АРХИТЕКТОРЫ О. ГААЗЕНКОПФ (ГАП), М. КОНДАКОВА

ИНЖЕНЕРЫ А. ТУНИЯНЦ (ГИП), А. АСАНОВ (ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР), А. КРАКОВ

МАЛАЯ КОЛЬЦЕВАЯ ДОРОГА, 10/1.  ЧИЛАНЗАР

Первая модернистская медицинская институция в Ташкенте, совмещающая лечебные, исследовательские, учебные, музейные и популяризаторские функции

Институция, сокращенно называемая Институтом грудной хирургии, на протяжении своей истории имела различные названия. Во время первоначального этапа проектирования, пришедшегося на 1965 год, ее название на рабочих чертежах звучало следующим образом: «Республиканский центр кардиологии и грудной хирургии в г. Ташкенте»[394]. Оно же фигурировало в первой публикации о проекте главного инженера комплекса А. Туниянца, вышедшей в 1965 году[395]. В материалах генплана Ташкента 1967 года ее уже именовали «Институтом кардиологии и грудной хирургии»[396]. Однако на втором этапе проектных работ и в процессе строительства название изменилось снова: учреждение стало «Филиалом Всесоюзного научно-исследовательского института клинической и экспериментальной хирургии в Ташкенте» (сокращенно: филиал ВНИИКиЭХ)[397]. Как следует из этой метаморфозы, институция поменяла профиль на более широкий — однако более чем за десять лет проектирования и строительства название «Институт грудной хирургии» прижилось и стало привычным и для горожан, и среди архитекторов.

Макет комплекса, разработанного в 1965 г.

Главный фасад. 1965

Анонсируя проектирование необычного по масштабу и профилю лечебного центра, Туниянц писал, что «территория, отведенная Республиканскому центру кардиологии и грудной хирургии, занимает 5,5 га и делится на три зоны: лечебную, хозяйственную и зону приемного отделения»[398]. Документы и чертежи 1965 года вносят серьезные коррективы в понимание функционального предназначения комплекса. Проектируя объект, архитекторы и их заказчики ставили гораздо более амбициозные цели, нежели строительство обычной больницы. Речь шла о комплексном центре, совмещающем исследовательские, преподавательские, лечебные и популяризаторские функции, причем последние включали не только проведение конференций, но и создание специализированного музея, который должен был функционировать в стенах Института. Столь же развитым был и исследовательский блок. Помимо оставленного на вторую очередь строительства двадцатиэтажного корпуса, в котором должны были разместиться научные лаборатории, в комплексе Института предполагалось построить виварий для проведения опытов на животных, патологоанатомический блок и несколько других сооружений, не связанных напрямую с лечением больных. Таким образом, речь шла об учреждении, структурно близком университетским больничным центрам XXI века, синергетически совмещающим лечение, медицинскую и фармацевтическую науку с процессом обучения будущих медиков и действующих врачей, а также с популяризацией плодов медицинской науки. Одновременно следует отметить и еще одно функциональное свойство сооружения. Его предполагали разместить в собственной парковой зоне. Таким образом, к вышеперечисленным функциям добавлялась еще одна — восстановительная, усиленная взаимодействием с природой и избавлением от ритма, шума и других проблем мегаполиса.

Как в случае многих других сооружений, проектирование которых было начато в первой половине 1960-х, а строительство завершилось в середине 1970-х, проект Института серьезно менялся с течением времени, причем трансформации зависели не только от развития медицинских технологий и процессов, но и от эстетических установок архитекторов, возможностей экономики и т. д.

Западный фасад. 1965

В проекте 1965 года комплекс состоял из 12-этажного лечебного корпуса на 350 коек, конференц-зала на 400 мест (с музеем медицины, введенным в пространство его кругового фойе) и намеченного на перспективу 20-этажного здания лабораторного корпуса. Чтобы оценить амбициозность замысла, стоит отметить, что административное здание, которое в это же время проектировалось для площади имени Ленина^{12} московскими зодчими, было 19-этажным и что, таким образом, архитекторы Ташгипрогора были первыми, кто решился на возведение в Ташкенте столь высокого и технически сложного объекта[399]. Между больничным и лабораторным корпусами располагалась одноэтажная перемычка с конференц-залом, административными и служебными помещениями, необходимыми для приема посетителей и управления комплексом. С северной стороны первого этажа больничного корпуса планировалось разместить вестибюль для посетителей, которые могли бы оставить верхнюю одежду в гардеробе. Через эту транзитную зону предполагалось пропускать гостей приемного отделения, выписывать больных, принимать передачи и осуществлять необходимые коммуникации с медперсоналом. Отдельный вестибюль был запланирован для больничной поликлиники. Он располагался в западной части больничного корпуса и был отделен от основного открытым пространством под поднятым на колонны вторым этажом[400]. В подвале перемычки располагались раздевалки для сотрудников, а под корпусом — технические помещения, например камеры пылеуловителей, мастерские по ремонту медоборудования, столярные мастерские, компрессорная и т. д.[401] В восточной части подвала проектировщики также разместили операционную (видимо, резервную, т. к. основные операционные располагались на верхнем, 11-м, этаже). На втором этаже больничного корпуса располагались реанимационное отделение с шестью палатами на четыре койки[402] и консультативная поликлиника[403]. С 3-го по 7-й этаж предполагалось разместить разноформатные палаты для больных, а также помещения для учебных занятий. В их планировке соблюдалось строгое функциональное зонирование: больничные палаты, студенческие аудитории, комнаты преподавателей, а также столовая располагались на южной стороне коридора, а служебные помещения (санузлы, перевязочные, ординаторские, а также лестничные блоки) — на северной[404]. На 8-м этаже проектировщики поместили лаборатории, на 9-м — рентгеновские и физиотерапевтические отделения, также с четким функциональным зонированием: рентгеновские кабинеты, требовавшие специальной защиты, располагались в восточной части этажа по обе стороны коридора, а кабинеты физиотерапии, электросветолечения, теплолечения, массажа и т. д. — в западной[405]. 10-й этаж был технический, на 11-м с северной стороны размещались семь операционных с необходимыми вспомогательными помещениями: предоперационными, стерилизационными, аппаратными и т. д., а с южной — технические службы, хранилища аппаратуры и комнаты персонала. На последнем, 12-м этаже размещались студенческие аудитории, зоны для отдыха персонала и террасы-аэросолярии[406].

План 4-местных палат. 1965

Макет 4-местных палат. 1965

План 2-го этажа. 1965

План 11-го и 12-го этажей. 1965

План конференц-зала соответствовал духу шестидесятых и состоял из свободно перетекавших друг в друга пространств. Главный вход предполагался с западной стороны, причем круглое фойе второго этажа консолью выступало над свободным пространством полукруглого крыльца. Зайдя внутрь, посетители могли оставить верхнюю одежду в гардеробе, расположенном справа от входа, присесть за столики полукруглого кафе или подняться по изогнутым лестницам наверх[407]. На втором этаже в круговом фойе планировалось поместить выставочный зал музея. Отсюда же осуществлялся вход в конференц-зал, оснащенный киноэкраном, полукруглой сценой с двумя рядами президиума и трибуной, а также партером с полукруглыми рядами на 400 мест. Слева и справа от сцены располагались комнаты, в которых докладчики могли готовиться к лекции. В техническом этаже зала располагалась кинопроекционная и перемоточная комнаты, на третьем этаже — комнаты отдыха переводчиков с доступом в шесть кабин параллельного перевода, сообщающихся с залом[408].

Фасады сооружения решались с применением широкого остекления, но также с учетом особенностей климата и ориентации здания. Так, ленточное остекление главного корпуса на северном фасаде не представляло проблемы, т. к. солнце в эти помещения почти не попадало. Все больничные палаты располагались на южной стороне, с легким разворотом на восток. Архитекторы предусмотрели двухуровневую солнцезащиту. Во-первых, все помещения, выходящие на балконы с этой стороны, обладали как бы скошенными стенами, расположенными под углом к солнцу. Этот прием оставлял меньший доступ солнечным лучам, но при этом свет свободно попадал в палаты. Во-вторых, естественным элементом солнцезащиты выступали консоли балконов. Позволяя проникнуть солнечным лучам в помещения в утреннее и вечернее время (а минимальный период инсоляции был предписан СНиПами), они блокировали нагрев от палящего дневного солнца, что оставалось критически важным в ташкентских условиях. Простыми были и фасады конференц-зала. Наиболее выразительным его элементом была крыша, сферическое перекрытие которой образовывало купол с невысоким подъемом. Простой и одновременно оригинальной была адаптация круглого фасада к движению солнца. Как писал автор, «по наружному кольцу фасада зала предусмотрена выносная солнцезащита с горизонтальными и вертикальными ребрами. Ячейки этой решетки, имеющие благоприятную ориентацию, заполняются майоликовой плиткой, остальные проемы остекляются»[409]. Таким образом, можно констатировать, что, проектируя крупный больничный комплекс в первой половине 1960-х, ташкентские архитекторы стремились найти решения, соответствующие местному климату, т. е. сделать сооружение локально ориентированным, не прибегая при этом к декоративным перекличкам с исторической архитектурой Средней Азии (лишь майолика здесь была вполне уместной отсылкой к локальной архитектурной истории). Упор на функциональность и стремление к созданию современного комплекса, в котором преобладал научный подход к организации лечебного процесса, были наиболее важными приоритетами архитекторов в этот период.

Операционная. Сер. 1970-х

Коридор операционного этажа. Сер. 1970-х

Однако строительство комплекса затягивалось, и уже на рубеже 1960–1970-х годов подходы архитекторов начали меняться. Новая группа рабочих документов, датированная 1970-м годом, демонстрирует более декоративную эстетику. Наиболее ярким ее проявлением стала орнаментальная решетка, ритмическими вертикальными полосами протянутая по всему южному фасаду[410]. Прорисовка решетки вызывала ассоциации с историческими панджарами среднеазиатской архитектуры. Однако переход на другую творческую платформу не был радикальным. В том же 1970 году в проекте появился декоративный элемент, который впоследствии будет реализован: барельеф с двумя кистями рук, поддерживающими сверху и снизу человеческое сердце[411]. Символический характер этого изображения был ближе эстетике 1960-х, нежели наступившему десятилетию. Чуть позже, в 1972 году, когда архитекторы приступили к проектированию малых форм и элементов монументального искусства, амбивалентность их эстетических предрасположенностей проявилась вновь. При проработке мозаичного покрытия декоративного бассейна, находившегося рядом с главным корпусом, Ольга Гаазенкопф предложила условный рисунок на водные темы: с волнами, экзотическими рыбами и осьминогом. Пластически мозаика характеризовалась геометрической разработкой поверхности и монохромными цветовыми пятнами, свойственными графическому мышлению шестидесятников. Иной подход проявился в декоративном панно в виде тондо: на нем был изображен характерный самаркандский пейзаж с мавзолеями Шах-и-Зинда и парой аистов в небе[412]. Эта историческая фигуративная реминисценция свидетельствовала о том, что строгий модернизм 1960-х уже остался в прошлом.

Эскиз покрытия декоративного бассейна во дворе. 1972

Эскиз декоративного панно. 1972

Перемены коснулись и плана больничного корпуса, который был лишен свободной прорисовки первого и двух последних этажей. Архитекторы отказались от солярия с козырьком и предпочли традиционную неэксплуатируемую крышу. При этом планировка и функциональное размещение служб в основном корпусе в целом соответствовали первоначальному проекту. Все семь операционных были размещены на предпоследнем (теперь — девятом) этаже, причем их стеклянные купола обеспечивали возможность наблюдения за операциями из студенческих аудиторий десятого этажа[413].

Эскиз фрагмента южного фасада. 1970

В 1976 году Институт был построен. Количество коек в нем достигло пятисот. Объясняя нововведения, архитектор Ольга Гаазенкопф писала: «Фасад со стороны палат имеет глубокие балконы с солнцезащитными решетками, которые для сохранения цельности и крупномасштабности здания объединены в вертикальные полосы. Для обеспечения оптимальной, южной ориентации палат остекление несколько развернуто относительно плоскости стены и приобрело гофрированную форму, в результате чего тень от решеток, падающая на изломы стеклянных плоскостей и повторяющая их рисунок, создает впечатление ажурности, легкости всего фасада. Торцевой фасад (с улицы Фархадской) — глухой, отделан стеклянной плиткой и в верхней части несет чеканную, выполненную из латуни эмблему, символизирующую сердце, оберегаемое руками хирурга (художник Ю. А. Шилов)»[414].

С конструктивной точки зрения, основной корпус был выполнен в сборном железобетонном каркасе. Выбранный масштаб сетки колонн позволил использовать перекрытия и ограждения заводского изготовления, что выгодно сказалось на стоимости строительства. Система отопления комплекса была комбинированной — воздушной и одновременно радиационной (в проекте 1965 года она предполагалась лучисто-радиационной). По утверждению архитектора, это позволило круглогодично поддерживать оптимальную температуру и влажность воздуха, а также обеспечивать его очистку, что критически важно для хирургических операционных.

Актовый зал на 600 мест. 1977

Через год после введения в строй основного корпуса архитекторы вернулись к проектированию конференц-зала, чье решение изменилось наиболее радикальным образом в сравнении с проработками 1965 года. Оставив круглый план, архитекторы решили отказаться от сферической крыши, сделав акцент на оригинальной пластической композиции, чья разработка, безусловно, стала украшением комплекса. Композиция состояла из треугольных элементов, образующих остроконечные плиссированные арки. В образовавшуюся аркаду был врезан другой ряд треугольников меньшего масштаба, образующих внутриарочные складки. Внешние треугольники были оставлены глухими, а внутренние — полупрозрачными, с орнаментальной панджарой, вступающей в консонанс с солнцезащитными решетками на южном фасаде основного корпуса. Противопоставление двух форм — пластины (главный корпус) и цилиндра (конференц-зал) — с обыгранным в обоих случаях единым орнаментальным мотивом создавало удачную композиционную игру, благодаря которой комплекс приобрел целостность и узнаваемый облик. Удачным было и его цветовое решение. И основной корпус, и конференц-зал решались в белом цвете, а части платформы стилобата, на которые они опирались, были выполнены в темно-терракотовом граните, что придавало композиции ощущение одновременно легкости и устойчивости. Фойе конференц-зала характеризовалось элегантной пластикой и выразительными эффектами, возникавшими при проникновении солнечных лучей сквозь панджару. В его интерьере архитекторы пошли на более серьезные уступки традиции, покрыв большие плоскости ремесленной резьбой по ганчу. Впрочем, подобное решение соответствовало общей смене эстетических предпочтений и было характерно для конца 1970-х годов.

В 1980 году, в год празднования тысячелетнего юбилея Авиценны, комплекс был дополнен еще одним монументальным элементом — памятником среднеазиатскому ученому скульптора Владимира Аксенова (архитектор Сабир Адылов).

Ф. Левинштейн и О. Гаазенкопф. Сер. 1970-х

Комплекс после установки памятника Авиценне. 1984

Современную сохранность комплекса можно считать относительно хорошей. Торцевые стены в 2000-е годы были облицованы алюкобондом, но, по всей вероятности, под ним сохранилась оригинальная поверхность 1976 года. Скульптурная композиция Ю. Шилова была сохранена и установлена на новой фасадной плоскости. В северной части паркового участка Института появились новые корпуса, но они расположены тактично по отношению к историческому зданию и не мешают его восприятию с главных градостроительных осей и в особенности с Фархадской улицы.