АРХИТЕКТОРЫ Ю. ХАЛДЕЕВ (ГАП), Т. ПЕРШИНА, О. ВАРАКСИНА, Л. ДЗИМАС
ИНЖЕНЕР Е. ГОФМАН
ИНЖЕНЕР-ОЗЕЛЕНИТЕЛЬ Н. САФРОНОВА
БУЛЬВАР «ГОЛУБЫЕ КУПОЛА»
КОСМОНАВТОВ
Бульвар имени Ленина задумывался как ландшафтная метафора современного интернационального имиджа Ташкента, который в 1960-е годы преуспел в организации крупных международных политических и культурных форумов
Бульвар имени Ленина в завершающей стадии строительства. 1970
БУЛЬВАР-ЭСПЛАНАДА?
Бульвар имени Ленина вовсе не походил на озелененные европейские бульвары — широкие улицы, прогулочная полоса которых либо разделяла проезжую часть, либо, напротив, окаймляла дорогу для движения экипажей, а затем автомобилей. Он действительно располагался между двух улиц[220], но расстояние между ними было равно ширине большого городского квартала, на котором, в частности, располагалась крупнейшая в городе гостиница «Ташкент». Собственная ширина «бульвара» превышала 100 м, а расстояние между фланкирующими его 9-этажными зданиями было больше 200 м. К тому же подобных модернистских бульваров с тщательной пейзажной разработкой и малыми архитектурными формами, богатыми символическими ассоциациями в СССР было немного, и у каждого была слишком индивидуальная история. Так, Кольцевой бульвар в Ереване был намечен Александром Таманяном в другую историческую эпоху, задолго до 1960-х, и затем застраивался частями, по проектам разных авторов. Получается, если принять предложенный авторами термин, у главного бульвара столицы Узбекистана практически не было прототипов.
Однако советские градостроители 1960–1970-х годов широко пользовались другим термином — эспланада. Слово было модным и звучным, однако его смысл при перенесении в русский язык серьезно изменился. Исторический термин XV века — esplanade (фр.) — означал широко открытое пространство перед крепостными укреплениями. На эспланаде выравнивали рельеф и вырубали все деревья, чтобы сделать армии противника уязвимыми для наблюдения и артиллерийского поражения. С тех пор в разных странах термин приобрел совершенно несходные значения. Во многих приморских городах Америки и Европы эспланадами называли прогулочные набережные, что делало их синонимами французских «променадов». В других случаях эспланады оставались открытыми пространствами для городского досуга при крупном здании и ансамбле. В советской практике 1960–1970-х годов эспланады стали эквивалентом широких пешеходных или парковых общественных пространств, создаваемых для прогулок в тени деревьев. Их проектировали во множестве новых и исторических городов: в Тольятти, Ижевске, Перми, новосибирском Академгородке, Ульяновске, Ашхабаде, Алма-Ате, Таллине, на Васильевском острове Ленинграда и, конечно, в Ташкенте[221].
Именно звучное иностранное слово эспланада помогло бригаде Ташгипрогора победить в конкурсе 1964 года на центр Ташкента. По условиям конкурса всем бригадам следовало сосредоточиться на объединении исторических ядер «старого» и «нового» города. Предложив соединить их озелененной прогулочной осью, то есть эспланадой, ташкентский коллектив выиграл конкурс. Однако магия термина и притягательное макетное решение оказались обманчивыми, так как обустройство гигантского пространства четырехкилометровой эспланады (такова же длина Центрального парка Нью-Йорка) оказалось неподъемным для бюджета республики. В восточной части эспланады архитекторы хотели разбить «Бульвар Карла Маркса»[222], однако дело ограничилось лишь аллеей, на которой рядом с деревьями поставили ряд скамеек. Еще более заброшенными выглядели фрагменты создававшейся эспланады по правому берегу канала Анхор, где раньше располагались махалли «Старого города». Таким образом, к моменту распада СССР, через 27 лет после принятия генплана центра, на оси между Сквером революции и площадью Чорсу существовали лишь несколько озелененных фрагментов общей длиной до одного километра, и их благоустройство было минимальным, если не отсутствовало вовсе.
Вид на северо-восточную часть бульвара. 1970
Участок бульвара, прилегающий к кафе «Голубые купола». Нач. 1970-х
Между тем перпендикулярная пешеходная ось, ведущая с севера Ташкента на юг, активно развивалась и привлекала горожан. В основном она проходила по набережной Анхора, разнообразно аранжированной ландшафтно-парковыми приемами на участке от здания ЦК КП Узбекистана{3} до улицы Навои, а впоследствии — до набережной у Музея дружбы народов{32}. Наряду с набережной был разработан и бульвар, который фактически являлся альтернативной городской эспланадой, значительно меньшей по размерам и потому не оставшейся абстрактным макетным мечтанием. СССР имел плановую экономику, но, чтобы реализоваться, планы должны были быть конкретными и иметь ограниченную временную перспективу.
«ДУХ ТАШКЕНТА»
Термин «дух Ташкента» вошел в городской лексикон после международной конференции писателей стран Азии и Африки, состоявшейся в Ташкенте в 1958 году. В шестидесятые годы в его вариациях стала ощутимее звучать тема «дружбы народов», усилившаяся после подписания «Ташкентской декларации», которая стала этапом послевоенной нормализации отношений между Индией и Пакистаном. На протяжении всех 1960-х годов в Ташкенте проводили разнообразные международные конференции, симпозиумы и встречи представителей «развивающихся стран»: витринная роль в глазах стран незападного мира, уготованная столице Узбекистана, становилась все более зримой. И конечно, образ города как места «братской взаимопомощи советских народов» стал особенно популярным в ходе строительства, развернутого при содействии других советских республик после Ташкентского землетрясения (1966). В 1968 году, когда архитекторы приступили к разработке бульвара-эспланады, в Ташкенте прошли международный симпозиум писателей пяти континентов «Литература и современный мир» и международный кинофестиваль стран Азии и Африки, ставший затем традиционным и в определенный период — крупнейшим кинофорумом стран незападного мира. Все это усиливало значение Ташкента как перекрестка культур: как бы перерастая свой статус крупнейшего города Средней Азии, он претендовал на роль влиятельного международного центра. Перед архитекторами была поставлена политическая задача: отразить в концепции бульвара новый образ города. На одном полюсе вытянутого озелененного пространства они должны были расположить «монумент в честь пятидесятилетия Советского государства», а в самой высокой его точке — «монумент мира и дружбы»[223]. Последнее задание вскоре было уточнено: монумент «Ташкент — город мира» власти решили посвятить роли столицы Узбекистана в организации международных форумов науки и культуры[224]. Однако до проектирования фигуративных памятников или символических стел дело не дошло — проект бульвара отразил мультикультурную тему менее плакатным образом.
ПРОЕКТ
Юрий Халдеев предложил разместить на главной оси бульвара-эспланады несколько садов, стилизованных под разные парковые традиции. За парадной «увертюрой» со стороны площади Ленина{12} и гостиницы «Ташкент» с разных сторон главной аллеи последовательно открывались нанизанные на нее четыре сада: «японский», «русский», «узбекский» и на южном завершении бульвара — «французский». Видимо, на случай, если идея монумента приняла бы конкретные очертания, авторы оставили пустым просторное каре во вводной части площади, которое напоминало открытые пространства исторических эспланад. Благодаря ему при взгляде на бульвар со стороны гостиницы «Ташкент» и площади Ленина горожане видели не стену парка, высаженного по периметру квартала, а разнообразные перспективы, отрывавшиеся одна за другой. Органичность этому замыслу придало и то, что при воплощении он постоянно корректировался и строгий ритм предусмотренных для зелени площадок прерывался нерегулярными вставками там, где можно было сохранить ценные старые деревья, придававшие бульвару более живописный исторический характер.
План бульвара. 1969
Скорее всего, идея создания парка была навеяна чтением текста «Садово-парковое искусство Средней Азии в эпоху Тимура и Тимуридов» Галины Пугаченковой, известной и популярной среди архитекторов Ташкента узбекской ученой. Именно она, изучив многочисленные источники, описала пространственную структуру парков эпохи тимуридов, разбитых вокруг обширной аллеи, называемой хиабаном, «с четкой системой осевого построения»[225]. «Хиабан, — писала Пугаченкова, — обычно обсаживали в один и в два ряда деревьями, среди которых располагались различные архитектурные сооружения — киоски, чайханы и др. Он играл роль большого общественного бульвара, куда приходили в праздники и по вечерам»[226]. Тот же принцип характеризовал проект бульвара имени Ленина. Открытое каре с площадкой для неустановленного монумента вело к главной аллее, перекрытой высокими металлическими перголами. К ней примыкали свободно прорисованные парковые дорожки, а также мощенные поперечные тротуары. Виды раскрывались постепенно: сначала внимание пешехода приковывал «Японский сад» с кафе «Голубые купола»{16} на заднем плане справа, затем слева возникал «Русский сад», далее — «Узбекский сад» с поставленной рядом с ним традиционной чайханой (архитектор Л. Дзимас), а в конце аллеи — «французский сад», с коротко постриженными кустами и газоном.
Японский сад. 1970-е
Вероятно, «Японский сад» был наиболее вольной стилизацией: его открывали «японские» ворота, сделанные из рифленого бетонного монолита, с проходом в имитированный «природный» уголок, где пешехода встречали «горы, камни, гроты, гравий, песок, тихая и падающая вода с карликовыми посадками»[227]. Помимо этого, на бульваре были разбиты детский городок с «крепостью», катальной горкой и другими архитектурными аттракционами. Пресса отнеслась к идее положительно. Журналистка «Правды Востока» предвкушала: «Экзотичный японский сад, что расположится на холмах, отличается оригинальностью планировки, которая подчеркнет естественность и непринужденность ландшафта. Нагромождения из камней в виде скал и холмиков, ручейки между ними с каймой из желтого песка, такие породы деревьев, как айлант, катальпа, софора, айва, сосна горная, вьющийся кустарник, — все это придаст схожесть с природой Японии»[228]. Однако, если японским садоводам действительно приходилось привносить гармонию в естественный ландшафт, на плоском рельефе бульвара имени Ленина живописные нагромождения пришлось создавать искусственно — в этом задумка архитекторов больше напоминала веселые фантазии Лас-Вегаса, чем располагающие к духовным практикам сады Киото.
Японский сад, план. 1969
Узбекский сад, план. 1969
Русский сад, план. 1969
Французский сад, план. 1969
«Русский сад» характеризовался свободной планировкой вокруг небольшого пруда, а «узбекский» был разделен на четыре традиционные части (чар-баги), каждая из которых включала регулярный водоем с проточной водой. Роль «узбекского сада» в пространстве бульвара была ключевой, поскольку он представал в «родном» ландшафте и культурном контексте. Однако и здесь архитекторы руководствовались не визуальными впечатлениями от садов «Старого города», а книжными описаниями «идеального исламского сада», восходящего ко времени Тимура и тимуридов. Согласно экспликации на эскизе «Узбекского сада», он состоял из декоративных (чинары, тополи, ивы, девичий виноград) и плодовых растений (персиковых, яблонь, груш и т. д.), при этом цветение разных пород должно было создавать впечатление цветущего сада на протяжении всего зеленого сезона, а в целом цветы вместе с водоемами, навесами и керамическими вазами — рождать «образ полихромной миниатюры»[229]. Сходные описания тимуридских чар-багов давала и Галина Пугаченкова: «Специфичным для садов Средней Азии …является именно сочетание декоративных и плодовых деревьев […] Здесь проводили время не менее охотно, чем под кроной чинаров или карагачей. Тема пикника на садовой лужайке, обсаженной плодовыми деревьями, обычна для миниатюр XV–XVI вв.»[230].
Хотя СССР стабильно выделял в особую категорию отношения с Францией, воспринимавшейся наиболее дружественной страной в ряду крупных государств Запада, выбор «французского сада» был, скорее всего, не политическим, а визуальным. Регулярная стрижка низкорослых кустарников давала возможность создать на южном завершении бульвара такую же множественность открывающихся перспектив, как и на северном. Для советских людей этот выбор был более привычным в сравнении с японской экзотикой. Как писала «Правда Востока», «французский сад напомнит нам Петродворец в миниатюре»[231]. Парадоксальным образом этот «французский сад», напоминавший горожанам о парках Петербурга, оказывался логическим окончанием аллеи, навеянной описаниями тимуридского хиабана.
ЛАКУНЫ МОДЕРНИЗМА
Разрабатывая бульвар, бригада Халдеева отчетливо сделала ставку на игру с историческими формами, и этот прием сегодня трудно квалифицировать иначе как постмодернистский — с двумя, впрочем, существенными, поправками. Во-первых, образцовому постмодернизму в архитектуре всегда была свойственна ирония, а использование исторических элементов в постмодернистских рамках приобретало характер символической эквилибристики. В Ташкенте задача была не иронической, а идеологической. Пользуясь ландшафтными средствами, урбанистам следовало создать образ открытого мультикультурного города, и, лишь дистанцируясь от контекста конца 1960-х годов, можно постфактум углядеть постмодернистские смыслы в размещении японских ворот, самаркандских куполов, белых берез и французских аллей на одном городском пятачке. Во-вторых, одной из главных претензий в адрес модернистов со стороны последующих поколений было безразличие «абстрактных» модернистских форм к историческим архитектурным контекстам. Авторов ташкентского Бульвара в этом обвинить, казалось, было нельзя, но необходимо осознавать, что появление на нем японского, узбекского, русского и французского садов увязывалось не с пространственным историческим контекстом (для создания бульвара были снесены кварталы одноэтажной застройки конца XIX — первой половины ХХ века), а с условным образом Ташкента, одного из самых полиэтничных мегаполисов СССР.
Ле Корбюзье. Зеленый город (иллюстрация к лекции). 1930
Появление «постмодернистского» бульвара в книге о модернистской архитектуре неслучайно еще по одной причине. Ни отцы-основатели современной архитектуры, ни их последователи в 1950–1960-е годы не предложили собственно модернистского подхода к ландшафту[232]. В темах, изучаемых в учебных мастерских Баухауса, не было ландшафтного дизайна, как не было его и во Вхутемасе. Само отношение пионеров новой архитектуры к природе было противоречивым. С одной стороны, ее следовало покорить и преодолеть, с другой — вернуть себе или хотя бы приспособить. Полным отсутствием зелени характеризовались городские ландшафты Людвига Гильберзаймера. В проектах Баухауса деревья и газоны присутствовали лишь для масштаба или для обрамления строений. Зелень на эскизах Ле Корбюзье означала «просто природу»: отчужденная от человека городами «железного» XIX века, она окружала его «жилые единицы» и возвращалась на террасы его проектов. Еще более абстрактным естественным массивом, «озелененной территорией», возникала природа в замыслах советских архитекторов 1920–1930-х годов. Мечта «у тихой речки отдохнуть» стала олицетворением мещанства, а главная черта исторических парков — «живописность» — почти ушла из лексикона архитекторов, за исключением тех случаев, когда она могла стать инструментом перевоспитания масс. Из классиков модернизма, пожалуй, лишь Мис ван дер Роэ в сотрудничестве с ландшафтным архитектором Альфредом Колдуэллом, а также Оскар Нимейер в союзе с Роберту Бурле Марксом концептуально работали над озеленением как составной частью своих проектов, однако их подходы были совершенно различными и из них невозможно дедуцировать «модернистский ландшафт» как таковой.
В отсутствие подсказок со стороны ташкентские архитекторы были вольны экспериментировать с зелеными насаждениями по собственному усмотрению, тем более что сталинские десятилетия сняли табу с «живописности». Большинство ташкентских парков и садов было разбито в царскую и сталинскую эпоху. Концептуально они основывались скорее на идее живописного английского парка, но функционально преследовали совершенно иную цель — создание максимально эффективного зеленого укрытия от солнца — и потому на английские парки похожи не были. В целом ландшафтники последних советских десятилетий продолжали эту линию, но с меньшим энтузиазмом. Архитекторы были вынуждены констатировать: «Вопросы благоустройства парковых территорий решаются весьма примитивно […], отсутствуют оригинальные пейзажные и ландшафтные композиции. В основном применяются типовые линейные посадки вдоль аллей и рядовые посадки на озелененных площадях»[233]. Они также осознавали, что сам тип традиционного парка должен поменяться: «Набор типовых парковых функций, затянувшийся с 30-х годов, зрительско-читательско-лекционно-эстрадного характера с убогим набором развлекательных аттракционов давно уже не отвечает запросам ушедшей вперед жизни. За 60 лет все стали грамотными, в меру культурными, выписывают массу газет и журналов, ежедневно смотрят телек, и примитивным действом их в парк не заманишь»[234]. Альтернативой старому «парку развлечений» зодчие называли парк активного отдыха и физической культуры, однако до практической реализации нового концепта дело не дошло.
Макет детской площадки. 1969
М. Булатов и Л. Караш у макета парка «Комсомольское озеро». 1950
Тем временем архитекторы Ташкента продолжали искать зелень, подходящую для модернистских форм. Некоторые архитекторы оказались чувствительными к подсказкам природы. Завершая строительство Панорамного кинотеатра{2}, Серго Сутягин заметил пластичный тутовник и сохранил его на площади со стороны улицы Навои. Став «звездой» фотоснимков 1960-х, дерево перекочевало и в другие места, хотя перед Дворцом искусств его в конечном счете срубили. Успех был, в частности, развит на бульваре имени Ленина: здесь ландшафтники смогли сохранить гораздо более объемный и возрастной тутовник, специально обыграв его местоположение на входе в «зону садов». Архитектор Рафаэль Хайрутдинов привлек Нину Сафронову для разработки озеленения вокруг выставочного зала Союза художников{23} — и у главного озеленителя Бульвара вновь получилось создать уместное и выразительное ландшафтное произведение. Запоминающимися у ландшафтных архитекторов получились парковые зоны, включившие набережные Анхора рядом со зданиями ЦК{3} и Музея дружбы народов{32}. Однако такие опыты оставались единичными — в эпоху массового индустриального строительства прихотливые парковые комплексы, требующие тщательного ухода, оставались неприемлемой роскошью.
Л. Дзимас. Чайхана на бульваре имени Ленина. 1970-е
ПОСЛЕ СТРОИТЕЛЬСТВА
К апрелю 1970-го года сооружение бульвара было завершено. В течение 1970–1980-х годов на южном завершении бульвара планировалось построить различные общественные сооружения, но ни одно из предложений не было реализовано. В перспективе архитекторы предусматривали переброску бульвара-эспланады через южную границу к следующему кварталу, где планировали возвести какой-нибудь крупный объект общественно-культурного назначения типа «Дома ученых» — однако до рабочего проектирования дело так и не дошло, а возведенная кустарным способом в середине 1980-х годов детская площадка, окруженная интенсивно используемыми проспектами, оставалась загазованной, труднодоступной и потенциально опасной для детей.
В настоящее время бульвар приобрел характер парка, так как проезжая часть улицы Ленина (Буюк Турон) с проходившей по ней линией троллейбуса была засыпана в начале 2000-х годов и приквартальная зелень микрорайона Ц-7{9} слилась с эспланадой. Помимо этого, здесь появились несколько новых коммерческих построек, а многие элементы исторического благоустройства были утрачены (как, например, бетонные ворота «Японского сада», которые были сначала снесены, а затем заменены грубой подделкой). Тем не менее бывшая городская эспланада остается чрезвычайно популярной в городе. Когда в начале 2020-х годов мэрия выступила с инициативой использовать входное пространство бульвара для установки «Стелы 30-летия Узбекистана», горожане проявили редкую для Ташкента сплоченность и коллективными действиями побудили руководство города и республики к переносу памятника в другое место.