АРХИТЕКТОР В. МУРАТОВ
ИНЖЕНЕР Е. ПЛАЦМАН
ПРОСПЕКТ ШАРАФА РАШИДОВА, 77 КОСМОНАВТОВ
Кафе «Голубые купола» стало заметным событием в развороте архитектуры Ташкента от строгого интернационального стиля к включению форм, заимствованных в историческом зодчестве Средней Азии
Кафе «Голубые купола» свидетельствовало: стремление работать с буквально воспроизведенными элементами среднеазиатской традиции во второй половине 1960-х годов было свойственно не только московским архитекторам, стремившимся подчеркнуть необычность Узбекистана, но и их ташкентским коллегам. Под прямым воздействием «Голубых куполов» вскоре появился Выставочный зал Союза художников{23} (1971–1974), а позднее — задуманы купола рынка «Чорсу»{50} (1980–1990), обозначившие, вместе с дворцом «Туркестан»{51} (1968–1992), завершение истории советского модернизма в столице Узбекистана.
История «Голубых куполов» началась в 1968 году, когда институт Ташгипрогор, прорабатывая проект детальной планировки центра Ташкента, предложил разбить бульвар{15}, примыкающий с юга к площади имени Ленина{12}. Главным архитектором бульвара стал Юрий Халдеев, один из авторов проекта центра города. Согласно его решению, за парадной интродукцией со стороны площади имени Ленина и гостиницы «Ташкент» с разных сторон главной аллеи последовательно открывались четыре сада: «японский», «русский», «узбекский» и на южном завершении бульвара — «французский». По воспоминаниям Халдеева, именно он предложил своему коллеге, молодому архитектору Вилю Муратову, недавно вернувшемуся из турне по городам Западной Европы, подумать о возведении на бульваре небольшого живописного кафе. Разместили его между «японским», «русским» и «узбекским» садами, причем последний непосредственно примыкал не к «Голубым куполам», а к расположенной рядом чайхане (архитектор Л. Дзимас, 1970). Таким образом, контекст бульвара делал среднеазиатские коннотации кафе необязательными. Более того, именно в момент начала проектирования «Правда Востока» опубликовала программную статью ведущих ученых и деятелей культуры Узбекистана, которые, требуя от зодчих сооружений, достойных «неповторимого Ташкента», тем не менее подчеркивали: «[Мы] не призываем вернуться к историческим стилям — античному ордеру или восточным куполам и минаретам»[235]. Тем не менее Муратов пошел наперекор рекомендациям и предпочел именно образ куполов, непосредственно ассоциирующихся с исторической архитектурой Узбекистана.
Кафе было рассчитано на 150 посадочных мест. Пространства зимнего и летнего залов со свободной асимметричной планировкой были расположены на двух уровнях и перетекали друг в друга с вертикальным смещением на три лестничные ступени. План включал несколько зон: с восточной стороны — вестибюль с гардеробом, зимний зал с буфетом, летний зал на террасах под куполами и рабочее пространство, расположенное в западной части и в подвале.
В. Муратов. Эскиз плана. 1969
В. Муратов. Эскизы фасадных решений. 1969
В первых эскизах Муратов попытался обыграть две модульные формы — купольную и пирамидальную, но быстро отверг пирамидальные ячейки и приступил к детализации идеи с куполами. Разбив план здания на квадраты, он попробовал вписать в каждый из них по куполу. Это решение напоминало павильон Ирана на Экспо-67, где равномасштабные купола служили главным декоративным элементом интерьера. Поскольку результат выглядел монотонным, архитектор в нескольких местах объединил четыре квадрата в один, расположив над ним купол большего размера. Эта разномасштабность куполов походила на традиционные торговые сооружения Бухары, чьи своды и купола располагались на разных уровнях и имели разный размер, но в цветовом отношении Муратов ориентировался на мозаичную бирюзу, характерную для куполов Самарканда. Первоначальные прорисовки вскоре уточнились. Архитектор сохранил шесть больших куполов, три средних и три маленьких купола, поднятые на конусовидные возвышения и увенчивающие композицию. Купола образовывали ритмические группы, живописно сочетавшиеся друг с другом. Объединяющим элементом композиции служил модернистский карниз, сохранивший модульность благодаря полуциркульным выступающим элементам. Модернистскими параллелепипедами характеризовался и нижний водно-террасный пояс. Ячеистый карниз отличался от темных рифленых террас не только по цвету, но и по текстуре. Характерной частью внешнего облика здания стали бассейны, разбитые со стороны главной аллеи бульвара. Отражаясь в водной глади, кафе сближалось с образом традиционных узбекских чайхан, возводившихся рядом с речной прохладой, в тени окружавших их деревьев.
В. Муратов. Эскиз восточного фасада кафе. 1969
Профиль куполов основывался на геометрии традиционных среднеазиатских куполов, подразумевающей сопряжение двух циркульных кривых. Знания традиционной геометрии «исламских» арок и куполов Виль Муратов, по его словам[236], почерпнул из работ своего старшего коллеги Митхата Булатова, увлекавшегося изучением геометрических правил построения форм исторической архитектуры Средней Азии[237].
План кафе. 1969
Помимо бетона и штукатурки, материалами для здания послужили различные сорта мрамора и керамическая плитка. В углублениях внутренних куполов была нанесена резьба по ганчу, выполненная под руководством народного мастера Махмуда Усманова. Помимо этого, в интерьеры были включены предметы традиционного прикладного искусства: резьба по дереву, чеканка по меди[238]. В рифленые ограждения террас с внешней стороны были привнесены круглые медальоны с характерными для узорчатых украшений традиционных самаркандских дувалов[239] из пахсы[240].
Кафе «Голубые купола». 1970
Кафе было открыто в 1970 году: бульвар, как и Музей Ленина{14}, считались «юбилейными объектами», чья инаугурация приурочивалась к 100-летней годовщине со дня рождения основателя СССР. Фасад Музея Ленина также был отмечен обыгрыванием исторически маркированных деталей, таких как узор солнцезащитной решетки-панджары и деревянные двери, покрытые резным орнаментом. Авторы обоих объектов сразу были удостоены Государственной премии УзССР имени Хамзы, но им был уготован разный прием в среде ташкентских архитекторов. Что касается Музея, профессиональная пресса и архитектурный цех, отметив несколько недостатков, в целом приняли новое сооружение как удачное[241]. Восприятие «Голубых куполов» было гораздо более неоднозначным.
Кафе в интерьере иранского павильона на «Экспо-67». 1967
В июльском номере «Строительства и архитектуры Узбекистана» 1971 года Валентина Манакова, преподаватель кафедры истории архитектуры Архитектурного факультета ТашПИ, констатировала эклектичность внешнего облика кафе: «В небольшом по объему здании использовано много приемов и средств. Смешение разнообразных форм привело к эклектике. […] Как видно, автору хотелось соединением разноречивых форм добиться остроты композиционного эффекта, древние формы осовременить, возродить, а в современность привнести национальный колорит. Но этого не получилось»[242]. Конкретизируя свои претензии, критик писала: «Купола, в древности вызванные конструктивной необходимостью и подготовленные всем строем подкупольной системы, будучи выполненными из железобетона на плоской основе, выглядят фальшиво. Сочетаясь с ультрасовременным карнизом и стойками, они воспринимаются как чужеродные формы разных эпох, несогласуемые в едином ансамбле. Купола и стойки на фасаде, сведенные к единому ритму, разворачиваясь в перспективе, выявляют композиционную перегрузку»[243]. Аргументы исследовательницы не выглядели бесспорными. Так, согласно Манаковой, «надуманность сквозит буквально во всем: в решении плана, фасада, формах, нарушая функциональную логику. […] Терраса павильона, приподнятая над бассейном, отделена от него высоким барьером, что по существу сводит на нет пространственную связь с природой»[244]. На самом деле, барьер террасы вовсе не блокировал живописные виды на парковую зелень и тропинки. Слегка ограничивая просматриваемость дальних столиков летнего зала со стороны главной аллеи бульвара, он лишь обеспечивал больший уют посетителям кафе, предпочитавшим остаться на воздухе. Изолированным от паркового окружения был лишь рабочий дворик с западной стороны, но на функциональную особенность этого пространства критик внимания не обратила. В целом рецензия Манаковой в ее избыточной критичности была нехарактерной для журнала «Строительство и архитектура Узбекистана», что свидетельствовало как минимум о частичном профессиональном консенсусе, выраженном в тексте.
Вид на западный фасад. 1970-е
Вид на кафе из «Японского сада». Нач. 1970-х
Северный фасад (деталь). Нач. 1970-х
Cходные мнения высказывали и другие критики. Так, молодые искусствоведы Ш. Шаякубов и С. Немцович писали: «Еще менее удачным сооружением, на наш взгляд, является кафе „Голубые купола“ […] Здесь применен вполне современный принцип „общепита“ с привнесением ложно-восточной экзотики, т. е. в данном случае не переработаны новаторские принципы национальной архитектуры, хотя и была сделана заявка на решение этого кафе в национальном стиле. […] Они [купола. — Б. Ч.] не только не служат какой-то необходимой цели, как, скажем, купола в медресе или в мечети, где они создают своими объемами сказочно-богатое пространство или гордо парят над местностью, как, скажем, в Гур-Эмире, а просто являются случайным непропорциональным элементом, что создает впечатление их неуместности и ненужности»[245]. Молодых поддержал известный историк искусства Лазарь Ремпель: «Не купола и арабески, не украшения создают преемственность форм. Она — в стоечно-балочных конструкциях и объемных решениях пространства и массы, в логике инженерной мысли старых зодчих — благородстве силуэта зданий и сгармонированности целого»[246].
Восточный фасад (деталь). Нач. 1970-х
Вход в открытую часть кафе (деталь). Нач. 1970-х
Это глухое неприятие заставляет задаться вопросом, каким образом сооружение прошло сито градостроительных советов и было допущено к строительству. Очевидно, что, помимо критиков, у здания существовала и определенная группа поддержки — без этого оно не могло появиться на свет. Могу также предположить, что, несмотря на обязывающее месторасположение на центральном бульваре, объект был слишком невелик по объему и рассматривался скорее как малая форма павильонного типа, нежели как «серьезное сооружение».
Входная часть (деталь). Нач. 1970-х
Открытая часть кафе (деталь). Нач. 1970-х
Такое восприятие делается более понятным на фоне общесоюзного контекста. Изучая культурный мир советского человека 1960-х годов, Петр Вайль и Александр Генис подчеркивали совмещение «интернационализма, партийности, и почвенничества». По их словам, «типичный лирик этой эпохи складывал в романтический рюкзак „и Моцарта, и стынь есенинских берез“»[247]. Места уединения и отдыха становились пространством, стимулирующим проявления почвенничества. Чуть позже украинский исследователь Валерий Уренев констатировал, что сам жанр кафе предрасполагал к отходу от строгого модернизма: «На архитектуру предприятий общественного питания и их объемно-планировочные решения влияют национальные традиции, развитие национальных кухонь с обслуживанием различного контингента населения. Сегодня в населенных пунктах, в местах отдыха, на курортах, автомагистралях и туристских маршрутах можно встретить ресторан в виде хижины, трактира, чайханы, избы, деревенской хаты, мельницы, старого монастыря и т. п.»[248] Украинский пример здесь особенно показателен, т. к. в отличие от республик Средней Азии и Кавказа, основной массив работ украинских зодчих вплоть до середины 1980-х годов был связан с идеями международной модернистской архитектуры, а любые ассоциации с национальной культурой жестко пресекались партийным руководством республики и СССР. Тем не менее со второй половины 1960-х годов в Украине также возникла мода на парковые кафе и рестораны в «народном стиле» украинской корчмы. Достаточно упомянуть построенные в 1967 году рестораны «Верховина», «Витряк», «Наталка» и «Млын», причем последний первоначально был местом эксклюзивного отдыха партийной элиты Киева.
Эту особенность стали осознавать и в Узбекистане. Например, архитектор-исследователь Митхат Булатов и историк архитектуры Лия Маньковская писали: «В 60-е годы всей мировой архитектуры коснулась новая волна романтизации традиции. Это явилось, с одной стороны, реакцией на космополитическое „бесстилие“, а с другой — стимулировалось новым явлением — индустрией туризма. Она нашла отражение и в архитектуре республик юга страны — ресторана „Аул“ на горе в Алма-Ате, кафе „Рохат“ в Душанбе, паркового павильона „Голубые купола“ и национальной чайханы на бульваре имени Ленина в Ташкенте. Это явление нового приобщения к художественной стороне наследия идет все-таки по пути стилизации национальных форм и декора»[249]. Подобное легитимирующее восприятие постепенно становилось всеобщим. Так, известные историки архитектуры Тулкиной Кадырова и Иосиф Ноткин, писали, что «здесь уместна архитектура „аттракционов“ и „экзот“, и от „голубых куполов“ можно ожидать лишь определенной изобретательности, но ни в коей мере серьезного сравнения с прототипами — образцами узбекского народного зодчества. Наоборот, в зданиях, не щеголяющих атрибутами местного зодчества (арками, куполами, голубой майоликой), иногда проявляется самобытность, та современная и традиционная ценность, которую важно вовремя заметить и поддержать»[250].
Интерьер кафе. Сер. 1970-х
После легитимации сооружения критики стали представлять его как одну из возможных форм освоения наследия уже без отсылок к парковой специфике. Так, директор института ТашНИиПИгенплана Фархад Турсунов, говоря об архитектуре начала 1970-х, писал: «В застройке современного центра Ташкента можно видеть и другие положительные примеры. Отдельные здания (кафе „Голубые купола“, чайхана „Самарканд-Дарбаза“, выставочный зал художников) не лишены черт стилизаторства, но уже свидетельствуют о более глубоком осмыслении вопросов освоения наследия и национального своеобразия в архитектуре»[251]. XXI век с его эклектикой привнес в восприятие «Голубых куполов» новые оттенки: то, что раньше называли китчем, стало восприниматься как образец национального стиля и иконический образ советского Ташкента. «С одряхлением поверхностно понятого современного стиля, — писал историк среднеазиатской архитектуры Шукур Аскаров, — на сцену неизбежно выходили традиционные типы зданий, и самые общие черты их регионального стиля были призваны отразить конкретику национального. Яркой образностью прославились три столичных здания, вызвавшие много споров. На фоне стандартизированной и становившейся безликой архитектуры кафе „Голубые купола“ отличилось оригинально разработанной модульностью и ордером из колонн, балок и куполов»[252]. В воспоминаниях Юрия Мирошниченко, написанных уже в начале 2020-х годов, «Голубые купола» названы «звездным объектом» и «символом Ташкента»[253].