Максимально натянуто, мы с родителями Сынри пришли к компромиссу по нескольким пунктам: что расскажем ему о произошедшем, о его состоянии, о приобщении к лечению каких-то людей, в происхождении которых я не сознавалась, в каком порядке будем присматривать за ним. Они провели всю ночь в больнице и теперь, без желания и с настороженностью, согласились отлучиться, чтобы отдохнуть. Вечером сменить меня должна была Ханна, которую мне ещё меньше хотелось видеть, но во благо мужа требовалось соглашаться. Кто за ним приглядит лучше, чем родные? Кто-то отравил его, и нельзя исключать повторной возможности. Страховка от покушения – окружение из самых близких и надёжных людей. Хотя для его семьи я навсегда останусь неоправданной преступницей из-за своей национальности, из-за своего простого происхождения, из-за того, что во мне нашёл что-то их сын и брат. Для матерей такого типажа, к какому относилась госпожа Ли, всякая невестка – воровка, и ничего меня не избавит от несуществующей вины, даже ежедневные покаяния. Только исчезновение. Когда отец и мать Сынри уехали, Тэян расположился на диване в палате и заснул. Вскоре дверь тихонько приоткрылась, и заглянул доктор, видевший, что я приехала в клинику. Мы с ним переглянулись и, поняв друг друга, вышли в коридор, чтобы обсудить состояние пациента. - Мы очень благодарны, госпожа Ли, что вы посодействовали лечению вашего мужа, - не без лёгкой задетости, как мне показалось, сказал амбициозный медик. Кому будет приятно, что коллеги по цеху превзошли в умениях и преуспели в том, чего ты сделать не смог? Особенно когда ты считался самымсамым лучшим профессионалом во всей стране. До этого. Досадное осознание второсортности. Раньше я была с ним не знакома, меряя всех евангелически, как равных перед Богом. Но благодаря Джиёну я узнала не только о классовой системе, но и своеобразной кастовости в глазах многих людей, и если кастовость жила в миропонимании кого-то влиятельного, то неравенство воплощалось материалистически. – Без специалистов из научно-исследовательского института, который, к сожалению, они не назвали, мы бы не вернули господина Ли к жизни. Право, наши открытия в области медицины отстают… - Мой муж теперь пойдёт на поправку? – Это меня волновало больше всего. Станет ли он прежним, и не приключится ли какое-нибудь последствие, полное ли выздоровление происходит или нынешнее состояние - ремиссия? - Обычно при таких отравлениях, какое было у него, страдает тот или иной отдел головного мозга. Когда господина Ли привезли, мы успели сделать заключение, что поражены области, отвечающие за зрение, речь и опорно-двигательную систему. Зрение, кажется, восстанавливается, и попытка говорить была, но что касается движений… пока мы не заметили никаких реакций. Конечно же, мы будем работать над этим и, если увидим какие-то перемены, то примемся за интенсивную физиотерапию, но пока рано говорить. На этот раз лишние разъяснения мне были не нужны. Я поняла, о чём толкует врач. Сынри может остаться парализованным или с частичным нарушением работы тела: пальцев, рук, ног… Как часто я молилась о том, чтобы этот мужчина не мог приблизиться ко мне, трогать меня, овладеть мной! Никогда не просите ничего подобного, никогда! Теперь я могу остаться с мужем-инвалидом, если применённые лекарства не продолжат действовать исцеляюще. Я, разумеется, не брошу Сынри, даже если он останется прикованным к постели и коляске на всю оставшуюся жизнь. Но жизнь эта, и моя, и его, превратится во что-то слабо напоминающее счастье. Нет, я не должна унывать, сдаваться, мыслить пессимистически. У нас всё получится! Стоит вспомнить один из любимых фильмов моей мамы, старый, советский – «Не могу сказать «прощай», там главный герой тоже получил травму и у него ноги отказали, но волшебная сила любви вернула ему здоровье. Если Сынри для того, чтобы поправиться, потребуется моя любовь, то я сделаю всё возможное. Никто не заслуживает подобной участи в таком молодом возрасте. Поблагодарив доктора за разъяснение, я вернулась в палату. Тэян всё так же спал, а Сынри вновь открыл глаза и нашёл ими меня. Я обнадёживающе улыбнулась и, придвинув стул впритык, подсела к нему, взяв в свои ладони его руку. - Я здесь, - прошептала я. – Врач заходил, убедился, что всё в порядке. Муж нахмурился. Ему явно не казалось, что всё в порядке, у него даже губы вытянулись в линию. Деятельный, нетерпеливый, стремительный и независимый, привыкший к самостоятельному управлению собственной судьбой, Сынри мог только ненавидеть положение, в котором оказался. - Болит что-нибудь? Губы медленно разомкнулись. Я поняла, что сейчас будет очередная попытка что-то сказать. Звук не появлялся, но я не торопила его. Смотрела и ждала. Видно было, как напряглась мышца на шее. - Нет, - хрипато вышло на выдохе, и Сынри как-то удовлетворенно прикрыл веки. Я догадывалась о его внутренних страхах и ощущениях. Он понимал, насколько стал беспомощен, и наблюдать, как не можешь ничего сказать или сделать – это кошмар. Я погладила его пальцы своими. - Это хорошо, что ничего не болит. Тогда будешь спокойно спать, ну и вообще… - Посмотрев на его руку, я продолжала шепотом задавать вопросы: - А ты чувствуешь моё касание? На этот раз ждать пришлось ещё дольше. Он хотел что-то сказать, но это было нечто более сложное, чем «нет», и у Сынри ничего не выходило. Натужность попытки придала его лицу багровый оттенок. Он взглядом попросил меня о помощи, он не мог даже покачать головой, вызвав лишь микроскопическую судорогу под глазами. У меня от живота до груди всё свело спазмом жалости и отчаяния, но я продолжала держать на лице бодрую улыбку, убеждающую, что трудности приходящие, и вот-вот закончатся. Мне хотелось любым средством снять с Сынри это напряжение, напоминающее мне утопающего (так ли выглядела я когда-то в аквариуме?). - Ты чувствуешь, но слабо? – Опять какое-то недовольство и бессвязное хрипение в горле. – Не всей рукой? Только отдельными частями? - Д-да… да… - выдохнул, наконец, муж, ещё раз порадовавшись своей победе умиротворением. У него даже пот на лбу выступил, и я приподнялась, чтобы вытереть его. Поцеловав щёку Сынри снова, мелко и несколько раз подряд, я уселась обратно, потеребив его ладонь. - Это отлично! Доктор сказал, что если будут реакции или ощущения, то выздоровление пойдёт быстрее, - перевирала я на ходу нашу беседу. – Тебе, само собой, придётся прикладывать усилия, заниматься. Если будешь ленивым лежебокой – на выходные домой не поедешь! И конфетку не получишь. Несмотря на моё поведение, полное энтузиазма, Сынри смотрел на меня с немым вопросом, и желанию получить ответ было всё равно на мою рисовку, на мою энергичную тактику вселения спокойствия и облегчения. Я догадалась, о чём Сынри хочет узнать, но мы с его родителями приняли решение не рассказывать ему ни о чем, пока он не поправится достаточно для того, чтобы воспринять правду окрепшим организмом. - У тебя было что-то вроде инсульта. Такое бывает, не удивляйся, не только у стариков. Ты вёл очень активный образ жизни, не всегда вдоволь отдыхал, вот и довёл себя. Это ничего, милый, ничего, - опять стала я его гладить, куда дотягивалась: по плечу, по руке, по щеке. Сынри кое-как расслабился. По крайней мере, восстановление после инсульта – частый случай в наши дни. Обычно прописывают покой, освобождение от физических нагрузок, советуют не нервничать и не засиживаться, совершая ежедневные пешие прогулки. У папы был прихожанин, переживший инсульт, он почти полностью восстановился за два года, но ему и лет было намного больше, чем Сынри… Господи, сама выдумала ложь, и уже сижу и рассуждаю так, словно это истина! Если бы всё было так просто. После отравления диметилртутью неизвестно, как люди приходят в себя, ведь Сынри, кажется, пока что первый и единственный, кто вообще выжил. Тэян не попадал в поле зрения моего мужа, лежавшего плашмя, и информация о том, что драконы как-либо были причастны к нашей жизни, пока он пребывал в коме, тоже не из тех, которая нужна сейчас Сынри. Поэтому когда приехала Ханна, которой я умудрилась передать полномочия, не проронив ни слова, Тэян вышел так же незаметно, как и вошёл. Я поцеловала Сынри в почти безмолвные, бескровные губы и пообещала вернуться на следующий день. Оставив его с сестрой, на посту дежурного врача я попросила попозже подать больному успокоительное. Не только потому, что Ханна могла его раздражить чем-нибудь, но и потому, что Сынри из-за своей парализованности изведётся сам, и, чего доброго, доведёт себя до настоящего инсульта, напрягаясь и усердствуя, чтобы превозмочь немощь. Мы с сингапурским сутенёром и моим временным телохранителем спустились к машине, давая волю эмоциям. У меня каждая мышца почувствовала, как я перестала напрягаться, играя беззаботность перед Сынри и терпение перед его роднёй. - Ну и крысятник, - хмыкнул Тэян, сев за руль, - в другой раз я бы подумал, что именно они его и отравили. Но у них нет для этого причин, а вот что касается тебя… общайся с ними осторожнее. - Да я вообще с ними стараюсь не общаться! – Едва расслабившись на сидении, я посмотрела на Тэяна, которого невольно восприняла, как обязанного доставить меня до дома, но это было не так. Ему велели привезти меня в Сеул, больше ничего, я не могу требовать, чтобы он продолжал оставаться рядом и поддерживать меня, как бы мне того ни хотелось. – Ты… отвезёшь меня и вернёшься в Сингапур? - Если ты не против, я переночую у тебя, и вернусь завтра. Подзамотался, если честно, да и хочется навестить пару мест на своей исторической родине. - Хорошо, - поспешно обрадовалась я, обретая покой от того, что ещё один день буду под присмотром этого надёжного человека, а, значит, в безопасности. Но моё сознание сразу же напомнило мне, что дома я буду не одна, и там будет кое-кто, с кем я в последнюю очередь хотела видеть рядом Тэяна. Настя! Но я уже дала согласие на то, чтобы Тэян переночевал в нашей квартире, и идти на попятную неприлично, отправляя его в какую-нибудь гостиницу. Меньше минуты отсутствовавшее напряжение вернулось обратно, но я постаралась себя убедить, что мои волнения глупы и беспочвенны. Тэян опытный мужик, хозяин своей жизни (если не брать во внимание Джиёна), он пресыщен не меньше своего босса и друга, у него в подчинении свора прекрасных проституток, каждая из которых является к нему в спальню по мановению пальца. Чем его может привлечь Настя? Да, он заметил, что сестрёнка красивая, но вдруг это была банальная фраза вежливости? Однако, мной же ещё недавно Тэян был увлечен. Из-за чего? Невинности, религиозности? Всё это есть и в Насте. Но я рассчитывала на благоразумие сестры. Её же не заинтересовал понастоящему этот мужчина? Она меня позлить хотела? Настя повреднее меня, она может. Остаток пути до дома я планировала, куда положить Тэяна, чтобы мне спалось спокойно. Нужно выделить ему крайнюю гостевую, которая ближе всего к входу в квартиру. Наша с Сынри спальня была после неё, через стенку, но следовало прости через зал. В зале спал Ваня. Настя спала в конце коридора, рядом с детской, где жила Хадича с Ромкой. Да, идеально, тогда я буду слышать все перемещения ночью, да и мимо брата, занимающего стратегическую центральную позицию, придётся проходить мимо в любом направлении. О чём я думаю снова? Ещё год назад я бы и не помыслила о том, что если кто-то остаётся в гостях, то возникнут домогательства или приставания. Но как много всего произошло, чтобы моё мировоззрение поменялось! Я же сама была одной из причин. Будучи девственной и воспитанной, оказавшись после клуба в квартире Мино, я так хотела, чтобы он поцеловал меня, обнял… Но я была под действием алкоголя! Это кое-как оправдывает. А мои брат и сестра непьющие, так что и беспокоиться нечего. Я ещё раз покосилась на Тэяна. Его уверенный, собранный и мужественный профиль внушал доверие. Я знала, что это тот, на кого можно положиться. Если бы после нижнего борделя я выбрала его, осталась с ним, никаких несчастий больше бы не случилось, Джиён бы не полез к женщине этого своего товарища – слишком уважал его. Тогда я этого точно знать не могла, но теперь была в этом уверенна. Сынри для Дракона был конкурентом, соперником, чужаком, а Тэян – своим верным человеком. С такими Джи не воевал, точно так же, как перестал перегибать со мной палку после того, как на мою сторону встал Сынхён. И вот, выбери я тогда Тэяна, уже бы родила ему сына или дочь, жила бы в Сингапуре безвыездно, имея возможность регулярно сталкиваться с Джиёном, но не имея никаких уже надежд на его любовь. Да и я бы не полюбила его никогда, остановись наши взаимоотношения на том уровне, на каком они были после нижнего борделя. Хотела бы я сейчас, чтобы всё обернулось иначе? Сложно, очень сложно ответить. Мысли мои, как привязанные, опять и опять тянулись к Сингапуру, и я насилу возвращала их сюда, в Сеул, к Сынри и насущным проблемам. Это давалось при определенном приложении волевых усилий, что изматывало и не позволяло болтать во время поездки. Мы даже припарковались и вошли в лифт молча. С подъемом на каждый этаж я ощущала, как пробегает по спине холодок. Только бы Настя выкинула из головы всякие глупости! Только бы эти глупости не перекочевали в голову Тэяна. Если он бросит хоть один косой взгляд – я его быстро приструню, нажму на совесть, припомню всё, сошлюсь на нашу с ним дружбу. Через открывшуюся в квартиру дверь раздался плач ребёнка. Я молниеносно выпрыгнула из своих туфель, переняв непреложный закон страны никогда не входить в дом в обуви, и крикнула, бросаясь на звук: - Что с Ромой?! Как он? – Вбежав на кухню, я обнаружила Хадичу, подогревающую ему смесь. Мой приёмный сын требовательно тянул ручонки, пытаясь полноценно усесться в коляске. Едва пять месяцев дитю, а оно уже пытается везде и всё ухватить, ну точно в отца! - Сейчас-сейчас, погоди! – увещевала его женщина, выключая конфорку. Услышав меня, она повернулась и обрадовано повеселела: - Даша! С возвращением! Вот, сынок твой есть хочет, скандалит. - Только это? У него ничего не болит? Он в порядке? – с порога сорвалась я и, подлетев к мальчику, вытащила его из люльки, прижимая к себе и целуя. - Всё в порядке. Не бойся, Даша. – Привет, мой хороший, ну, чего ты тут навёл шума? А? Тётя Хадича тебе сейчас всё приготовит, будешь вкусно-вкусно кушать. Да? - Ням! – кое-как успокоившись, чмокнул он губами, но лицо ещё было недовольное и красное от слёз, крошечные пальчики цапнули меня за лямку топа и потянули. Сынри убьёт меня за то, что Баром быстрее учится говорить по-русски, а не по-корейски. - Ням, - засмеялась я, усаживая его на место, разжимая осторожно его хватку. - Дашка! – услышала я радостный вопль Насти и обернулась. В проходе уже стоял Тэян, бесшумно пришедший следом. Он наблюдал, как я вожусь с ребёнком, инстинктивно включив в себе функцию мамы. Чуть не сбив его, моя младшая сестра налетела на мужчину и испугано заалела. На ней была ночная майка и короткие домашние шорты. Ни то, ни другое особенно ничего не прикрывало. – Ой, здрасьте, извините… - сконфужено охрипла она, потерявшись, забыв, что бежала ко мне и, пулей, унеслась одеться приличнее. Тэян посмотрел ей вслед. Ну чёрт, чёрт, чёрт! Как же я болезненно реагирую на все эти порочные лапы ужасного мира, который приходит в соприкосновение с моим домашним, российским, семейным. Уйди, мерзкий спрут, не затягивай никого больше к себе. Рационально я пытаюсь понимать, что излишне драматизирую, но по факту взгляд сутенёра, ложащийся на мою сестру, видится мне комком грязи. На смену Насте выполз Ваня, протянув руку для пожатия Тэяну. На этот раз растерялся бандитский мир, посмотрев снизу вверх на громаду, превышавшую его в росте сантиметров на тридцать. - Наконец-то, успела вернуться! – сел брат за стол, поближе к люльке, чтобы переглядываться с Ромой и дразнить его кривлянием и гримасами. Ваня обожал маленьких детишек. – Мы завтра улетаем, вообще-то, не забыла? - К-как… завтра? – на самом деле сбилась со счёту дней я. Неужели прошло уже десять дней с момента их прилёта? – Блин! – стукнула я себя по голове. – Как же так… а… а может, поменять билеты, а? Деньков на пять хотя бы, Вань? До сентября ещё есть время. - Даже не знаю… мама с папой уже заждались, звонили раз сто. – Я знала, что им нужна его помощь, он главная опора семьи, но разве пять дней что-то изменят? Это эгоистично с моей стороны, но я ведь не по собственной воле пропустила всё это время, какое могла провести с ними вместе. Я спасала мужа, я должна была это сделать. - Я сама им позвоню, давай вы задержитесь, ну? Ещё, ну… четыре дня! – Я видела в глазах Вани желание. Ему и самому, как молодому парню, мало радости было сидеть в деревне, косить сено, вспахивать грядки, таскать воду в огород, гнуться в земле, учиться на заочном на совершенно не интересную ему специальность и подрабатывать то трактористом летом, то альпинистом зимой (нет, в Альпы он не ездил, всего лишь лазил по крышам Томска и счищал с них снег и наледи, сбивал сосульки, удивляя нас всех тем, с каким восторгом забирался на высоту, которой не боялся, и рисковал шеей). Здесь, в Сеуле, он мог гулять, отдыхать, ничего не делать… Неужели я развращаю младшего брата и приучаю его к той жизни, которую осуждала в Сингапуре? Любить честный труд и работать – разве не хорошо? Почему же я пытаюсь спасти и увести брата от того, что принимаю за достоинства? Почему жажду для него какой-то другой судьбы? - Я бы не против… у Насти спроси, ей же тоже надо к университету подготовиться. Настя! – позвал он её, и сестра явилась обратно. В джинсах, свободной футболке, но распустив по плечам волосы и подкрасив глаза. Мне захотелось приложить ладонь к своему лицу, но, вовремя вспомнив, что Тэян ничего не понимает по-русски, я прямо и откровенно ей высказала: - Забери волосы и умойся, чего ты тут придумала? - Ничего, - пробурчала она под нос, не сдвигаясь с места, и, неловко и тихо, бросила в сторону Тэяна: - Аньён хасэё[58]! Он улыбнулся её корявому произношению, но благосклонно кивнул: - Hello. - Oh, you speak English? – тоже с грубым русским акцентом спросила она, но, надо было признать, Настя его учила все школьные годы, поэтому кое-что на нём лопотать умела. - A little, - с хорошим произношением сказал Тэян. - Настя, - пощёлкала я пальцами, подвинувшись, чтобы Хадича с подогретой и проверенной на температуру смесью могла пройти к Роме. – Мы тут обсуждаем вообще-то, не остаться ли вам с Ваней ещё дня на четыре? - Ты говорила, что тебе расписание надо будет заранее съездить, взять… - начал брат. - Да это не горит, - махнула рукой Настя, - я могу и числа двадцать шестого в Томск смотаться. Или по пути из аэропорта… - Богашёво – не по пути, - напомнила я. - Ну, если у неё нет дел, то и я могу задержаться, - развёл большие ладони в стороны Ваня. Я поглядела на них поочередно. Как поступить правильно? Как старшая сестра, я должна делать всё для их блага, для того, чтобы их жизнь становилась лучше, но что будет лучше – материальный комфорт или душевное равновесие? Последнего они в шумном и людном мегаполисе не достигнут. Если я попытаюсь им объяснить, что безделье и соблазн денег – плохо, находясь в положении жены чеболя, вряд ли они воспримут это, как доброжелательные и честные намерения. Я не хотела бы ни в коем случае обидеть Ваню и Настю, прослыть перед ними жадной и зазнавшейся родственницей, я была и буду готова отдать им всё до последнего, но как объяснить им, что для них же было бы лучше до полного созревания личности жить в Петухово и сохранять те ценности, которые прививаются там нашими родителями? Я проверила на себе и поняла, что богатство с ощущением чистоты и доброты плохо вяжется. В какой-то книге, по которой я пыталась учить китайский язык, я видела сентенцию: «Золото и счастье для дома – две вещи несовместимые». Наверное, счастье и миллионы мог совместить только такой человек, как Дракон, но я вовсе не хочу, чтобы Ваня или Настя уподобились ему. Боже, и зачем я только подняла вопрос о том, что они должны остаться тут подольше? Потому что я очень по ним соскучилась, и ужасно не хотела остаться одна в этот момент жизни, когда Тэян уедет, Сынри останется в больнице, а Джиён запретил ему звонить… - О чём разговор? – подал голос мой сингапурский знакомый. - У брата с сестрой билеты в Россию на завтра. Я попросила их задержаться ещё ненадолго. Можно же как-то поменять рейс? Я никогда такого не делала… - Конечно, без проблем, - кивнул Тэян. – Хочешь, я всё сделаю, перебронирую на нужное число? Я посмотрела на Тэяна, как на спасителя. У меня сейчас голова совершенно не соображала, я даже с трудом вовремя переключалась с одного языка на другой, забывая, кто тут какой понимает. - Тебе будет не трудно? - Боже, Даша, это ерунда. С твоего позволения, чтобы лишний раз не светить участием драконов, я распоряжусь от лица Сынри, он вип-клиент большинства авиалиний, и всё исполнят в мгновение. - Спасибо, Тэян, большое спасибо! Пожалуйста, на двадцать четвертое число, хорошо? Что бы я без тебя сейчас делала… - с благодарностью проводила я его спину. Тэян вышел с телефоном, чтобы решить этот небольшой вопрос, ещё раз продемонстрировав, пройдя мимо Насти, что ниже неё на треть моего пальца. Где-то внутри меня на кратчайший миг зажглась яркая и бескорыстная любовь к нему, сильному, спокойному, способному решить всё, за что мне тяжело взяться. Любовь эта была, разумеется, не истиной и вечной, и не имеющей сексуального подтекста, а такой, какую испытываешь к родному и прекрасному человеку. Такие чувства, мне кажется, испытывает любая женщина, в жизни которой хоть на день появляется кто-то, кто говорит: «Не дёргайся, я всё решу». Кто бы это ни сказал, как бы ты до этого его ни воспринимала, в эту минуту хочется светиться от счастья от того, что тебе дали возможность перевести дыхание. Я ведь и на самом деле излишне избаловалась за последний год, как бы это смешно ни звучало. Пережив страшное, плохое и мучительное, борясь за свободу, я была всё время в подчинении, под властью тех, кто за меня решал. Мой быт вообще не нуждался в моих заботах: еда, коммунальные услуги, одежда, обувь, поездки, всё на уровне «хочешь – держи», «надо – возьми». В отличие от моей жизни в Томске, где я тщательно планировала расходы тех карманных денег, что мне давались, где я откладывала на поездку в Сеул с тех заработков, которые имела, я уже столько месяцев вообще не задумываюсь ни над доходами, ни над расходами, ни над тем, что надо куда-то звонить, с кем-то договариваться, что-то решать. Джиён сосредоточил всю мою жизнь на себе, а потом его заменил Сынри. В результате моим рупором к миру становились определенные мужчины, через которых осуществлялись все мои нужды. Удобно ли это было? Безумно. Я остро ощутила это сейчас, когда задумалась о том, что надо как-то перебронировать билеты. Нет, я бы смогла это сделать и сама в результате, помыкавшись, порыпавшись, потыкав что-нибудь в электронных почтах, на сайтах и в сообщениях. Но бесценное Тэяновское «хочешь, я всё сделаю?» придало мне сил. С другой стороны – и напугало. Ведь комфорт бывает и вот таким, не только денежным, когда можешь позволить себе всё на свете, а всего-навсего лишающим забот, душевным, избавляющим от стрессов. Именно ради такого порой женщины терпят унижения, оскорбления, измены и даже побои. Чтобы в любой момент иметь возможность закинуть ножки кверху и сказать кому-то другому – решай. О, это для моей не меркантильной души что-то ещё более коварное из искушений. Я пока не могу понять грань опасности, но, по-моему, она и здесь есть. Где-то тут тоже растворяется свобода. Вроде бы и не за деньги продаёшься, но за избавление от трудностей лишаешь себя самостоятельности. Осознано и с радостью. - А Ваня вчера напился, - хихикнула Настя, разрядив обстановку. Я округлила глаза, возвращая внимание к брату. - Настя-я-а! – топнул он на младшую, но она не испугалась, продолжая веселиться. - Ваня?! – одним только его именем призвала я его к ответу. Поступи эта информация пять минут назад, я бы точно их в Сеуле не задержала, парочку эту белобрысую. - Да я не напился, а так, попробовал… - Ты же не пьёшь! - У него с утра аж голова болела, - пожаловалась Настя. - Я и не собираюсь больше пить! – заверил Ваня. – Но мы же всё пробовали, и кимчху эту вашу, и пим… пимпом… бам… - Кимбапы, - подсказала Настя. - Да! Ну, я и решил, соджу тоже можно попробовать… - Ваня, Ваня… - покачала я головой. - Нет, ну а иначе в клубе неуютно себя чувствуешь… - Ты ещё и в клубе был?! – ошарашено уставилась я на него. Покраснев, он замолк и вжал голову в плечи. Я бросила горящий взгляд на Настю: - И ты с ним была?! - Не, я дома осталась, я после десяти, как ты и просила, из дома выходить не стала. - А ещё я просила никуда по одному не ходить, Ваня! Ты должен был с Настей остаться! – невольно повысился мой голос. Я уставала от переживаний, и я знала, что в этой Азии нигде нельзя себя чувствовать в безопасности, тут только с виду тишь и гладь, и декриминализированная культура высокой морали. Но это не так! Все местные приличия – ширма! Как наши российские потёмкинские деревни – дорога лежит только там, где проедет высокопоставленное лицо, и здание отреставрируют тоже только с одной стороны по тому же принципу. - Что ты кричишь на меня, я уже не маленький! – взбунтовался брат. – Я уже совершеннолетний по меркам всех в мире государств! И… и на меня даже мама не кричит, а то ты будешь! Я почти обиделась, но тотчас передумала, посмотрев на себя со стороны и устыдившись. Это так и было, мама на нас редко кричала, даже если мы того заслуживали и доводили её неугомонностью, проявляемой, к слову, крайней редко. Мамина терпеливость, кротость и религиозность делали её характер справедливо-мягким, требовательным, но совершенно беззлобным. И папа тоже всегда нам растолковывал всё спокойно, приглушенно, внушительно, как-то сокровенно. Его тон посвящающего во что-то волшебное и чудесное заставлял самостоятельно притихать и гордиться тем, что тебе поведали. Казалось, будешь следовать данной инструкции, и вознесёшься, как Иисус и Дева Мария, в райские кущи, а вернее – обретёшь рай на земле. Нет, папа, не сработало, я пыталась. - Простите, я просто взвинчена из-за Сынри. - Господи, вот мы дуралеи, - подошла ко мне Настя и приобняла, забыв про своё подтрунивание над Ваней, - даже не спросили, как он? - Ничего… в сознании теперь, хотя бы. Но как быстро встанет с постели и встанет ли… - Всё так серьёзно? – встревожился Ваня. Я кивнула. На кухню вернулся Тэян. - Вылет в десять утра двадцать четвертого. - Спасибо, - улыбнулась я ему. Обернувшись и посмотрев, как Хадича кормит Барома, удовлетворенного своевременным поступлением пищи, я хлопнула себя по бокам. – Так, а что это Ромка ест, а мы голодаем? Надо бы сообразить ужин. - Барон поел, можно и холопам, - засмеялся Ваня, подмигивая ребёнку. - А ещё надо позвонить маме, - вспомнила я, и отошла в коридор сделать звонок, пока Хадича принялась доставать из холодильника всё необходимое для ужина. Посиделки получились даже более душевными и дружескими, чем когда с нами был Сынри. Тэян – выходец из низов, он родился и вырос в бедной семье, как Джиён, поднялся сам, видел такое дно жизни, какое не каждому приходится: притоны, тюрьму, трущобы, опустившихся до края наркоманов и проституток, азартных игроков, спустивших последние деньги, жуликов и мошенников, убийц и извращенцев. Он бы не морщил в Петухово нос так, как это делал мой муж – наследник миллионеров, вечный счастливчик, появившийся на свет, как говорят, с золотой ложкой во рту. Пусть и считается, что в наш век сословия исчерпали себя, и все люди равны, но по ощущениям этого никогда не будет. Есть те, кто проживает свою жизнь, понятия не имея о многих её сторонах, и они смотрят на окружающих иначе, особенно когда слышат о каких-то проблемах. Мне вспомнилась Тэён, относящаяся к той же породе людей, что и Сынри. Она действительно считала себя хозяйкой судьбы и отсутствие проблем – собственной заслугой. Как же можно не понимать, что везение и удача – не пустой звук? Если ты родился с двумя руками и ногами, да ещё в полноценной семье без финансовых трудностей, то это ни каким боком не твоя заслуга, и всё, что из этого вышло – тоже не благодаря твоим только личным стараниям, это всё получилось, потому что изначально давалось многое. Конечно, важны и усилия, чтобы сохранить или развить, но их количество будет совсем иным, чем у слабого здоровьем сироты, пытающегося достичь тех же высот. А ещё везунчики любят учить других оптимизму, говоря что-то вроде: «Не унывай, жизнь прекрасна!». Да если бы ты прожил так, как некоторые, нашёл бы в себе моторчик для этого позитива? Или иссяк в борьбе с трудностями? У меня были две одноклассницы в Петухово. Одна жила с пьющими родителями, в гости к ней никто никогда не ходил, она и не звала – стеснялась, вещи у неё были плохие, потому что постоянного заработка у регулярно уходивших в запой отца и матери не было. Эта девчонка часто печалилась и могла часами рыдать из-за невнимания какого-нибудь понравившегося мальчика. Вторая же была дочерью самых богатых людей Петухово, у них чуть ли не единственных был новый кирпичный особняк, а не старый деревянный дом. Всегда хорошо одетая, бодрая, плевавшая на поклонников и не обращающая внимание на мелкие передряги, она умела проявлять жалость. Именно не сочувствие, а жалость. Каждый раз, когда плакала или грустила первая, она глубокомысленно разглагольствовала о том, что унывать нельзя, что быть такой нюней – отвратительно, что каждый сам в состоянии выходить из депрессии, а не раскисать. После этих монологов она возвращалась в свой обустроенный дом, где ждал горячий вкусный обед, сытно наедалась и ехала с матерью в Томск по магазинам. А та, которую она утешала, возвращалась в покосившуюся лачугу, отмывала грязную посуду за своим никчёмным семейством, варила себе пустые макароны и закрывалась в комнате, чтобы не слышать пьяных скандалов. К слову, благодаря сидению в комнате она хорошо училась, и после выпуска поступила со мной вместе на бюджет, а не вылезавшая от репетиторов бизнесменская дочь не набрала достаточно баллов и поступила на платку. Но и это ничего не дало. Получив дипломы бакалавра, бедная девушка осталась в Томске работать, а богатая при помощи родителей уехала в Москву, заканчивать ещё и магистратуру. Так как же мы можем быть советчиками и успокоителями? С тех пор, как я выпросила у Сынри выкуп Хадичи из борделя, я зареклась: либо я помогаю физически, либо никуда не лезу, стараясь показать, что знаю ответы на все вопросы и путь к выходу из любых ситуаций. Возвращаясь к Тэяну – он, похоже, в какой-то момент жизни пришёл к тем же умозаключениям. Он либо делал, либо помалкивал. Я не помню от него какие-либо советы, кроме тех, что с Джиёном надо быть внимательнее, когда он только привёз меня в особняк на Сентозе. В остальном Тэян всегда помогал и совершал что-то, а не похлопывал по плечу, приговаривая ничего не меняющие формулы. За столом мы все говорили на разных языках, кто во что был горазд. Даже Хадича вспоминала свой родной и, смеясь, слушала, как мы повторяем, вернее, пытаемся повторить за ней какие-то фразы. Но по большей части упор был на корейский. Настя поступила следом за мной на тот же факультет, и ей нужна была практика. Она пыталась рассказывать свои впечатления о Сеуле на корейском, кое-что у неё уже выходило. Грустнее всех от этих экзерсисов было Ване, не имеющему способностей в лингвистике. Тэян, когда хотел быть понятым всеми, переходил на английский. Я старалась не следить за Настей, но стоило Тэяну начать говорить, мои глаза невольно сползали на неё, и я видела не перестающее уже быть румяным лицо, похоже, приобретшее этот пигмент имманентно. Сестра была совсем как я до недавних событий, просматриваемая и очевидная, не способная скрыть свои симпатии, интересы, чувства. Видел ли Тэян влюбляющийся взгляд по левую руку от себя? Уверена, что да. Мне оставалось лишь молиться и уповать на высшие силы, чтобы ему это не стало интересно тоже. Роман между сингапурским бандитом с суровым криминальным прошлым и моей невинной восемнадцатилетней сестрой – не в этой Вселенной. Это невозможно представить даже. Как и меня с Джиёном? Или какая-то разница всё-таки есть? Когда я попала в Сингапур, то не могла знать, что выдержу и выберусь, даже по планам Дракона ничего подобного тому, что произошло, случиться не должно было. Однако случилось. Так как же я теперь могу рассуждать о несовместимом и невозможном? Позже мы разошлись по комнатам, устраиваться спать. Тэян попросил полотенце, чтобы сходить в душ; к Хадиче, не понимающей местного, он обратиться не мог. Я нашла в шкафу полотенце и, отдав ему, стала укладываться, раздеваясь. Теперь, вернувшись и пережив один день в Сеуле, я могла возвратиться мыслями туда, откуда прилетела. Перед внутренним взором предстал Джиён, не желавший выпускать меня из спальни, и у меня чуть не сорвались из глаз слёзы. Как это было сладко! Как это было близко и рядом и вот – утеряно. Навсегда ли? Посмотрев на пустую кровать, я подумала, как будет мне не хватать рядом Дракона, обнимающего меня без лишних требований. Когда рядом появлялся он, невысокий, щупловатый и непритязательной внешности мужчина, мне казалось, что мир вокруг склоняет головы, вставая на колено. Я чувствовала себя защищенной и счастливой. Как он это делал? Да и разве могу я усомниться в его всемогуществе, когда он всё-таки спас Сынри, спас того, от кого врачи уже открестились. Пусть даже доктора работали на Наташиного брата и их разработки не имели отношения к деятельности Дракона, но ведь он знал, куда надо обратиться и где взять! Мне вспомнилась университетская шутка, которую я уже не воспроизведу дословно, но суть такова: студент должен знать всю информацию, кандидат наук должен знать, где лежит книга, в которой есть вся информация, доктор наук должен знать, какого кандидата наук позвать. Джиён уже был доктором житейских наук, и ему, прошедшему этап всезнания, достаточно было знать, куда и кому позвонить. Забравшись под одеяло, я не гасила свет и смотрела в черный, выключенный экран телевизора на стене напротив. Надо было ложиться, но я не чувствовала, что смогу сразу уснуть. Завтра утром опять в больницу. Начинается очередная борьба – за выздоровление Сынри. Чему удивляться, вся наша жизнь – это борьба, битва то с собой, то с кем-то. Говорить об абстрактных обстоятельствах не приходится, ведь они всегда следствие чьего-то дурного или хорошего поступка. Если это не природный катаклизм. Тогда да, тогда приходится сопротивляться ещё и третьим силам, перед которыми чаще всего проиграешь. Везувий, Невадо-дель-Руис, цунами в Индийском океане двадцатилетней давности и Фукусима в две тысячи одиннадцатом, пострадавший по той же причине – люди не всевластны, слабы. Это не повод отчаиваться, но повод стараться быть предусмотрительнее. Могли ли мы предусмотреть отравление Сынри? Он относится к значимым персонам, у него полно врагов и завистников, он мог бы вести себя осторожнее. Особенно если миф о ревнивой женщине, стоящей за покушением, окажется правдой. Я разозлилась на мужа. Не из-за того, что он изменял мне, нет, я-то как раз в ревнивицу не превратилась, скорее я вновь испытала нечто материнское, когда злишься на нерадивое и неугомонное дитя. Мимо спальни прошелестели шаги. Тэян вышел из душа и тоже пошёл укладываться, я только прислушавшись заметила, что вода уже не шумит. Раньше я замечала смену звуков неосознанно, но наступил такой период, что мысли звучат громче шумов снаружи. Вдруг дверь ко мне в комнату распахнулась и в неё, мелкими и шустрыми шажочками, впорхнула Настя, закрывшись за собой. В той самой моей шелковой пижаме, которую я ей отдала в пользование, она подбежала к кровати и забралась под одеяло. Лицо полыхающие, глаза блестят, морда ластится, как будто она кошка, нализавшаяся тайком сметаны. - Можно я с тобой сегодня посплю? – попросила сестра с ходу. Я пожала плечами, но не безразлично. Мне было радостно от такого предложения. - А чего это ты надумала? - Поболтать перед сном охота, - откинулась она на подушку, заняв место Сынри. Не долго продержавшись, громким шепотом она сообщила: - Вот это у него татуировка! Ты видела? Здоровенный крест на весь бок! - Ты что, подглядывала?! – возмутилась я. - Нет! Я хотела к тебе идти, а он вышел из ванны, и я отступила обратно, чтобы не смутить человека, за углом постояла. Он прошёл – и я к тебе. - А, то есть, саму тебя это не смутило? Что перед тобой полуголый мужчина прошёл?! - И это тоже, - опомнившись, скорее сочинила, чем признала Настя. Я покачала головой. Пять лет разница и уже совсем иное мышление. Вот оно – новое поколение. – А откуда ты его знаешь? Он друг Сынри? Я вспомнила своё первое столкновение с тогда ещё будущим мужем, который собирался сделаться всего лишь первым клиентом. Тэян и я сидели на кухне, и вошёл он… мужчины вежливо и по-свойски общались, относясь ко мне, как к товару. Но до конфликтов, возникших из-за меня, Сынри и Тэян действительно продуктивно и дружелюбно водили общие дела, отдыхали в общих компаниях. - Да, он его друг. - Даша, - позвала сестра, чтобы я на неё посмотрела. Я повернулась. – А что было в Сингапуре? - Что?! – чуть не подавилась я эмоциями. Я же… я ведь… разве ляпнула что-то? Разве рассказывала? – Откуда ты… - Хадича пару раз оговорилась, - хитровато просияла Настёна. Взбив под спиной подушку, она села повыше. – Я и без неё видела, что ты не всё нам рассказываешь, что ты сильно изменилась. Ну и вообще… чувствуется какая-то незаконченность всей этой истории. Даш, может, правду мне расскажешь? - Насть… - Ну, пожалуйста, - попросила она, взяв меня за руку. Я опять покачала головой. Я не могла винить Хадичу, да и ничего страшного она не сделала. Это было в какой-то степени моё преступление, что я скрывала и обманывала самых близких. Ради их спокойствия, да, но, с другой стороны, разве не имеют право они знать? - Дело не в том, что я не хочу, Насть. Дело в том, что рассказывать по-настоящему тяжело. Да и… многого самой себе-то объяснить не могу, как же я для других это сделаю? Я только папе почти всё, как было, рассказала. - А мне? Дашка, ну я ж не ребёнок уже, мне восемнадцать! – всмотревшись в моё уставшее лицо, она присмирела и подалась вперёд, прислонившись щекой к моему плечу. – Извини, ради моего любопытства не надо бередить свои раны. Просто… ты так о любви своей рассказала тогда, когда вернулась в Петухово… помнишь? Мне тоже так захотелось. Чтобы прям вот хоть в огонь, хоть в воду! Это так… невероятно! - Это очень больно, Настя. Любить – это не только счастье, но и страдание. У наших родителей не так, но я не нашла для себя такой любви, поэтому я не та, кто должен рассказывать тебе романтические истории. - Но ты так печешься о Сынри, и он к тебе ведь очень хорошо относится, чего ж страдать? - Тогда… когда я рассказывала тебе о любви, - помолчав и подумав, делать ли признание, я всё же решилась: - Я имела в виду не Сынри. Я люблю другого человека. - О… - только и распахнула глаза Настя. Прижавшись ко мне ещё крепче, она задумчиво сказала: - Любить одного, а замуж за другого… как в книжках прошлых веков. – Выдержав паузу, наверное, переосмыслив нашу с Сынри семью, Настя спросила: - А где… тот? Другой, которого ты любишь. - Далеко, Настя. И мы с ним совсем не пара. - Почему? - Слишком много вопросов! – улыбнулась я, переводя тему. Носить в себе любую информацию о Джиёне опасно, и я не хочу подставлять никого из своей семьи. – А ты перестань глазеть на Тэяна! Вы не пара тоже, он тебя в два раза старше. И бандит! - Но разве он плохой? – воспротивилась Настя, и я зашла в педагогический тупик. Я прекрасно знала, что в пубертатном возрасте, чем больше что-то осуждаешь, тем сильнее это влечёт подростка. А как действовать иначе, чтобы отбить желание, я понятия не имела. Почему таким методикам не обучают в университетах? Зачем мне там нужны были психология и БЖД, если я не в состоянии отвадить младшую сестру от хулигана? – Если он себе такое распятие набил, неужто он способен на гадости? Верующий же человек. - Все делятся не только на плохих и хороших, - начала я повторять чьи-то слова, разрушая собственное наивное понимание мира, явленное в невызревшем сознании Насти. – Есть те, кто частично плохой, а есть те, кто хороший только в чём-то одном, а в остальном – жуткие сволочи. - Тэян – сволочь? - Нет, ну… Вообще, что ты от него хочешь? Замуж? – поставила я в лоб вопрос. Судя по растерянности сестры, я угадала с тактикой, стоит спросить у человека прямо, каковы его цели и намерения, как он в состоянии отказаться от задуманного вовсе. - Нет, конечно! Ничего я от него не хочу… просто, он мне понравился. От него теплом веет, - приложила Настя ладонь к груди. – Как будто, знаешь, он очень заботливый и добрый, вот такое впечатление создалось. - Это обманчивое впечатление, очень обманчивое, - невольно воспроизводились в голове картины того, как Тэян волок меня в душ, чтобы я привела себя в порядок перед клиентом. Я дотянулась до выключателя и щёлкнула свет. – Давай спать, а то мне завтра утром в больницу. Поедешь со мной? - Можно. – В темноте наступила тишина. Я поудобнее устроила голову на подушке, слушая, как переворачивается рядом Настя. Надолго её снова не хватило: - А Ваня ещё с какой-то девчонкой познакомился. - Местной? – удивилась я. - Да вроде. - Он же ни бум-бум на корейском. - Да они как-то через телефоны с помощью переводчика общались. Это он с ней потом в клуб побрёл, сам бы не додумался, валенок наш. - Он же терпеть не может «всех этих китайцев», - передразнила я его же. - Я ему так утром и сказала, а он мне, как и ты, сказал «так она не китаянка». Разбираться стал, глядите, - хихикнула Настя. Я тоже улыбнулась во мраке. Куда катится жизнь! Родители меня предадут анафеме, если все их дети из-за меня переженятся в Сеуле? И все внуки, как один, вместо потомственных голубоглазых блондинов станут узкоглазыми, черноокими брюнетами. – Даш? - Чего? - А как понять, по-настоящему уже влюбилась или ещё не очень? - Я откуда знаю? - Ну, ты вот говоришь, что любишь. А, может, это так, ерунда. Временное. Муж-то тебе Сынри всётаки. - И? - Папа с мамой всегда говорили, что с кем судьбу соединил, тот тебе и предначертан, ты же знаешь, мы, Беловы, немного устаревшие, мы современных мерок о том, чтоб развестись и заново в брак вступать не принимаем. - Я и не собиралась с Сынри разводиться. - Так тогда надо его полюбить, чего ж по другому кому-то тосковать? - Ой, Насть, нашлась, блин… каждый суслик – агроном, - перевернулась я к ней и подперла голову рукой, хотя кроме белков наших глаз ничего не было видно, мы всё равно смотрели в лица друг другу. – Это тебе не пальцем об асфальт ударить. Полюбить! Вот и попробуй полюбить кого-нибудь через силу. Думаешь, я не пыталась? Думаешь, не пытаюсь? Я уважаю Сынри, ценю его, и, мне кажется, понастоящему к нему привязываюсь. Но стоит вспомнить другого… всё вокруг блекнет, влечет к нему сильно-сильно, хоть трава не расти! - Тоже так хочу, - переварив мои слова, подытожила Настя и легла на спину, уставившись в потолок. - Лишь бы взаимно, - пожелала я ей. – Впрочем, и это не панацея для счастья. - Это как? Если ты любишь, и тебя любят, что ж ещё нужно-то? Вместе двое уничтожают все преграды, но уже даже в процессе сражения за свою любовь – они счастливы! – вдохновенно прошептала Настя. - Читай меньше романтических книжек, - посоветовала я. Какой же я стала скептичной старой грымзой! – Люди не идеальны, Насть. Вы можете любить друг друга, но у каждого есть самолюбие, гордость, интересы, желания, усталость, мнительность, собственничество. Всё это в первую очередь отражается на том, кто к нам ближе всех, поэтому и страдаем мы сильнее всего от самых близких. Появляются обиды, недопонимания. Иногда преградами делаемся сами же мы, не умеющие идти на уступки, приходить к компромиссам. Если всегда прогибаться – делаешься неинтересным и скучным, если всегда настаиваешь на своём – отталкиваешь. Любовь – это фундамент, а отношения – целая постройка на нём, и грамотно их выстроить, чтобы не продувало, не протекало, не рассыпалось, умеет не каждый. - Как всё сложно… - Да, иногда я хочу обратно в садик, есть кашку и спать после обеда, - хохотнула я, - но в сложностях бывает и своя прелесть. Они делают жизнь насыщенной, увлекательной… - Ага, и несчастной, - остановила меня Настя. – Нет уж, я не хочу сложностей. Почему нельзя просто жить и жить? - Ну, представь. Закончил школу – получил аттестат, без экзаменов. Захотел в университет – пришёл и учишься, просто так. Потом захотел денег – тебе дают. Разве это интересно? А где же твоё участие, хотя бы малейшее усилие? Если ничего не нужно делать, то как и зачем жить? - Как? Счастливо и беззаботно. Зачем? Ради любви, друзей, путешествий. Отчего человеку ко всему нужно принуждение? Сложно ведь становится потому, что если не сделаешь, то будет хуже, будет плохо. А почему нельзя жить так, чтоб как не поверни – всё хорошо, только и выбирай, какое хорошо больше хочется. - Смешная ты, Настёна, - вздохнула я. – Для того, чтоб так всё было, нужны совершенные люди, а их не бывает. - Неужели им самим не хочется так жить? Почему не попытаться стать совершенными? - То-то и оно, что многим не кажется идеальным то, что кажется идеальным тебе, и да, им не хочется жить таким образом. Им не хочется поровну, им хочется больше, чем у тебя или меня, чтобы властвовать и ощущать превосходство. - Вот дураки… - А они тоже самое о нас думают. И никогда мы с ними друг другу не докажем, кто прав, а кто нет. – Я посмотрела на светящийся в темноте циферблат будильника и замолчала. Раздался вкрадчивый голос Насти: - А тот… ну, которого ты любишь… Он такой, да? Он не хочет жить, как правильно? - Он живёт правильно. Для себя, - сказала я и закрыла глаза. – Спокойной ночи! Утром мы так же дружно, как ужинали, завтракали, совмещая это со сборами в клинику, разговорами и шутками, может, не совсем уместными, но приободряющими. От компании откололся только Ваня, отпросившийся помогать Хадиче с коляской во время прогулки, а потом собравшийся и самостоятельно погулять. Я сразу поняла, что тут было замешано то, о чём поведала Настя. Девушка, с которой он познакомился. Понятия не имею, как они и о чём условились, да и не собиралась лезть в Ванину личную жизнь. Одно ясно – мальчик созрел. Под носом у родителей, естественно, ему трудно было гулять в своё удовольствие, и та единственная девочка, с которой он встречался когда-то, никогда не оставалась у нас дома с ним наедине и, тем более, с ночевкой. Как и брат никогда не ночевал где-либо без надзора. Летом, бывало, в поле на сене; так мы там все валялись, и мама с папой точно знали, в какой стог сунуться, чтобы обнаружить нас. Эх, какое же было благоденствие, раздолье! Воспоминание о Петухово, представшем впервые очам Сынри, весеннем, разнузданном слякотью, не позеленевшем, перекошенном от размерзшейся почвы, пахнущей прелой, грибной землёй и снегом, втоптанным в грязную колею, сменилось теми летними пейзажами детства, где медовый аромат клевера уводил по зелёно-золотому склону к Басандайке, где жужжали над ухом шмели, лаяла бегущая рядом собака, вошедшая в азарт от этой игры на перегонки, а соседские ребята уже плескались в речке, остужаясь от полуденной жары, заевшей их на грядках. Какое же было счастье, какой был воздух, какие были мысли! А действительно – какие? О чём я думала тогда и думала ли вообще? Видно, не только с древа познания я вкусила в Сингапуре, но и отхлебнула из источника забвения. Мы приехали чуть раньше обговоренного времени, но я не стала перетаптываться в холле, а, сопровождаемая Настей и Тэяном, поднялась вверх. У палаты Сынри, как обычно, находилась его мать, готовящаяся сдать дежурный пост, но на этот раз она снова была не одна, и не сидела, а стояла, беседуя с женщиной примерно своих лет или около того. Такая же выхоленная, с прической, кольцами и золотыми цепочками, в дорогом костюме и с выдержанным в дневном стиле макияже, вторая женщина сошла бы за сестру госпожи Ли, но по чертам они были не похожи, исключительно по классовой принадлежности. Кланяясь, я подошла к ним и поздоровалась. - А, Даша, - выразив надменным тоном всё презрение, изволила назвать меня по имени мать Сынри. Только по одной причине: здесь были посторонние, требовалось «держать лицо», иначе бы я осталась как обычно просто «ты». - Доброе утро. Сынри проснулся? - Да, я даже его совсем немного покормила, он съел пару ложек жидкого питания, конечно же, на большее самостоятельно он пока не способен. – Она красивым жестом ладони указала на свою собеседницу. – Это госпожа Ку, у неё тоже сейчас сын лежит в больнице, этажом выше, в травматологии. Кто ещё поймёт мать, как ни другая мать? - Согласна с вами, - злорадствуя про себя, попросила я разрешения идти, и вошла в палату. Им ни к чему знать, что я тоже вскоре буду мамой, и уже сейчас намного лучше понимаю многое, чем даже они. Тэян остался за дверью, а Настя, вошедшая со мной, поколебалась на пороге, будто не зная, куда лучше податься. Осмотревшись, она выбрала диван, на котором вчера спал мой телохранитель. Я придвинула стул к изголовью Сынри, он не спал, и глаза его оживились, когда я появилась возле него. - Даша, - немного легче, чем вчера, выдохнул он. - Доброе утро, милый, - привычно чмокнула я его в щёку. – Надеюсь, хорошо спал? – Он поморщил нос. – Что, Ханна? – Сынри приоткрыл рот, но оттуда вышло только что-то вроде «ахм», однако взгляд выражал согласие со мной. – Ладно тебе, вы же не ругались? Уверена, что нет. – Брови мужа нахмурились, как бы говоря: «Издеваешься, да?». – Я знаю, милый, знаю, - поправила я на нём одеяло, - я не смеюсь над тобой, но это же даже лучше, что вы не могли поцапаться. А наговоришься ты попозже, когда поправишься. Да? Само собой. Я даю тебе обещание, буду сидеть и молчать часами, пока ты не выговоришься. Глаза Сынри улыбнулись. Я тоже улыбнулась ему. Настя рассматривала аппаратуру и уютную платную палату, не понимая, что я щебечу. Ей ещё года два учиться, чтобы начать слёту понимать в целом и общем мой беглый корейский. У неё, в отличие от меня, никогда не было тяги к азиатской культуре, но, как сестра сама заметила, мы – Беловы, отсталый немного в нравственном демократическом развитии народ, и для нас брак – это раз и навсегда, поэтому, если уж я вышла замуж за корейца, то вся моя дальнейшая жизнь будет связана с этой страной, и для всеобщего удобства ктото кроме меня из родни должен знать оба языка. Ещё прошлым летом, когда я улетала из дома, Настя собиралась быть переводчиком английского и немецкого, но необходимость изменила её планы. - Я тут с сестрёнкой, - сообщила я Сынри, не отрывающему от меня глаз. Представляю, как ему тут скучно, в таком положении впору руки на себя наложить, благо, что нет совершенно никакой возможности. – Настя с Ваней задержались немного у нас, чтобы мне не было дома одиноко без тебя. Улетят через четыре дня. Ты же не против? - Нннее…т, - вытянул, как из пучины морской, из себя Сынри. Я сжала его ладонь, хваля за выдержку и очередную маленькую победу. - С Баромом всё хорошо. Утром я сама его кормила, потом Хадича пошла с ним и Ваней гулять, а мы – сюда, - рассказывала я супругу, как радио, понимая, что он нуждается хотя бы в пустой болтовне, чтобы отвлекаться от горестных раздумий, от оценки своего состояния. Я ещё полчаса почти без умолку трещала о том и об этом, иногда обращаясь к Насте, чтобы ей тоже не было совсем уж скучно. А потом заглянул осторожно Тэян и вызвал меня из палаты. Я вышла, видя, как сестра тоже хочет выйти со мной. Ничего ей не сказав, я попросила Сынри подождать меня пять минут, встала и направилась на выход. Настя тоже встала и вышла. - Я поеду, наверное. Метнусь по делам, и – в Сингапур, - сунув руки в карманы джинсов, сказал Тэян, готовый проститься на очередной неопределенный период времени. - Понимаю… но, мне жаль, мне с тобой спокойнее, - честно заявила я. – Спасибо за всё, что сделал. Надеюсь, мы ещё увидимся. - Жизнь – штука не предсказуемая. Наверняка увидимся. - Передавай привет Сынхёну. Я уже по нему скучаю. - Передам, - Тэян достал ладонь и протяну мне, пожав, как другу, а не деловому партнёру. – Пока! – посмотрев на Настю за моим плечом, он подмигнул ей: - Goodbye! - Bye! – махнула ему ладонью сестра, растеряно и печально наблюдая, как он уходит. – Даш, он далеко пошёл? - Домой полетел, - перешла я на русский. - В смысле, мы его больше не увидим? - Ну, не на этой неделе точно, - улыбнулась я, не желая расстраивать Настю, но зная, что успокоить её нечем. Она не раскисла от этой вести, но всё-таки погрустнела. В её чистых голубых глазах появилось что-то новое. В перезвонах с мамой, мне всё-таки пришлось ей признаться, что с Сынри приключилась беда. Мой ожидаемый приезд по осени очевидно отменялся, приводя в уныние и их, там, в России, и меня, тут, в Сеуле. Через положенное количество дней, как и было запланировано, следуя примеру Тэяна, но летя в другую сторону, от меня отбыли и брат с сестрой. Я осталась лишь с Хадичей. Не представляю, что бы я делала без неё! Будни мои стали выравниваться, превращаясь в однообразные разъезды между домом и клиникой. В одном месте меня ждал беспомощный младенец, в другом парализованный, и потому такой же беспомощный муж. Облегчения и просвета на горизонте не просматривалось, и пусть с Ромой мне помогала Хадича, а за Сынри приглядывала его родня и штаб медиков, тревог у меня не уменьшалось. Мне хотелось быть неотрывно и там, и тут. Иногда я брала приёмного сына с собой, чтобы показать Сынри, но каждый раз таскать его было затруднительно, да и ребёнку такие эмоции ни к чему, пусть он ещё не всё понимает, однако где-то на подкорку всё записывается и наматывается. Правда, вечером того дня, в который улетели Ваня с Настей, случилась приятная неожиданность. Я была дома, как раз собираясь на ночное дежурство у постели Сынри, когда у меня зазвонил телефон. Подумав, что это опять мама волнуется обо всём на свете, я подтянула к себе трубку, но это был папа. Причем корейский. Сынхён! - Алло! – радостно подняла я, ощущая прилив нежности. - Salut, ma fille! – басовито отозвался он. – Как твои дела? - От твоего звонка – значительно лучше. Как ты сам? - Скучаю. С тобой дома было уютнее. Как твой époux? – Я поняла, что речь идёт о Сынри, но всё равно уточнила: - Мой кто? - Муж, - перевёл Сынхён. Моё желание конкретизации было основано на том, что сначала мне показалось, будто он по-корейски хотел обидеть супруга, но с каким-то странным акцентом[59]. - Аа… Всё так же. Едва разговаривает, лежит без движения. - Но его жизни уже ничего не угрожает? - К счастью, нет. Но восстановится ли он… врачи ничего не могут сказать. - Опять нужны другие врачи? – хмыкнул Сынхён. – Получше? - О, пока я не забыла! Ты не мог бы дать мне адрес Наташи в Сеуле? Я бы очень хотела её навестить. Возможно, если получится, я попрошу через неё о дополнительном посещении Сынри докторами… раз Джиён запретил ему звонить… - Да ладно тебе, ты же не думаешь, что он всерьёз? - Именно так я и думаю, - убежденно промолвила я, и нервно, чувствуя, как учащается сердцебиение при упоминании этого человека, бросила: – Не будем о нём. Что там с адресом Наташи? - Да, подожди, сейчас посмотрю в записной книжке… знаешь, скорее всего, домашнего адреса у меня нет, но я знаю, где её тату-салон, заодно дам тебе её номер. - Отлично! Я так быстро уехала с вечеринки, что это выглядело отвратительно… никто ничего не говорил по этому поводу? - Да нет, все были свои, все всё понимают. Даша… - Что? - Джи не имел в виду, чтобы ты исчезла из его жизни… - Именно на это он и намекал. Нет, Сынхён, я ему звонить больше не буду! Никогда и ни за что! С меня хватит, - тема всё-таки вернулась и я, несмотря на волнение, всё же рада была выпустить пар и с кем-то обсудить Дракона. Неделю молчать и не говорить о Джиёне после того, как мы расстались, было тяжело. – Я не говорю, что вела себя идеально, что не могла ничем его задеть, но и он, знаешь ли, никогда подарком не был, а учитывая, что он делал и как поступал… Нет, если я ему нужна хотя бы на грамм, пусть звонит сам. - Ладно, вам обоим нужно остыть. Ага, нашёл! Тату-салон «Ямазаки», записывай… - Звучит по-японски. - Это название японского виски, Наташа, знаешь ли, умеет пить, - похохотал Сынхён, - ну и, клиенты у неё с мужем, в основном, якудза. Я записала адрес и номер телефона Наташи, после чего мы с Сынхёном попрощались. На душе стало теплее. Хоть кто-то из влиятельных друзей не бросает и не оставляет меня в трудный час. А Джиён? Да, он не отказал мне в просьбе, но если любишь женщину, как он говорил, то не только будешь радоваться за неё и желать иногда видеть, ты, всё-таки, ещё и подставишь своё плечо, в которое она захочет похныкать. Иначе какой ты мужик? Злость моя на Джиёна искала в нём недостатки. А, может, я усердно продолжала идти к своей цели – разлюбить Джиёна. Я должна была это сделать, даже Настя пришла к выводу, что полюбить нужно мужа, если я намереваюсь прожить с ним оставшуюся жизнь. Безрадостно выглядит перспектива провести бок о бок до самой смерти все дни с тем, к кому не испытываешь ничего, кроме благодарности и признательности. Два дня спустя я снова была в клинике, сумевшая хорошенько выспаться, чтобы просидеть целый день в палате. Ханне нужно было куда-то отлучиться, и госпожа Ли попросила меня побыть с Сынри подольше. С его сестрой я общалась через их мать, снизошедшую до невестки ради общей цели исцеления, девушка же и не думала признавать меня достойной своего круга. Я вошла в холл, одной рукой придерживая ремешок сумочки, а другую держа в кармане летних брюк на стильных подтяжках. Это выглядело прикольно, но суть была в том, чтобы не затягивать талию, начавшую заметно шириться. Срок приближался к пяти месяцам, и вскоре мой живот уже не закроет никакая свободная футболка. Походка моя напоминала походку медсестёр, идущих на смену. Подняв голову только для того, чтобы не пропускать кивки вежливости от заучивших меня медиков, я наткнулась взглядом на сидевшую на кожаном бежевом диване фигуру. Длинные ноги в черных лаковых ботинках, отутюженные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами. Сглотнув слюну, я посмотрела в лицо Сон Мино, почувствовавшего на себе взгляд, и повернувшегося ко мне. - Привет, - поздоровалась я еле слышно. - Привет… - удивленно поднялся он.