Два месяца спустя

Я сидел в кабинете, закинув ноги на стол, когда на мониторе открылось окно камеры. Посетитель явно нажал на звонок – иначе камера бы не сработала, – но потом развернулся. Новые клиенты редко заявлялись без предварительной записи, поэтому я достал свой верный смит-вессон, убрал ноги со стола и направил пистолет на раздвижную дверь.

– Домофон, – скомандовал я в воздух, а затем: – Да? Кто там?

Посетитель обернулся к камере, и я заметил, что половину его лица составлял тусклый металл, лишь кое-где покрытый обрывками искусственной розовато-бежевой кожи. Но голос! Этот интеллигентный британский акцент я узнал сразу же.

– Добрый день, мистер Ломакс. Можем поговорить?

Я отложил пистолет на стол и скомандовал:

– Откройся. – Дверь отъехала в сторону, явив трансфера собственной персоной. Во плоти, я бы сказал, только плоти у него не было. – Господи, Рори, – сказал я. – Что случилось?

Поверхность металлического лба зарябила – ожили маленькие моторчики, которые должны были приподнять отсутствующие брови.

– Что? А. Да. Нужно будет этим заняться.

– Ты что, в баре подрался? – Пожалуй, старая добрая розочка в морду вполне могла пробить синтетическую кожу.

– Я? – ответил тот, будто бы удивившись. – Нет, конечно же нет. – Он протянул руку: – Рад встрече, Алекс. – Рукопожатие, управляемое компьютером искусственного тела, вышло идеальным: крепким и долгим, но не слишком.

С наполовину содранной кожей он уж очень напоминал нелегального клона, которого я спас с «Джима Скукума». Вернувшись за стол, я указал на кресло напротив. В руках Пиковер держал металлический ящик с толстой ручкой на крышке. Он поставил его на потёртый ковёр и сел.

– Чем могу быть полезен? – спросил я.

– Надеюсь воспользоваться твоими услугами, старина.

– Хочешь найти, кто это сделал? – спросил я, обводя жестом его покорёженное лицо. – Чутка отомстить?

– Нет. Вернее, не совсем.

– Тогда что?

Пиковер поднялся и легко подхватил металлический кейс.

– Можно? – спросил он, свободной рукой указывая на стол. Я кивнул, и он поставил ящик на столешницу. Судя по звуку, с которым тот опустился, весил он килограммов пятьдесят. Пожалуй, стоит зарубить себе на носу никогда не бороться с трансферами на руках.

Он открыл ящик, и я, поднявшись, заглянул в него. Внутри на подушке из синего поролона лежала полуметровая глыба серого камня, по форме напоминающая Австралию. И хотя сам по себе камень был плоским, на его поверхности виднелось пять углублений.

– Что это? – спросил я.

– Контрплита образца 2–1388.

– Контрплита?

– Отпечаток; вторая сторона монеты. При добыче окаменелостей матрица разделяется на две части. С одной стороны находится непосредственно сама фоссилия – скажем, раковина, – а с другой – её отпечаток, или слепок. Часть с окаменелостью называют плитой; без окаменелости – контрплитой. Коллекционеры иногда берут только плиты, а слепки выбрасывают, хотя настоящие палеонтологи видят ценность в обоих.

– А этот два-тире-тысяча что-то там?

– Приставка «два» указывает на вторую экспедицию Вайнгартена и О’Райли, а тысяча триста восемьдесят восемь – каталожный номер типового образца нойской ораиллии, разновидности пентаподы, которая сейчас хранится в Королевском музее Онтарио на Земле. Это вторая часть той самой матрицы; эту плиту я знаю как… как свои пять пальцев в настоящем теле.

– А, – сказал я.

– Я знал, что нашёл богатый фоссилиями пласт, но таких, конечно, могло быть несколько; у меня не было оснований полагать, что я нашёл именно Альфа-залежь Вайнгартена и О’Райли. Пока я не наткнулся на эту контрплиту – доказательство, что я действительно работаю с Альфой.

– Логично, – ответил я. – А лицо-то ты как расквасил?

Пиковер залез в ящик и приподнял плиту обеими руками – подозреваю, справился бы и одной, просто побоялся навредить образцу. Отложив её в сторону, он достал из ящика пузырчатую плёнку, и я увидел, что лежало на дне: плоский металлический диск диаметром около сорока сантиметров и толщиной шесть. Его центр был выгнут наружу, а механические внутренности забились марсианским песком, но ошибиться я не мог: Пиковер принёс с собой мину.

– Чёрт возьми, – сказал я.

– Именно, – ответил Пиковер. – Кто-то заминировал Альфу.

Я обвёл рукой повреждённое лицо Пиковера:

– Я так понимаю, мина там не одна?

– К сожалению, да. Эта мерзопакость сработала буквально в паре шагов. Будь я над ней, разнесла бы меня – у меня доныне в жизни не было повода использовать эту фразу! – к чертям собачьим.

Вот вам и разница между мной и Пиковером: я ни разу не использовал слово «доныне», а вот «разнести к чертям собачьим» в моей работе встречалось часто. Он продолжил:

– Увы, взрывом уничтожило замечательный образец шостакии, над которым я работал.

– Что спровоцировало взрыв?

– Вибрация отбойного молотка, видимо. Я снимал породу буквально в нескольких метрах.

Я нахмурился. Полиции Нью-Клондайка не было бы до этого дела. Порядок они поддерживали только под куполом, да и то минимально; ситуация за его пределами интересовала Мака с командой примерно так же, как опера. Но на всякий случай я решил уточнить:

– Ты уже был в полиции?

Если бы у Пиковера остался нос, он бы поморщился от отвращения.

– Я не могу к ним обратиться. Мне ведь придётся рассказать им про Альфу, а они продажные насквозь. Поэтому я здесь.

Значит, меня выбрали методом исключения; ну, тоже неплохо.

– Спасибо. Но в чём дело-то? Мины явно установили Вайнгартен с О’Райли. В конце концов, они надолго покидали Марс, а значит…

– …хотели защитить свою находку, – закончил за меня Пиковер. – Я тоже так сначала подумал, да и мина пробыла в земле достаточно долго. – Он залез в металлический ящик и поставил подорванную мину рядом с плитой. – Но я поискал изготовителя. – Он указал на маркировку по периметру диска. – Разумеется, продавали её не как мину, что было бы незаконно. В описании сказано, что на самом деле это «взрывчатка для горных работ с чувствительностью к давлению»; также её можно привести в действие с помощью пульта дистанционного управления. Такие мины производит малазийская компания «Бризант Индастриз»; данная модель, «Кальдера-семь», появилась спустя полтора года после гибели Вайнгартена и О’Райли. Они не могли взять её в экспедицию.

– Тогда кто заминировал Альфу?

– А! Хороший вопрос, согласись? О’Райли с Вайнгартеном погибли под конец третьей экспедиции. В первую они отправились одни – два сумасшедших авантюриста, наплевавших на загнивающие космические агентства, они добрались сюда своим ходом и тогда-то и наткнулись на Альфу. Но раскопки – тяжёлый труд, требующий немало усилий. Поэтому во вторую экспедицию с ними отправился ещё один человек – Уиллем Ван Дайк. Но по возвращении на Землю Вайнгартен с О’Райли обманули Ван Дайка, заплатив ему лишь малую долю с продажи окаменелостей.

– А что было с третьей экспедицией?

– Учитывая безвозвратно испорченные отношения с Уиллемом Ван Дайком, в третью экспедицию они отправились вдвоём.

– А, – сказал я. – Но Ван Дайк уже знал, где находится Альфа. Думаешь, он потом вернулся и заминировал пласт?

– Других вариантов не остаётся. Помимо погибших, он один знал расположение Альфы. Но его след оборвался тридцать шесть лет назад. С тех пор его никто не видел.

Я отошёл к бару, который держал в стене напротив крошечного окошка, и налил себе выпить. Пиковеру предлагать даже не стал, хотя будь у меня маслёнка, может, и сказал бы ему угощаться.

– Значит, ты хочешь найти этого Уиллема Ван Дайка?

– Именно. Он вполне может знать, что случилось с образцами из второй экспедиции, к каким коллекционерам они ушли. А если потом, вернувшись на Марс самостоятельно, он тоже работал на Альфе, то мог отправить на Землю и свои образцы. Тогда их можно было бы отследить и должным образом описать, если владельцы позволят. Сами окаменелости я уже не верну, это я понимаю. Их место в государственных музеях, не в частных коллекциях, но доказывать это – гиблое дело. Но если я найду покупателей, то смогу хотя бы поработать с фоссилиями, а путь к ним начинается с Уиллема Ван Дайка.

– Ты же сказал, что он пропал тридцать шесть лет назад? Такой след будет трудно найти.

– Это правда, – согласился Пиковер. – Но мины станут хорошей зацепкой, согласись? – Он посмотрел на меня: два очень человеческих глаза на раскуроченном лице. – Но всё же, полагаю, ты прав. В твоей профессии такой след назвали бы ледяным.

Я хотел сказать, что на Марсе других не бывает, но решил приберечь остроумие на потом. Всё равно другой работы у меня не намечалось, а висяки всегда были беспроигрышным вариантом: не раскрою дело – никто мне и слова не скажет, раскрою – и того лучше.

– Оплата как обычно, триста соларов в час плюс дополнительные расходы. – В прошлый раз я взял с него столько же; на сотню больше, чем с трансфера, который выдавал себя за Кассандру Уилкинс. Что тут сказать – у меня слабость к дамам в беде.

Пиковер не обрадовался. Впрочем, с его нынешним лицом я бы всё равно не заметил.

– Договорились, – сказал он. – Когда сможешь начать?

– Попридержи коней. Это ещё не всё.

– Да?

– Мне нужно изучить улики, как вы, палеонтологи, говорите, на местах.

– Ты хочешь съездить на Альфу?

– Как мне иначе работать?

Пиковер посмотрел на меня взглядом Голлума, которого попросили примерить кольцо.

– Но мне нужно защищать окаменелости.

– Ты мне не доверяешь? – спросил я, захлопав ресницами.

– Ни капли, я бы сказал, уж прости, но… – Пиковер помолчал, и я не торопил. – Но, да, наверное, доверяю.

«Идиот», – пронеслось в голове, но вслух я сказал:

– Спасибо.

– Ты ведь понимаешь, насколько важны эти окаменелости для науки? – спросил он.

– О да, – ответил я. – Просто бесценны. – А потом одарил его лучезарной улыбкой, на какую хватило сил: – Разумеется, для науки.