Даже если очень постараюсь, я не вспомню, когда спала так же хорошо, как сегодня, настолько спокойно, расслабленно и уверенно я себя чувствовала. Не знаю, сколько было времени, когда я первый раз проснулась и ощутила, что рука Джиёна всё ещё на мне. Не хотелось ничего менять, не хотелось тревожить его и вставать, начинать день, который разведёт нас в разные стороны. Я не открыла глаз, поэтому снова уснула, а когда проснулась второй раз, то отдохнувший и довольный организм был полон сил и энергии. Я распахнула веки и увидела перед собой спящее лицо Джиёна. Действительно ли он спал или притворялся? Дыхание ровное, еле слышное. У меня не было огромного опыта, но до встречи с Драконом мне казалось, что храпят все-все мужчины без исключений. Мой папа храпел, Ваня храпел, даже Сынри храпел, но Джиён – нет. Неужели он был способен управлять собою даже в таком случае? Не удивлюсь, если это так. Ладонь Джиёна сползла с моего бока на живот, и я затаилась, пытаясь понять, чувствует ли мааленькая жизнь внутри меня такого близкого к себе родного человека? А чувствует ли что-то Дракон? Он постоянно кичился бесчувственностью, но для подобного он был подозрительно проницателен. Разве равнодушные способны проявлять интуицию? Они не прислушиваются к сердцу и окружающим, поэтому не могут быть тонкими психологами, как Джиён. Мне вообще всегда казалось, что профессия психолога подразумевает повышенный уровень сострадательности в крови специалиста, как ещё можно помогать людям с их проблемами, если не понимаешь их? Знания из книг в этом не помогут, поможет лишь желание сопереживать и сочувствовать. Джи в сочувствии замечен ещё не бывал (можно ли что-то подобное отнести к его дружбе с Сынхёном?), поэтому пока оставался для меня загадкой. В этом была одна из его привлекательных характеристик, но, как и большинство прелестей, иногда она раздражала своей непостижимостью. Джиён заворочался и, хотя не открыл глаз, лёг на спину, закинув руку, только что лежавшую на моём животе, на свою грудь. Уставшая лежать в тишине и бездействии, я для проверки произнесла: - Доброе утро. – Мой шёпот был осторожным, но на него отозвались: - Доброе. Голос Джи не был сонным или несобранным, из чего я сделала вывод, что он либо моментально приходит в сознание, либо уже какое-то время тоже лежал без сна. - Я не мешала тебе? – зачем-то вежливо спросила я; всё-таки, снова прокралась в запретную зону, и её владелец имел право ощутить дискомфорт. - Нет, не мешала. – Джиён открыл глаза и повернул ко мне лицо. – Мне хорошо с тобой. Ты меня не напрягаешь. Очень мало на свете людей, которые меня не напрягают, и ты их всех знаешь. И из них я только с одним человеком делил постель – с Наташей. - Рада это слышать, - улыбнулась я. Джиён оглядел комнату, словно знакомясь с ней в новом дне, потянулся лёжа, руками вверх, после чего опустил их обратно. Я ждала, что он дотянется до пачки сигарет, но он её не стал трогать. - А тебя это всё больше не напрягает? – повертел он указательным пальцем. - Что именно? - Сингапур, проклятая Азия и её жители. Ты так хотела на родину в прошлом году, только о возвращении и говорила. Всё ещё хочется вернуться? - Я не перестала любить Россию, но отвечая на твой первый вопрос, скажу, что нет, не напрягает. Здешнюю жизнь я оценила тоже, возможно, даже полюбила. Хочу ли я вернуться? Мне достаточно бывать в родном краю, остальное – по обстоятельством. В конце концов, меня туда тянули именно близкие люди, а если они сами смогут приезжать ко мне, то какая разница, где жить? Конечно, родители не могут мотаться по свету, у них много дел по хозяйству, от которых никак не оторвёшься, из-за этого ездить к ним буду я. - То есть, огородик и домик – достаточное объяснение, почему люди не сдвигаются с места, а меня месяцами ранее надо было обвинять в трусости и чёрт знает ещё в чем за то, что я не выезжаю из Сингапура? По-твоему, это хозяйство менее беспокойное и значительное? - Слушай, это было в прошлом! – легонько пихнула я его в плечо. – Зачем ты вспоминаешь, ведь прекрасно знаешь, что я изменила мнение о многом? И да, я прекрасно поняла всю твою ситуацию. Ну, может не прекрасно, но поняла. В меру своих способностей. – Джиён расплылся от моей поправки. – Я собиралась навестить родителей снова осенью, но теперь, когда неизвестно, как пойдёт дело с Сынри, я уже ничего не планирую. - Почему? - Не хочу сглазить. - Ох уж эти суеверия! И что же, жить наобум? А нельзя просто предусмотреть какой-то запасной план? - Но ведь нельзя же просчитать всего! Если что-то пойдёт не так, то неизвестно, в какую сторону, так как же продумаешь запасной план? Тогда их нужна добрая сотня! - Ну, я обычно так и делаю, - ухмыльнулся Джиён. - У меня не такая умная голова, прости, - вздохнула я. – Только сделай скидку на возраст, возможно, через двенадцать лет я буду такая же хитрозадая, но тебе-то тоже ещё двенадцать лет прибавится. Одним словом, я тебя никогда не догоню, но это не значит, что объективно я – дура дурой. - Я могу стать слишком старым, и мозги мои разжижатся, тогда ты меня и догонишь. Но это вряд ли. – Задумчивая пауза Джиёна могла обозначать, что «вряд ли» относится как к тому, что я его всё-таки догоню, так и к тому, что его мозги забарахлят. Но складка между бровями, возникшая и исчезнувшая, сказала так же и о том, что «вряд ли» он и доживёт до старости. Дракон никогда не исключал возможности, что его убьют. Старался избежать этого варианта, но не исключал его. – Если вспомнить меня в двадцать три, пожалуй, я тоже был ещё несмышлёный дурачок. - Не развеивай мифы о себе, ты чего! – округлила я глаза, словно рассказывала ребёнку страшную сказку. Приподнявшись, я нависла над ним, лежавшим. – Ты вылупился из золотого яйца, и уже в год убил первого, кто тебе не угодил! Разве всё было не так? - Не думаю, что хоть одно из яиц моего отца было золотым… - начал Джиён, но не успела я остановить его вечное упрощение и сведение всего к грубой реальности, как в глазах его заработала вычислительная машина: - А впрочем, по курсу донорских органов, одно мужское яичко стоит в среднем штуку баксов, весит оно не больше тридцати-пятидесяти грамм, грамм золота стоит около тридцати баксов, даже меньше, помножить примерно на сорок… Слушай, да, по цене примерно сходится, плюс-минус. Выходит, каждый человек рождается из золотого яйца? - Господи, иногда я не могу понять, кого в тебе больше, убийцы или торгаша? - Рационалиста, и то, и другое нуждается в повышенном ощущении реальности и разумности. Карать и ликвидировать – это властная категория, политическая, а торговать – коммерческая, экономическая. В этих сферах нет места для духовности и романтики, тебе не кажется? - Но твоя-то конкретно жизнь не ограничивается этими двумя сферами, у тебя есть досуг, который весьма разнообразен. Джиён никак это не прокомментировал, переведя взгляд к окну. Он не пожал плечами, не поморщил носом, не дёрнул губой, просто задумался о чём-то своём. В этом была одна из сложностей общения с ним, наверное, она присутствовала со всеми влиятельными людьми, привыкшими к независимости, самостоятельности и одиночеству: он переставал слушать, когда ему надоедало, переставал говорить о том, о чём ему становилось скучно говорить. Да, порой только создавалась такая видимость, но всё же, регулярно он мог просто уйти в свои мысли, которые казались ему куда более важными и значимыми, чем болтовня с человеком рядом. Это было проявлением эгоизма, и с таким нелегко было соседствовать, но подобное из личности уже никуда не денешь, поэтому либо принимаешь, либо уходишь. Я уходить сама не собиралась. Не так быстро. - Как ты думаешь, я любопытный? – обратился ко мне Джиён, вновь развернувшись. - Ну… в меру. - Нет, я не в меру любопытный, Даша. Я очень любопытный. Любопытство – это то, что помогло мне приобрести опыт. Но его нужно вовремя уметь осаживать, это своё любопытство, потому что, когда суёшь свой нос куда-то слишком заметно, тебя по этому носу здорово щёлкнут. Конечно, я знаю уже больше, чем большинство людей, из-за этого уже не стремлюсь влезать, куда не надо, но это не значит, что мне не бывает очень и очень интересно. - К чему ты это? - К тому, что тебе тоже не помешает уметь владеть своим любопытством. Тебе же очень хотелось узнать, что такого в этом особняке, правда? – Я начала смущаться, не краснея, а скорее испытывая внутреннюю неловкость. – Ты же готова была как-нибудь сюда пробраться. Но решила спросить меня прямо, и я привёз и показал. Знаешь, почему? Чтобы прекратить твою суету по этому поводу. Я предполагал, и думаю, что верно, что не получив ответа, ты бы попыталась как-то что-то разнюхать, проникнуть сюда, попалась бы на глаза там и тут, стала бы известна кому-то. Ты же не подумала, проявляя любопытство, о том, что кому-то с другой стороны тоже что-то любопытно? О тебе, о нас, обо мне?- А вот теперь краска всё-таки вылилась на щёки. - Нет… - Ты же не предполагала, что я прячу не от тебя, а тебя от кого-то? – Слов у меня уже не было. Нет, я всё же дура полная, и надеяться на повышение уровня IQ не приходится. - Мог бы просто сказать мне, а не привозить сюда, в таком случае… - А ты бы поверила? И не полезла бы проверять и убеждаться? – хмыкнул Джиён, зная женскую природу достаточно хорошо, чтобы попасть в десятку. – Я бы рассказал тебе о сестре, о которой никогда не говорил, и которую ты никогда не видела, о её сыне, о том, что прячу их здесь от китайской мафии, и ты такая «окей, вопросов нет»? Ты до сих пор мне не веришь, не доверяешь, что бы я ни говорил, поэтому очевидно, что тебя бы понесло посмотреть собственными глазами, что я не набрехал, и тут всё-таки не артель любовниц. - Прости, - тихо промолвила я. Джиён проигнорировал извинение. - Руби – не мой человек, она работала на покойного мужа моей сестры, она верна его семье, поэтому заботится о мальчике. Могу я гарантировать её молчание? Нет. А Юй вообще ребёнок, она способна проболтаться беззлобно, без задних мыслей, даже если попросишь не говорить, потому что так устроены дети, они не понимают серьёзности дел. – Джиён впился в меня своими глазами, зажегшимися не ярко, потому что, как мне казалось, в принципе сильно гореть уже не умели, страсти в сердце Дракона утихли давно, и теперь там царило полное умение владеть собой. Даже в ту ночь, в которую я забеременела, он добровольно выпустил чувства и с той же лёгкостью закатил их в себя обратно. – Ты понимаешь, что если о тебе или о нас кто-либо узнает, первая, на кого я теперь подумаю – это Руби? Если поползут слухи или известия, я убью и её, и девочку. – Я вздрогнула. - Нет, Джиён… - Да, Даша. Ты снова взяла на себя ответственность за чьи-то жизни. Потому что не научилась себя вести, не выучила всех правил. - Джи, пожалуйста, - села я, задрожав, - не клади на мои плечи такой груз, я сейчас… не готова. После Вики, и всего, что было… - Да, именно после этого, ты могла бы запомнить, что лезть в мои дела и пытаться делать всё посвоему – не лучшее решение. - Ты же, в самом деле, из-за каких-то слухов, не убьёшь ребёнка? - Ты во мне сомневаешься? – с игривым равнодушием повёл верхней губой чуть в сторону Джиён. Меня охватил тот холод, который сопутствовал нашим беседам всё прошлое лето, и осень. Я снова его боялась, он был врагом! Даже то, что он подразумевает защиту меня, защиту нас с ним, не делало его сейчас для меня ближе. Как можно поднять руку на ребёнка? Одно дело залить бетоном провинившегося мужика, но маленькую девочку?! Ну вот, до чего он меня довёл! Я всё-таки стала оценивать людские жизни по-разному, одного у меня уже можно убить, а другого – совсем нет. Нет же, всё не так, людей убивать вообще нельзя! Покривившись, я ещё раз спросила Джиёна: - И ты будешь способен стоять и смотреть, как убивают дитё? - Ну, возможно, в самый ответственный момент я отвернусь, - с улыбкой сообщил он, и даже хохотнул, - хотя вряд ли. Я подскочила и буквально выпрыгнула из кровати. Схватившись руками за голову, запустив пальцы в волосы, я не могла уложить этого в ней, понять, принять. Мужчина, который обнимал меня во сне, опекал меня, готов был исполнять какие-то мои капризы, внимательный, способный на нежность, прогнозировал убийство маленького ребёнка и потешался над этим, будто это забава, средневековая охота! А если ему всё-таки сказать, что у него свой ребёнок будет, это изменит в нём что-то? Мне вспомнился сериал «Великолепный век», который приходил мне на ум в прошлом июне, когда я только попала сюда, из-за всех этих похищений. Там султан велел задушить своего сына, и это сделали перед ним, на его глазах. Отец смотрел, как казнят его дитя... В этом суть мужчин? Они спокойно могут уничтожить то, что сами создали? Они спокойно могут уничтожить вообще всё, что угодно? Ради чего? Зачем? Как их остановить? Я помню, как моя мама возмущалась этим эпизодом сериала, и даже плакала от него (а я вместе с ней), как она осуждала возлюбленную султана, подстроившую клевету на наследника, и я ненавидела искренне главную героиню за то, что повелитель империи, целого государства, забыл о дружбе, семье, детях, и думал лишь об этой женщине, ради которой уничтожал остальных людей. Я развернулась и со страхом посмотрела на Джиёна, наблюдавшего за мной. Я стала такой же? Из-за меня, чтобы обо мне никто не прознал, Джиён способен убивать и радикально затыкать рты? Это невозможно, так нельзя, это плохо! Но если в прошлом году я бы тотчас высказала это всё и сказала Дракону, чтобы не смел ради меня никого убивать, то сейчас я не осмелилась. Мне была дорога моя безопасность. Я не могла допустить, чтобы во мне погиб плод, чтобы из-за меня оборвалась жизнь внутри меня. Господи! Внутри меня теперь не просто часть Джиёна, там часть его эгоизма, заставляющая печься о себе, пусть даже из-за этого кто-то пострадает. Но как это мучило меня и изводило! Неужели нет другого выбора? Наверняка есть, но Джи всё равно вывернет так, чтобы загнать меня в тупик и доказать, что я сама во всём виновата, и лучше мне стать корыстной и себялюбивой сукой, чем ерепениться и продолжать проповедовать любовь к ближнему и самопожертвованию. Ведь самый близкий у меня сейчас был один – внутри меня. Так не лучше ли Дракону не узнать о нём никогда? Самое простое и гениальное, что я могу сделать – это то, о чём думала давно, до того, как полюбила Джиёна: нужно стать для него скучной, он прекратит интересоваться мною вовсе, забудет обо мне, оставит в покое. И я вернусь к Сынри, забуду обо всём. И вообще, если бы не экстренная ситуация, возникшая в связи с отравлением мужа, мы бы с Джиёном уже находились на определённой стадии забывания друг друга. Но, боже, эта любовь, возникшая во мне, она заставляет хотеть большего, она закинула мне на ум тогда идею о памятнике, установленном на пляже, она будет продолжать теребить меня, толкать на какие-то поступки. Может, в коем-то веке, верящая в любовь и её целительные свойства, в то, что она – панацея, я должна взбунтоваться и пойти против неё, вступить с ней в борьбу? Мы не успели начать ссориться и заспорить дальше, потому что у Джиёна опять зазвонил мобильный и он, подняв его, быстро протянул телефон мне: - Тебя опять папа хочет слышать. – Я взяла трубку: - Алло? - Доброго дня, выспались? - Да, - растеряно кивнула я, ещё приходя в себя и сосредотачиваясь с усилием на разговоре. Я до сих пор не сходила за мобильным в спальню, наверняка сначала он звонил мне. - Если вы там не очень заняты, не против, если я составлю вам компанию? – Приезд Сынхёна показался мне очень желанным, пусть мужчина и не отличался сильно от товарища по уровню морали, но что-то мне подсказывало, что Сынхён бы ребёнка убить никогда не смог, в отличие от Джиёна. - Конечно, нет! Мы ещё не завтракали, приезжай! Заодно заберёшь меня после этого, - попросила я достаточно громко и, когда завершила разговор и возвращала телефон владельцу, поймала на себе саркастический взгляд Джиёна. - Я снова стал тебе неприятен? - Ты и без объяснений знаешь, какие чувства способен вызывать. Если девочка проболтается, то она это сделает не специально, а сделанного назад всё равно не вернуть, зачем же причинять ей вред? - Ты права, лучше грохнуть её на этой неделе, чтобы не отягощать себя вообще подозрением и слежкой. - Боже!.. – не выдержала я, и просто ушла на кухню, зная, что надо мной откровенно издеваются. Руби уже приготовила завтрак, поэтому мы с Джиёном ждали Сынхёна в бездействии, попивая чайкофе. Телевизора на кухне не было, в отличие от квартиры Сынри. Муж любил следить за новостями, или чтобы звучал музыкальный канал для фона. Джиён предпочитал не сбивающую с толку тишину, а средствам массовой информации давно не верил, потому что имел осведомителей куда более точных и надёжных. А происходящее где-нибудь в Нигерии или Колумбии его мало волновало. Впрочем, я могла ошибаться, кто знает, где у него вертятся дела и с чем они связаны? Увлеченный молчанием, Дракон опять отошёл курить к окну, а мне сейчас даже на его спину смотреть не хотелось. Вроде бы и не ругались, но я испытывала обиду за то, что он вот такой, с такими убеждениями, что он не в состоянии измениться хоть на миллиметр, там, где от этого ничего не зависит. Или это мне так кажется, а на самом деле от одного миллиметра где-то начнётся землетрясение? Это называют эффектом бабочки. Взмах её крыла может привести к катастрофе в другой части света, масштабные последствия крошечных событий. Но разве бывает так на самом деле? Мне кажется подобная теория надуманной и преувеличенной. Раздался звонок в дверь. Я по давней привычке поднялась, чтобы пойти и открыть, но поймала взор Джиёна, упавший на меня. Он тонко намекнул им, что это не мои обязанности. И всё-таки мы вдвоём двинулись в холл. По отсутствию в нём Руби, я догадалась, что она не выполняет всю работу горничной, только если Дракон отдельно её о чём-то просит, вроде приготовить ему перекусить или прибраться. А так она лишь смотрит за детьми, да старается не показываться на глаза, особенно если кто-то приезжает. Но Сынхён-то точно в курсе всего происходящего. И именно он переступил через порог, когда Джиён сам открыл дверь. Они быстро поздоровались, и оба посмотрели на меня. Сынхён как будто бы убеждаясь, что я не плакала, не нервничала и не напрягалась, настолько исследовательским и ласковым был его взгляд, прикованный ко мне. - Даша, не поставишь завтрак подогреваться? – улыбнулся Джиён, словно мы и до звонка в дверь милейше щебетали. Вот этому я тоже хочу научиться, изображать любое настроение, любое отношение к людям, что бы ни творилось на душе. Или для этого всё же надо признать, что души нет, тогда нечему будет и принимать определенную форму? - Хорошо, - почти сквозь зубы процедила я. С едой мы направились на террасу, на свежий морской воздух, и Сынхёну понадобилось минуты две, чтобы понять – мы успели с утра повздорить. Конечно, главным детектором была я, потому что не очень-то и пыталась в данном случае скрыть, что раздражена Драконом. Или всё-таки обижена? Не могла подобрать корректное определение того отрицательного элемента, что возник после разговора. - И что вы не поделили в этот раз? – поинтересовался Сынхён, орудуя в тарелке ножом и вилкой. - Да что нам делить, у нас нет ничего общего, - проворчала я, ковыряясь в завтраке и отрицая не имущественную сторону, а моральную. Аппетит, капризное явление у беременных, вдруг пропал, хотя чаще в последнее время просил чего-нибудь запредельного, да побольше. - Ты врунишка, - слащаво послал мне улыбку Джиён, - не прошло и часа, как у нас была общая кровать, общее одеяло, и разве что за подушки не приходилось драться, хоть тут по индивидуальной. - Джи, что ты опять натворил? – посмотрел на него Сынхён если не с укором, то с неодобрением. - Я? Почему сразу я? Почему ты по умолчанию считаешь, что Даша не может сделать мне гадость, а только я ей? - Потому что пока ничего не давало повода думать о подобной возможности. - Всё бывает впервые, - пожал плечами Джиён, принимаясь за еду. – Посмотри на неё, она уже не та невинная овечка, что раньше. Никто до сих пор не доказал, что отравление супруга – не её рук дело. Я закатила глаза, откинувшись на спинку плетеного кресла и скрестив на груди руки. Сынхён мягко улыбнулся. - А если этой ночью она отравила тебя? Как считаешь, Наташин брат отзовётся второй раз, если речь будет идти уже о твоём личном спасении? Дракон, вроде бы довольный, а вроде бы и нет, одним словом, как всегда непонятный, развёл руками: - Мне всегда есть, что предложить, или чем запугать, чтобы люди отзывались на мои просьбы. - Если подразумевается награда или наказание, разве это просьба? – встряла я. – Это приказ или чтото подобное. - То есть, ты считаешь, что просьбы всегда исполняются бескорыстно? - Само собой. Из-за симпатии, которую мы испытываем к просящему, мы стараемся и берёмся за дело. Разве не так? - Нет, если мы испытываем симпатию, то однозначно что-то хотим получить взамен. И я не о деньгах. О любви, о взаимной помощи, когда мы сами окажемся в подобной ситуации, о поддержке, о похвале, о признательности. Получить взамен можно многое, но, всё-таки, если четко осознать, что тебе вообще ничего не нужно от человека или кого-то ещё за свой поступок, тебе не хочется иметь с кем-то никаких общих дел, то ты и не впряжёшься за него. - А вот и нет! – не сдавалась я. – Бывает же, что идёшь по улице, и вдруг к тебе обращается за помощью прохожий. Ты его первый и последний раз видишь, и всё-таки откликаешься. - Значит, ты работаешь на репутацию, на славу о себе, чтобы все знали, какая ты хорошая, - сказал Джиён, - ты не представляешь, как много людей способно отдать все свои сбережения, пожертвовать счастьем близких, карьерой и здоровьем, ради того, чтобы о них сложилось положительное общественное мнение. Они это называют «быть добропорядочным». - Нет, - упрямо помотала я головой. Мне уже давно надоело проигрывать в спорах и сдаваться, в конце концов, часто Джиён побеждал только потому, что более напорист, почему бы и мне не попробовать упереться, как баран. – Иногда кто-то проколет колесо на тёмной дороге, стоит беспомощный, но вдруг останавливается мимо проезжающая машина, и её водитель помогает. Вокруг никого – никто не распространит слухов о доблести, а человек, которому помогаешь – случайный встречный в твоей жизни. И всё-таки помогаешь. Из-за человеколюбия, из-за доброты сердца, из-за того, что иначе не можешь. - Можешь, конечно же, можешь, - хохотнул Джиён. – Знаешь, почему помогают в таких случаях? Как бы далеко ни шагнула наука, какое бы поколение модернизированных и прогрессивных людей уже ни жило, в нас всех, в каждом, о каком бы атеизме мы ни кричали, как бы ни отрицали все на свете ценности, живёт какое-либо религиозное предубеждение. Вот, не далее, как утром ты сказала «чтобы не сглазить». Запад интуитивно, без осознания, верит в рай и ад, Восток – в карму. И когда ты едешь по дороге и видишь, что кому-то нужна помощь, у тебя срабатывает в мозгу переключатель: «Если я проигнорирую, то окажусь в таком же положении, и мне никто не поможет». Это глубинная психология человечества, она ещё не изжилась в крови, потому что тянулась тысячелетиями с первобытных времён анимизма и тотемов. Протягивают руку чужому потому, что не хотят небесной кары, а в неё верят все, против своего желания, но верят. Далеко за примерами ходить не надо, вот ты. У нас уже с тобой был разговор о твоей самоотдаче, в результате всё оказалось выстроенным на вере в рай. Вы, христиане, готовы отдать всё на этом свете, с условием, что получите в десятикратном размере после смерти. Это как в лотерее, рискуешь вложить малое, чтобы приобрести большее. Сейчас почему говорят, что люди испортились, стали корыстнее, злее и эгоистичнее? Потому что в рай перестали верить. Если ничего не получишь потом, то никогда не отдашь ни куска сейчас, все и начали хватать момент и всё с ним сопряженное. Всё и сразу, некогда ждать, другого шанса не будет – вот девизы современности. Надо попробовать всё, теперь или никогда. Верни глубокую и реалистичную веру в рай, чтобы это было не на уровне бабушкиных слухов, а на уровне подавляющей идеологии, когда утверждение берётся за незыблемую безвариативность, как это было в прошлые века, и все опять станут нестяжателями и альтруистами. Никто, кроме полоумного, не осознающего, что он делает, не станет отдавать всё и всегда, зная, что никогда ничего взамен и не получит. Все святые и мученики умирали с мечтами о царстве Божьем, о вознаграждении, и утешались тем, что грешники потом поджарятся на сковородках. Да ладно? Никогда и никто не бывал наказан судьбой или высшими силами; болезни, страдания и мучения сыплются на человечество рандомно, но в поисках смысла всего этого – а смысл чаще всего ищется для того, чтобы обрести орудие сопротивления, ведь смысл делает явления предсказуемыми – народ приписывает страданиям жестоких преступников идею кары, а страданиям благочестивых людей идею загробного счастья. Но это почему-то не работает. Маленькие невинные дети рождаются больными, хорошие попадают в аварии, добродетельных случайно убивают в подворотне. Придуманная людьми схема не функционирует, и они теряют веру, живут, как приходится, как получается, и уже не стараются выводить закономерности. Хотя, конечно, есть принципиальные, которым не хочется признать, что всю жизнь верил в глупость и пустоту, и они умирают с молитвами на устах, пытаясь утешиться хоть как-то. Но и они попадают в небытие точно так же, как те, которые умерли со словами проклятий и похуизма. Ни те, ни другие не вернулись откуда бы то ни было, и не рассказали, оправдалась надежда или нет. - А что, если эта твоя теория – это твоя личная попытка оправдать себя? – прищурилась я. – Ты создал себе… да, даже не теорию, а гипотезу, ничем не доказанную, по которой имеешь право делать то, что делаешь, заодно в этой концепции не предусматривается расплата. Удобно. Ты себя успокоил. Или не до конца успокоил, но хочешь показать, что твёрдо в это веришь. Опять же, как сам сказал, потому что не изжил в крови предубеждения сверхъестественного характера. Поэтому тебе недостаточно верить и знать в одиночестве, тебе нужна какая-нибудь я, которой ты вобьёшь это в голову, которая проникнется и поверит в твою чушь, и тогда тебе будет ещё спокойнее, ведь найдя в чьих-то глазах отражение своей веры, убежденность, ты укрепляешься сам, получаешь опору. - Твоё право так думать, Даша, - спокойно улыбаясь, кивнул Джиён. Почему, когда мою веру опровергали или оспаривали, я нервничала, а когда его парадигмы пытались подточить и даже находили кое-какие внушающие доверия аргументы, ему было всё равно? – Наши мнения могут не совпадать, что ж в этом такого? Разве я вбивал тебе когда-либо что-то в голову? Откуда такая несправедливость? Я тебе всего лишь объясняю, по каким законам живу, как у меня тут что устроено, ты либо принимаешь, либо нет. Зачем же обвинять меня в принуждении? Ты всё как-то странно воспринимаешь. - Ты будешь отрицать, что пытался обессмыслить мою веру? - Я её не обессмысливал целенаправленно, я рассуждал при тебе о смыслах в целом, кто же виноват, если ты такая впечатлительная? – Джиён наклонился к тарелке, закинул порцию еды в рот и, подмигнув мне, зажевал. - Да, скучно вам явно не бывает, - хмыкнул Сынхён, по-отечески покачав головой. - Очень даже бывает, - из чувства противоречия сказала я, лениво принимаясь за завтрак, начавший остывать. – Скучно общаться с человеком, который не способен измениться, застыл в своём развитии, законсервировался, и талдычит одну и ту же нигилистскую патетику под лозунгами истины. - Зачем же меняться, если достиг венца развития? – якобы иронизируя, но скорее всего уверенный в правдивости утверждения, изумился Джиён. – Деградировать обратно? Это неинтересно. - Если вспомнить твои же утверждения, то истин много, а, значит, и идеалов. Отчего же непременно деградация? Всего лишь переход в другую разновидность. Не обязательно качественно падать, чтобы видоизмениться. - Против природы не пойдёшь, Даша, - мотнул головой Джиён. – Мутируешь или трансформируешься, а всё равно останешься тем же самым. Не может лев стать газелью, а утка – крокодилом. Из птенцов вырастают птицы, из телят – быки. Из драконов ручных обезьянок не слепишь. - Жаль, - уткнулась я в тарелку, - лемуры, например, чрезвычайно милы. - А я уж было подумал, что ты предпочтёшь какого-нибудь мускулистого жеребца, ну, знаешь, какого-нибудь породистого осеменителя. Кстати, интересно, как Мино поживает? – словно бы между делом вспомнил о нём Джиён, поглядев на Сынхёна. – Давно о нём ничего не слышал. - Ты не дракон, а собака сутулая, - сказала я себе под нос по-русски. - Бьюсь об заклад, она меня опять обматерила, - посмеялся Джиён. – Всегда ругается на своём родном. Сынхён, не участвуя в наших личных разборках, посмотрел на время, доедая завтрак и переходя к кофе, принесённому Руби. Наверняка он тоже знал о том, что у меня с Мино что-то было, но не показал это никаким образом. - Мне поторопиться? – сразу же ощутила я нежелание прощаться с Джиёном. Только что готова была ненавидеть его заново, но возникшая угроза расставания немного отрезвила. - Да нет, - опомнился Сынхён, что посмотрел зачем-то на часы, - это привычка просто. Ешь спокойно. - Вот видишь! – посмотрела я на Джиёна. – Существуют и совершенно бессмысленные поступки, не мотивированные наградой или наказанием. Захотел – сделал, и ничего такого не произошло! - Братишка, подставляешь, - покачал головой назидательно Джиён. Сынхён пожал плечами: - Она рано или поздно тебя всё равно уест. - О, он этого не переживёт, - ехидно покривилась я, - грохнет, чтобы не оставлять признаков чьеголибо превосходства. - Да брось, ты же знаешь, я спокойно отношусь к подчинённому положению, - опроверг моё заявление Джиён. – Если кто-то более способный и достойный нагибает менее одарённого, ему и место сверху. Конечно, я постараюсь исправить ситуацию и вернуть своё положение, этого никто не запретит, поэтому в данном случае проще грохнуть меня, чтобы не восстал из пепла. - Грохальщики, успокойтесь, - угомонил нас покровительственно Сынхён, допив кофе. – Давайте о чём-нибудь более позитивном и прекрасном? - У всех свои понятия прекрасного, - сказал Джиён, - боюсь, в любом обсуждении нам с Дашей не обойти конфронтацию. - Ну, в понятиях красоты и я с ней расхожусь, - деликатно отметил Сынхён, - ей не нравится живопись, висящая у меня дома. - Я ничего такого не говорила! – смутилась я, и немножко поправила себя: - Я в этом ничего не понимаю. - Ой, а в жизни понимаешь? – язвительно хмыкнул Джиён. – Что же ты тогда бросаешься её обсуждать и критиковать? - Потому что, - ответил за меня Сынхён, - к искусству причастен не всякий человек, а к жизни уж во всяком случае любой живой человек причастен. – Мы замолчали по разные стороны столика, доедая и не переглядываясь. Воспользовавшись тишиной, Сынхён сменил тему: - Я читал у Дидро произведение «Монахиня», знаешь, Даша, главная героиня очень тебя напомнила. - Да? Чем же? Название вызывает подозрения. - Да, она была очень высокоморальной девушкой, но её насильно заточили в монастырь. Пытаясь из него выбраться, она попала в другой, и так снова и снова – О, да это же моя ситуация с борделем! – Во всех её действиях была вроде бы и очевидная правота, но, с другой стороны, слепота. Она не видела лежащих на поверхности более лёгких путей, где стоило бы промолчать или ненадолго измениться, и тогда получить желаемое, но нет, в общем создаётся впечатление, что героиня сама копала себе яму. Ну, мне так показалось. Как будто бы ей недостаточно было получить личное счастье, ей непременно хотелось сломать всю систему. Именно это напоминает тебя. - Что плохого в том, чтобы заниматься не только собой, но и другими? – тише спросила я. - Тонущий в болоте соседа на сушу не вытянет, - едко сделал вкрапление Джиён. У него завибрировал телефон. Видимо, он отключил звук. Посмотрев на экран, он стал набирать сообщение. Тэён ли это? Я не решилась спросить. Не хочу вновь видеть, как он спокойно уезжает от меня к ней. Мне-то не к кому вот так взять и поехать. Вскоре я вернусь к Сынри, это понятно, но это будет далеко от Дракона, он этого всего не увидит, как когда-то уже не увидел меня с Мино (а какая изумительная была задумка!). У меня же всё его лично-романтичное безобразие творится под носом. - Ладно, пожалуй, нам пора, - вытерла я салфеткой губы, пытаясь не психовать, и, улыбнувшись, встала. – Спасибо за гостеприимство, Джиён. И за честность. - Неужели? Хоть за что-то поблагодарили, - расплылся он. – Что ж, - он тоже поднялся, протягивая руку Сынхёну, - тогда увидимся на вечеринке, да? До встречи! Мы вышли с террасы, когда он снова утыкался в телефон, увлечённый скорее делами, чем бабой. Это мой наивный вывод, возможно, всё не так, но Джи предпочтительнее погружается в коммерцию, нежели в лирику. Предстояла недолгая разлука, и успокаивало именно это, пока я здесь, в Сингапуре, мы ещё увидимся. Я сходила за сумочкой на второй этаж и спустилась. Через минуту мы с Сынхёном уже отъезжали от особняка. В тонированной машине мне уже не хотелось раскрывать окна. Если я приехала сюда тайно, то тайно и уеду. Любовница мафиозного босса покидает его убежище после того, как они удовлетворились. Смешно. Кто бы знал, каким образом мы развлекаемся! Выносим друг другу мозги, ругаемся, спорим. Иногда целуемся – как максимум, и разъезжаемся. Другие мужчины наоборот заводят любовниц, чтобы отдыхать от ссор с женой и получать где-нибудь на стороне секс, который им не додают дома, но у Джиёна всё не как у людей. - Не могу поверить, что всё так и есть, - вслух приуныла я, не уследив за словами, сорвавшимися со вздохом. Это показало мне самой, как спокойно мне с Сынхёном, при котором совершенно не приходилось играть и скрывать. - Что именно? - Что если убрать награды и наказания, то любые действия прекратятся. - Но это же логично. Для чего что-то делать, если ничего не получишь? Либо убегаешь, либо догоняешь, иных направлений нет. Стоять на месте только и остаётся. Никто не шагает бессмысленно, это уже дромомания. - Но как же любовь? Она заставляет человека делась всё от чистого сердца, ничего не желая взамен! - Разве что материнская, а если говорить о любви между мужчиной и женщиной, то нет, это утверждение не работает. - Да почему? Истинная любовь ничего не требует! - Мне кажется, ты заблуждаешься, дружочек, - тепло покосился на меня Сынхён, - как раз таки истинная любовь между мужчиной и женщиной всегда подразумевает взаимность, обоюдостороннюю отдачу, и если этого нет, то она никакая не истинная. Видишь ли, есть три вещи, которые не могут быть не взаимными: любовь, уважение и дружба. Дружба состоит из доверия и поддержки, если ты всегда оказываешься рядом в трудный час, делишься личным, горестями и радостями, а с тобою этим не делятся, и нет ответной реакции, это не дружба, это твоя наивность, и использование тебя с другой стороны. Настоящая дружба – взаимна. Так же с уважением. Если ты прислушиваешься к советам, выполняешь обязательства, стараешься соответствовать и стремишься не нарушать приличий перед кем-то, а этот кто-то плевать на тебя хотел, он только советует, но не считается с твоим мнением, он заставляет тебя держать какой-то образ, но сам не следит за собой, то это не уважение, а твой страх, подчинение, деспотизм, что угодно, но не уважение. А о любви что и говорить! Если ты отдаёшь и ничего не получаешь – это фанатизм. Как много поклонниц влюблено в кумира, тратят деньги на билеты, его альбомы и прочий стафф, а что взамен? Ничего. Это не становится истинной любовью, и никогда не станет, потому что не взаимно. В какой-то мере, пожалуй, и с материнской любовью должно быть так. Если родитель дал тебе всё, вырастил тебя, он вправе ждать отдачи, без отдачи продолжать вкладывать в ребёнка глупо, это тоже будет глупый родительский фанатизм. Потому что он не будет благотворно влиять на отпрыска. А любовь, как мне кажется, обязана влиять лишь благотворно. Согласна? - Удивительно, но да, - хохотнула я, растерявшись от того, что разделила эту точку зрения. Странно, вроде бы и Джиён по сути говорил о подобном, но совсем другим тоном и с другим выражением лица, а потому хотелось спорить и отвергать. А с Сынхёном спорить совсем не хочется. Он прав. – Я знаю, бывает паразитирующая любовь, она портит и избаловывает, это неправильно. - К сожалению, в наш век товарных отношений, это самый распространенный случай. На кого-то из двоих в паре спрос всегда больше, и он, считая себя более ценным и востребованным, приучается потреблять и принимать, и считает дарение совершенно не своим делом. - Дарение! – опомнилась я и, расширив глаза, обратила всё своё внимание к Сынхёну. – Мы ведь идём к Джиёну на день рождения, а я совсем не знаю, что подарить… То есть, я хочу рассказать ему о беременности, но что-то символическое, материальное, всё равно надо бы. С пустыми руками некрасиво. – У меня в сумочке лежала кредитная карта, подаренная мне Сынри. Изначально на ней было два миллиона долларов, но муж успел подкинуть туда ещё немного, а я не успела потратить и сотой части. – Что подарить? - Подари что-нибудь связанное с Россией. - Матрёшку? – хмыкнула я. - Матрёшку? – напряг брови Сынхён, пытаясь припомнить, если знал. - Деревянная кукла, они помещаются одна в другую. - А-а! Я видел подобное в Японии. - У нас они олицетворяют как бы… материнство и продолжение рода. С одной стороны – в тему, но с другой – ужасно глупо дарить такому человеку, как Джиён, подобное барахло. А ты что будешь дарить? - Я хотел заказать ему новый интерьер ванной на яхте в дизайнерской компании Эндрю Уинча, он давно жаловался, что там не очень удобно. Но потом я подумал, что Джи не любит, когда что-то рядом не по его вкусу, поэтому переключился на мысли о чём-то временном, переменном, разовом. Наверное, подарю коллекцию европейских вин, он тот ещё ценитель. - А мне даже в голову ничего не приходит, - сокрушенно почесала я затылок. – К примеру, он носит множество украшений – цепи, кольца, браслеты. Но ты сказал о его вкусе, и я поняла, что вряд ли угадаю. Совершенно не представляю, что ему могло бы понравиться… А с изображением дракона настолько банально! У него, наверное, все ящики чем-то с драконом завалены. - Не знаю, я по его ящикам не лазил, - посмеялся Сынхён, - а про носки и трусы – тебе виднее. Я покраснела, но всё-таки выдавила из себя: - Нет, трусы у него без дракончиков. После чего засмеялась и сама. Так странно было обсуждать такую мелочь, такую обыденность, связанную с таким типом, как Квон Джиён. Но ведь он тоже всего лишь человек, и носит и нижнее бельё, и прочие людские аксессуары. Как просто было бы с обыкновенным русским мужиком, подарил одеколон и всё. Или пену для бритья. А тут на тебе, ломай голову. День рождения Сынри я удачно пережила, когда ещё была в подвешенном статусе не пойми кого, от меня нельзя было ожидать какихто даров, кроме постели, что, собственно, Сынри главным образом с радостью и получал. А что делать с Джиёном? Ему я натуру дарить не намереваюсь, да он и не просит. В раздумьях я поймала себя на том, что нервно верчу на пальце венчальное кольцо. Совсем не то, что надел на него Сынри, а то, что подменил Джиён, копию моего обручального кольца с гравировкой изнутри. «Чтобы получить её, нужно убить дракона». Или же: «Вместе нужно убить дракона». Фраза была игрой слов. И мне захотелось сделать что-то подобное в ответ. Купить мужское кольцо, а внутрь поместить секрет. Но что же написать? Какое послание оставить Джиёну? При условии, что он не выкинет его не читая через плечо, конечно же. Нужно как-то обыграть мою фразу, чтобы на его кольце была какая-то вторая часть… Но что именно? Как? Дракон, вместе, убить, получить… писать о любви – точно выбросит, о выгоде – сама не хочу. Я пыталась мыслить на английском, но плохо получалось. Джиён выбрал именно этот язык, чтобы ни мне, ни ему, как говорится. Следует поступить так же. Сынхён внимательно наблюдал за дорогой, соблюдая все правила и скоростной режим, и я, расслабившись на пассажирском сидении, фантазировала и перебирала варианты. Банальности вроде «all you need is love» дёшево и приторно. Скопировать гравировку с моего кольца буква в букву – примитивно, Дракон решит, что я совсем не в состоянии что-либо сочинить, не хочу, чтобы мнение о моих умственных способностях у него становилось хуже и хуже, достаточно того, как я промахнулась со своим дурацким любопытством. Во мне что-то стало прорисовываться, вернее, в моей голове. Что, если заменить слово «убить», на «сделать»? Вместе нужно сделать дракона. Что, собственно, и произошло. По-моему, достойный ответ. Джиён проповедует разрушение, а я – созидание. А если учитывать всё ту же игру слов, то вторым смыслом получится: «Чтобы получить её, нужно сделать дракона». И так тоже произошло, Джиён привязал меня к себе невольно навсегда тем, что одарил своим ребёнком. Ещё можно было бы заменить to-get на for-get, сказать что-то о забывании… Вот так всегда, то ни одной идеи, а то сразу масса! Хорошо, что ещё есть немного времени, я должна успеть окончательно всё обдумать и сделать гравировку. Наверняка у Сынхёна тоже есть связи, позволяющие пользоваться любыми услугами круглосуточно. - Я всё-таки надумала подарить кольцо, - посмотрела я на своего доброго старшего друга. Он чуть удивлено приподнял брови: - И сделать предложение? - Да нет, я для этого слишком замужняя, - сорвался с губ смешок. – Просто… хочу сделать именно такой подарок. Ты мне покажешь какие-нибудь ювелирные? Или у тебя дела сегодня? - Сегодня имеются. А на завтра я взял выходной. Так что, весь в твоём распоряжении, объедем столько магазинов, сколько понадобится. - Спасибо. И ещё мне надо будет сделать гравировку. Это возможно? - С невозможным в Сингапуре я редко сталкиваюсь, - едва улыбнулся Сынхён, но видимо что-то вспомнил, что-то не очень приятное и несбывшееся, и, поблекнув и нахмурившись, серьёзнее закончил: - Особенно касаемо таких мелочей. Что ты хочешь написать? - Я пока до конца не сформулировала, нужен листок и карандаш, чтобы посмотреть на бумаге, как лучше написать. До конца дня эскиз обязательно будет готов. - Дома всё есть, хоть обрисуйся, - как маленькой девочке, воодушевленно пообещал Сынхён. Когда мы приехали, он нашёл листы, вручил мне их и целую коробку карандашей (откуда она у него только взялась?), пожелал творческих успехов и отчалил по делам. Я взялась за работу, оттягивать было некуда, времени в обрез. Мои слабые художественные способности быстро сдались, и от какого-либо рода витиеватых анаграмм, вензелей и шифров я отказалась, сосредоточившись на смысле, а не форме. Час шёл за часом, а я, налив себе чай, пыхтела над всеми возможными вариациями английских слов, какие только знала, подбирая их по годной для нас с Джиёном философии. В результате мне очень понравилась двойственность слова «nowhere». Нигде. Или же «сейчас здесь». Это очень атмосферно, напоминало наши отношения с Джиёном, возникающие только здесь и сейчас, когда мы встречались и оставались наедине. А потом, стоило разорваться, нас не существовало больше нигде, мы не имели права и на открытые светлые воспоминания – они несли опасность, как и все следы нашего общения. Мне в голову пришло ещё множество идей, но я всё-таки сосредоточилась и, прислушавшись к сердцу, остановилась на одной. Хотелось верить в то, что Дракон оценит мой интеллект, претендующий на оригинальность. Или наоборот, на плохо скрытый плагиат. Вернувшийся вечером Сынхён не хвалил мою задумку вслух, но я видела по его лицу, что ему нравится. Он сообщил, что в Сингапур прилетела Наташа с подругой, и она обещала заглянуть к нам попозже. Это была отличная новость! Что могло быть лучше компании этой авантюрной, рисковой и понимающей женщины? На меня нахлынули воспоминания, которые никак не давали покоя и Джиёну. О той единственной ночи после клуба, в гостинице, что я провела с Мино. Что Джиёна больше волновало? Что я смогла переспать в своё удовольствие с кем-то, что это был именно Мино или что он не стоял рядом и не наблюдал? А то и вовсе, что это не он сам придумал, какая досада! Когда приехали Наташа и Рина – их с Джиёном японская подруга, которую мне уже приходилось видеть, я начинала готовить ужин, но меня от этого быстро оторвали и повезли в ресторан. Наташа сама не отличалась домовитостью, поэтому любоваться другой женщиной у плиты её не тянуло. Мы тепло обнялись при встрече, и она чуть не с порога похвасталась новой татуировкой на лопатке, задрав майку. Признаться, я точно и не помнила всех арт-конструкций на её теле, поэтому лишь сделала восхищенный и удивленный вид. - Муж подарил, - просияла она не только улыбкой, но и пирсингом в щеке, на месте ямочки, придававшей ей океан очарования. - А ты ему? – хохотнул басисто Сынхён. - А я ему, как и положено – минет. – Хороший какой вариант для подарка, жаль, я определилась чуть ранее со своим. А вообще, слова Джиёна об облизанных яйцах можно воспринимать как намёк на то, что он хочет получить? Да пошёл он, пусть закатает губу. Или получает это от Тэён и её оральной диадемы. Мы переместились в прекрасное заведение на побережье, заказав себе сплошные морепродукты и фрукты. Наташа хотела заманить нас в зал для курящих, но поскольку из квартета дымила только она, то мы перевесили её количеством и теперь сидели не в смоге, а на свежем воздухе, девушке же приходилось отлучаться в курилку. Рина очень плохо говорила по-корейски, а я совершенно не знала японского, поэтому мы с ней были единственными, кто друг с другом почти не разговаривал. Зато японка то и дело увлекала в беседу Сынхёна. Я вспомнила, что как-то застала их вдвоём в ресторане. Сомневаться не приходилось, что это инициатива с её стороны, Сынхён не приглашает на свидания девушек и не стремится с ними уединиться, если не напивается в хлам. А пить он бросил. Но ведь когда-то же он должен начать жить заново, построить новые отношения? Почему бы и не с Риной? Пока Наташа курила, я сидела и молча наблюдала за парой, обменивавшейся фразами на японском. Я немногое знала о привычках и поведении японок, но мне показалось, что Рине присуще кокетство. Не просто вежливость при знакомом, а именно неуловимые намёки на то, что она старается понравиться. Замечает ли их Сынхён? Наташа вернулась и я отвлеклась. - Слушайте, там такой официант сейчас прошёл! Огонь, а не парень, я бы потрогала его ниже пояса, - уселась она напротив меня, сладострастно облизнувшись. - Когда же ты угомонишься, - покачал головой Сынхён. - Лучше бы взял с меня пример, - ввернула она мысль, которая проскочила и у меня. Но Сынхён на это только нахмурился, будто его оскорбили. - Даша, пойдёшь со мной в следующий раз покурить? Я тебе его покажу. - Да нет, спасибо, я стараюсь быть верной женой, - пошутила я, - не засматриваться на посторонних. - Быть верной женой Ли Сынри? – повела бровью Наташа. – Господи, а я надеялась, что хоть кто-то проучит его, производя ветвистые рога. – Она сделалась серьёзнее и посмотрела мне в глаза. – Я слышала о произошедшем. Прости, вижу, тебе не до юмора? - Да, Сынри ещё в больнице, в тяжелом состоянии. Врачи не знаю, когда он выйдет из комы и выйдет ли. - Что ж, допрыгался, - передёрнула плечами Наташа. У меня в голове прозвучали слова Джиёна о том, что все люди неосознанно верят в ад или карму. Вот оно, опять. Действительно, бывает ли такое, чтобы несчастья не ассоциировались с поведением человека? – Но, всё же, Даша, не горюй и не переживай. Я понимаю, что проблемы – это не весело, но нужно и уметь от них отвлечься. - Ты отвлекаешься от всего и без проблем, - подколол Сынхён. Наташа засмеялась: - А чего ждать? Вдруг потом возможности не подвернутся? Вот, Дашу отвлекала на девичнике, и сама пристроилась. Чёрт, убей не помню, как звали того мальчика. - Тэхён, кажется, - припомнила я. - Да, наверное, - кивнула она и позвала официанта (обслуживавшего нас и до этого, а не того, что где-то приглядела), чтобы заказать алкогольный коктейль. - Ты опять решила пойти вразнос? – поинтересовался Сынхён. - Нет, всего лишь расслабиться. Тебе не предлагаю, как видишь. Сама удивлена, но ты трезвенником мне нравишься больше. А Джи – нет, Джи прикольнее хмельной. Я задумалась об этом. Видела ли я его пьяным? Нет, кажется. То есть, я видела его много-много выпившим, но он не терял контроля над собой, не терял способности мыслить. Он даже под наркотиками вёл себя относительно благообразно. Ощутив на себе взгляд, я повернулась к Рине, но та сразу же отвела лицо. Мне почудилось, что в нём отразилась неприязнь. Вызванная ревностью? Что ещё она могла подумать, ведь мои отношения с Джиёном скрываются, а я почему-то трусь возле Сынхёна, и он со мной очень и очень мило разговаривает. Однако вечер всё-таки закончился мирно. Мы хорошо посидели, насмеялись и наболтались с Наташей, а потом они уехали в отель, где остановились, а мы с Сынхёном домой. Завтра оставалось реализовать проект кольца с надписью, а потом ехать на день рождения Джиёна и сообщать ему об отцовстве. Мне ужасно не терпелось увидеть его лицо при этом! Я так и не передумала сообщить ему правду. Каким бы он ни был звероподобным в душе чудовищем, он вправе знать, что у него будет ребёнок.