрела ответа. - Если я скажу о себе, то ты о себе скажешь? – оттягивала я время. - А ты не знаешь? - Я надеялась, что мы друг друга достаточно знаем, - чуть менее натянуто улыбалась я, - но раз ты спрашиваешь… - Хорошо, - хохотнул Сынри, - я о себе тоже скажу. - Я не мечтательница. Мне важен результат, - сказала я, понимая, что на данный момент это чистая правда. Как будет дальше, я не имею представления, ведь в прошлом я как раз была мечтательницей от и до, никакого рационализма, но теперь всё поменялось. И может поменяться ещё не раз. - Я тоже, Даша. Я предпочитаю иметь, а не желать. - Ты имеешь без желания?! – ахнула я, сводя всё к шутке, чтобы разрядить то напряжение, которое возникло в этих выяснениях намёками. - Ах ты!.. Вот как всё вывернула, да? – Подтянувшись, он подсел ко мне, потому что меня бы к себе подтянуть не получилось, у меня на коленях лежала Люба. Он понизил голос: - Ты когда-нибудь замечала, чтобы у меня пропадало желание? Всё такая же смущенная, потому что не научилась пропускать мимо ушей интимные подтексты и не реагировать на них, я опустила ресницы и помотала головой. Сынри поднял моё лицо за подбородок и поцеловал меня. - Знаешь, чего я хочу? Лежать вечером с тобой в кровати, пить там чай, смотреть телевизор напротив, и чтобы по нам бегали и ползали дети. - Всё примерно так ежедневно и происходит, - хихикнула я, - тебе не надоело? - Нет, потому оно каждый день и продолжается, потому что это то, без чего я не могу, а это… - Сынри указал на сакуры метрах в пяти от нас, - даже если это прекрасно и неуловимо, без этого вполне возможно обойтись. Согласна? Вместо слов, я сама поцеловала его. Как я могла не согласиться.