АРХИТЕКТОРЫ Е. РОЗАНОВ (ГАП), Б. МЕЗЕНЦЕВ, Б. ЗАРИЦКИЙ, В. ШЕСТОПАЛОВ, А. ЯКУШЕВ, Л. АДАМОВ
ИНЖЕНЕРЫ В. КРИЧЕВСКИЙ (ГИП), Т. МЕЛИК-АРАКЕЛЯН, Н. НИКИТИН, Ю. КОЗЕЛ, А. КОЛОТИЕВ, З. МУФТАХОВ[185]
ПЛОЩАДЬ МУСТАКИЛЛИК. ПЛОЩАДЬ МУСТАКИЛЛИК
Проектирование и строительство административного комплекса на главной площади Ташкента стало узловым эпизодом, повлиявшим на развитие современной архитектуры в Ташкенте
Здание министерств (в центре). 1972
В историю площади вплетен целый клубок сюжетов. Отдельная тема — эволюция этого пространства, проходившая при строительстве новых сооружений и разрушении старых. За полтора столетия этот участок стал предметом семи преобразований — от возведения на еще безлюдном левом берегу Анхора так называемого Белого дома, ставшего резиденцией генерал-губернатора Туркестана, до строительства здания Сената Узбекистана в 2000-е годы. Другой сюжет связан с привлечением к проектированию наиболее ответственных объектов Ташкента московских зодчих и последствиями этого решения для архитектурного процесса. Третий сюжет включает многочисленные попытки завершения ансамбля площади зданием Верховного совета УзССР, оставшиеся нереализованными. Четвертый — неожиданное возведение на не предусмотренном для того месте нового памятника Ленину (1974), резко изменившего градостроительную ситуацию, а также усилия ташкентских архитекторов, направленные на переработку разбалансированной композиции административного комплекса, которые также не увенчались успехом.
МОСКВА — ТАШКЕНТ: ПРЕДЫСТОРИЯ СОТРУДНИЧЕСТВА-СОПЕРНИЧЕСТВА
Хотя в прошлом Ташкенту пытались предложить свои идеи выдающиеся российские зодчие, такие как Константин Мельников или Александр Гегелло, до проектирования ими правительственных зданий дело не доходило. Правда, Алексей Щусев, чуть было не ставший автором Дома правительства Узбекистана в Самарканде (1930), построил в Ташкенте Театр оперы и балета имени Навои. Это сооружение долгое время оставалось единственным масштабным зданием Ташкента, выстроенным москвичом, и, подобно Большому театру в Москве, время от времени выполняло функции «учреждения власти». С момента завершения строительства (1947) здесь проходили партийные съезды и другие важнейшие общественные события, а сам театр являлся главной витриной культурных процессов, разворачивавшихся в республике. Между тем все главные административные сооружения Ташкента сталинских лет — такие как Дом правительства (1931), Облисполком (1940) и зал заседаний Верховного совета (1940) — строились по проектам харьковчанина Стефана Полупанова, который, переехав в Ташкент, со временем стал знатоком местной архитектурной традиции. Несколько архитектурных бригад из центра страны приняли участие в конкурсе на реконструкцию главной площади Ташкента в 1947 году, но победил в нем коллектив ташкентцев, и вопрос, казалось, был на этом закрыт. Вскоре, однако, грянула хрущевская реформа, и градостроительные планы пришлось составлять заново. Хотя оттепель в большинстве союзных республик была отмечена усилением роли локальных архитектурных школ и их стремлением предопределять облик своих столиц, в Ташкенте случилось обратное: московским проектировщикам удалось сначала вклиниться в проектирование главной городской площади, а затем перехватить у ташкентцев этот престижнейший правительственный заказ.
ДВА КОНКУРСА 1964 ГОДА
К 1964 году новое послевоенное поколение ташкентских зодчих осуществило несколько масштабных построек в строгом модернистском духе. Одними из первых в СССР они выстроили два масштабных универсальных магазина нового типа — ЦУМ{5} и торговый центр «Чиланзар»{4}, не говоря о здании ЦК КП Узбекистана{3} и Дворце искусств{2}. Все эти сооружения стали общесоюзными архитектурными «хитами», продемонстрировав способность ташкентских проектных институтов самостоятельно решать все задачи городского строительства.
Подготовительные варианты конкурсного проекта на центр Ташкента команды Ташгипрогора
Однако у Госстроя СССР было другое мнение. В ноябре 1963 года он инициировал закрытый конкурс на центр Ташкента, к участию в котором были приглашены объединенная команда московских институтов ЦНИИПградостроительства и ЦНИИЭП зрелищных зданий и спортивных сооружений, Московский архитектурный институт, Бакгипрогор из Баку и Ташгипрогор[186]. Программой конкурса предопределялась доминирующая роль площади имени Ленина, на которой предназначалось разместить два здания: «Среднеазиатского совнархоза» (в будущем — Совет министров) и «здания государственных комитетов»[187] (в будущем — здание министерств). Также программа предопределяла необходимость «объединить „старую“ и „новую“ части города в единый градостроительный комплекс»[188]. Несмотря на то что из 12 членов жюри лишь четверо представляли Ташкент, в конкурсе, завершившемся в 1964 году, победил коллектив Ташгипрогора: Леон Адамов, Рустам Валиев, Нузет Заидов, Виль Муратов, Эдуард Фахрутдинов, Рафаэль Хайрутдинов и Юрий Халдеев[189]. Проект-победитель был далек от детально проработанных макетов ташкентского центра, часто воспроизводившихся в печати со второй половины 1960-х годов. В нем лишь в общих чертах была обозначена идея зеленой эспланады, пролегающей от Сквера Революции до площади Чорсу, а главная площадь была проработана скорее функционально, нежели объемно. Она виделась авторам как место праздничных демонстраций, а также прогулок и досуга.
Л. Адамов, Ю. Халдеев, Н. Заидов, Р. Меметов, Р. Хайрутдинов, Л. Винокурова, Р. Валиев, Э. Фахрутдинов. Проект команды Ташгипрогора, победивший на конкурсе на центр Ташкента. Макет, генплан. 1964
В том же 1964 году состоялся двухэтапный конкурс на застройку площади имени Ленина в Ташкенте, на который было представлено два московских и три ташкентских проекта. Из всех первоначальных эскизов именно проект Ташгипрогора оказался ближе всего к финальному проекту. Площадь здесь была асимметричной, а два сооружения — Совнархоз и Госкомитеты — были представлены вертикальной и горизонтальными пластинами. Авторы разбили площадь на два уровня: верхний для проведения манифестаций и парадов и нижний для досуга и гуляний. Разделял два уровня каскадный фонтан с бассейном. Проекты ЦНИИЭПа оказались схематичными и внеконтекстуальными: в одном из них оба административных корпуса, несмотря на разность функций, были симметричными, а на другом присутствовала высотка в виде трилистника, спорная с точки зрения ее градостроительной роли и ташкентского климата. Недостатки московских предложений в ходе общественного обсуждения 27 июля 1964 года отмечали практически все ташкентские эксперты, тогда как форэскиз Ташгипрогора многим понравился. Однако архитектурные чиновники сослались на нехватку времени и бюрократическую логику («Если мы к 1 сентября не дадим определенного решения, то правительство снимет деньги и мы будем лишены возможности строить это здание»[190]). В результате собрание экспертов и ответственных лиц постановило, что Ташгипрогор и ЦНИИЭП должны быстро найти совместное приемлемое решение. При этом, как свидетельствовал Юрий Халдеев, при рассмотрении проектов в Госгражданстрое «проектирование здания Госкомитетов [было] поручено ЦНИИЭПу, а здания Средазсовнархоза — Ташгипрогору»[191].
Первые варианты проработки площади имени Ленина. Ташгипрогор. 1964
Вскоре архитекторы ЦНИИЭПа при помощи специалистов Ташгипрогора пришли к варианту, который был принят заказчиком, однако предыдущая договоренность о совместном проектировании была нарушена. Уже в 1964 году москвичи принялись за разработку не одного, а сразу двух сооружений: и Министерств, и Совета министров (так теперь назывались здания Госкомитетов и Средазсовнархоза). Именно такая картина следует, например, из статьи Бориса Мезенцева, Бориса Зарицкого и Евгения Розанова «Проект административного центра Ташкента», самой объемной из всего, что было написано о площади в 1960-е годы[192]. Здесь московские архитекторы подробно рассказали о трех рассматривавшихся ими вариантах композиционного решения и мотивах принятия конечного варианта. В сносках они указали полные списки работавших над каждым объектом. В состав бригады по проекту планировки и застройки площади входили 11 человек, из которых двое ташкентцев, по проектированию Министерств — 12 человек, из них снова двое ташкентцев, и по Совмину — 14 человек, из которых трое ташкентцев, в числе которых два инженера-конструктора. Из этих списков и, главное, самого текста ясно следовало, что центр концептуальной работы над проектом перешел в Москву, а непосредственными авторами двух сооружений были Мезенцев, Зарицкий, Розанов, а также Всеволод Шестопалов. То же распределение ролей — проектирование объектов москвичами и ратификация градостроительных аспектов включенными в общий список ташкентцами Александром Якушевым и Леоном Адамовым (главным архитектором города и главным архитектором Ташгипрогора) — подтверждалось в статье, подготовленной москвичами для французского журнала Architecture d’aujourd’hui (№ 167, 1970).
Проект застройки площади имени Ленина. Ташгипрогор. 1964
Проект застройки площади имени Ленина. ЦНИИЭП, вариант 2. 1964
Перевод заказа в ЦНИИЭП зрелищных зданий и спортивных сооружений не был тривиальным событием. Во-первых, профиль московской институции, сфокусированной на спорте и зрелищах, не предполагал проектирование административных зданий. Во-вторых, ЦНИИЭП был сформирован в 1963 году, т. е. незадолго до получения заказа, и потому не обладал — в отличие от ташкентских проектных институтов — опытом проектирования административных учреждений. В третьих, хотя в Москве в 1960-е годы действительно действовали «головные институции», чьей специализацией было проектирование для всего СССР особых типов зданий (Гипровуз, Гипротеатр, ЦНИИЭП жилища и т. д.), их деятельность обычно не распространялась на главные правительственные комплексы советских республик. Возведение таких комплексов, служивших витриной национальной идентичности, было вопросом чести для республиканских элит. Поэтому ташкентский реверанс в сторону «центра» являлся необычным и требует специального объяснения.
Итоговый проект конкурса. ЦНИИЭП. 1965
Частично перевод проектирования в Москву мог объясняться спецификой финансирования дорогостоящего комплекса, однако такое объяснение не является исчерпывающим, т. к. в других среднеазиатских республиках проектирование правительственных сооружений в 1960–1980-е годы велось местными силами. Возможно, одной из причин передачи проекта в Москву мог быть внутренний дискомфорт, испытываемый республиканским руководством и, точнее, лично Шарафом Рашидовым при виде искреннего увлечения зодчих Ташкента интернациональным стилем. Хотя проблема локально ориентированной и национально маркированной архитектуры никогда, даже в самые ранние 1960-е годы, не сходила с повестки архитектурных организаций, любые нарочито декоративистские и тем более исторические формы встречали в 1960-е резкую критику в профессиональной печати, обсуждениях в Союзе архитекторов УзССР и ГлавАПУ Ташкента, а также в стенах архитектурного факультета Ташкентского политеха. Например, небольшой куполок на завершении Мемориальной чайханы «Самарканд»{29} не был принят Градостроительным советом ГлавАПУ, а кафе «Голубые купола»{16}, нередко фигурировавшее в разговорах шестидесятников как образец бездумного декоративизма, было в конечном счете принято архитектурной общественностью как «парковый павильон», т. е. как жанр изначально связанный с «живописностью». Подспудной пружиной деятельности Шарафа Рашидова, при всей ее неоднозначности, всегда оставалось национальное строительство. В условиях мультикультурного мегаполиса, каким в 1960-е годы становился Ташкент, эта задача таила в себе немало противоречий и латентных конфликтов. Один из них заключался в том, что пестрый в этническом отношении и космополитичный в культурном плане архитектурный цех республики жил идеями новой архитектуры, предпочитавшей более инклюзивный концепт «локального» избирательным национальным нарративам. В этом контексте Шарафу Рашидову парадоксальным образом было легче опереться на москвичей, нежели на ташкентцев. В Москве, где оттепель не отменила лозунг культуры «социалистической по содержанию и национальной по форме», идея строительства национально маркированных сооружений оставалась естественной творческой задачей для строительства на советской «периферии»{14}, {39}.
Можно было бы привести немало свидетельств скрытой борьбы архитекторов Средней Азии против идеи и воплощений «национальной архитектуры», которые приходили сюда из Москвы. Например, в воспоминаниях М. Щербаченко о главном архитекторе Ашхабада Абдулле Ахмедове сохранился эпизод, в котором московские варяги пытались протолкнуть строительство в Ашхабаде своего сооружения, заверяя главного творца ашхабадского модернизма в том, что оно обязательно будет выполнено «в национальном духе». У Ахмедова с такими визитерами обычно разговор был резким и коротким. В отличие от высоких покровителей Ахмедова в туркменском ЦК, поддерживавших главного архитектора Ашхабада в стремлении строить новый город без оглядки на исторические формы, Рашидов поощрял создание именно «национальной архитектуры». Руководители только что образованного московского ЦНИИЭПа, получившие престижный заказ, были готовы следовать пожеланиям высокого клиента. Этим можно объяснить серьезные эстетические отличия «национально маркированного» административного комплекса на площади имени Ленина от здания ЦК КП Узбекистана, возведенного ташкентцами несколькими годами ранее в строгих формах интернационального стиля.
ДЕТАЛИЗАЦИЯ КОНЦЕПЦИИ ЦНИИЭПА
Директором института, которому доверили проектирование площади, был Борис Мезенцев. Среди своих сорокалетних коллег он выделялся солидным опытом и обширным портфолио, в котором были представлены в основном помпезные сооружения сталинской эпохи, такие как высотное здание на «Красных воротах», ГУВД на Петровке, вокзалы в Харькове, Смоленске и пр. Принимал Мезенцев участие и в крупнейших послевоенных конкурсах на Пантеон славы (1953) и Дворец Советов (1960). Хрущевская реформа своеобразно отразилась на творчестве зодчего. Казалось, что выученный во взрослом возрасте язык модернизма так и не стал для него родным. В этой ситуации зодчему было важно нащупать стилевой ориентир, который можно было бы приспособить к функции проектируемого объекта. Например, при проектировании Ленинского мемориала в Ульяновске (1970) образцом стала вилла Савой Ле Корбюзье, построенная для загородного отдыха четы французских буржуа. Ее типология, перенесенная на берег Волги, делала мемориал коммунистического вождя, нашпигованный советскими реликвиями, почти сюрреалистичным.
Здание Совета министров. 1969
Для Ташкента требовался иной образец — восточный и южный. Казалось бы, подходящая модель находилась неподалеку: десятью годами ранее Ле Корбюзье выстроил административный комплекс штата Пенджаб в Чандигархе. Однако его в качестве прототипа не избрали, и, наверное, неслучайно. Смыслом заказа, адресованного Джавахарлалом Неру Ле Корбюзье, было строительство модернистского города, представляющего «новую Индию», свободную от каких бы то ни было исторических ассоциаций, — такими были культурные амбиции выучившегося в Оксфорде поколения индийских технократов, совпавшие с ценностями Ле Корбюзье. Однако классик модернизма разделял и другую склонность европейских интеллектуалов и художников, стремившихся увидеть в «примитивном искусстве» неевропейских народов витальную альтернативу западному рационализму. На перекрестии этих двух установок и возник Чандигарх: с одной стороны, его формировали выстроенные в духе Афинской хартии регулярные кварталы индустриального жилья, с другой — правительственные сооружения, которые можно было бы назвать храмами модернизма. Именно храмово-культовый характер Капитолия Чандигарха, с его отсылками к наследию «примитивных культур», вряд ли мог прельстить партийных руководителей СССР в середине 1960-х годов. Поиски прототипа завели бригаду ЦНИИЭПа в более удаленное «южное» место, не связанное ни с древностью, ни с «Востоком».
Как архитектора, открыто придерживавшегося коммунистических взглядов, Оскара Нимейера ценили в СССР не только за выдающиеся постройки, но и за политическую активность. За год до начала проектирования главной площади Ташкента он стал лауреатом международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» и вошел в пантеон наиболее почитаемых в СССР модернистов. Построенный им в содружестве с Лусио Коста правительственный комплекс в Бразилиа уже в ранние 1960-е годы вошел в советские хрестоматии и журналы по современной архитектуре. Вертикальный парный корпус, в котором расположился Национальный конгресс Бразилии, послужил главным прототипом ташкентского здания Министерств. Фасады обоих зданий с несолнечной стороны были оформлены стеклянными лентами окон согласно канону интернационального стиля. Как и в столице Бразилии, важными элементами архитектурного оформления главной площади Ташкента стали размашистые пандусы и водные поверхности, в которых отражались бетонные объемы. И конечно, сближало оба ансамбля внимание архитекторов к солнцезащитным элементам.
Собственно, именно солнцезащита была тем сюжетом, который традиционно привлекал к бразильской архитектуре внимание среднеазиатских зодчих. Например, солнцезащитные решетки, которые Лусио Коста, Оскар Нимейер, Карлуш Леао под руководством Ле Корбюзье еще в 1930-е годы разработали для Министерства образования и здравоохранения Бразилии, с незначительными поправками перекочевали во множество среднеазиатских учреждений, начиная со здания ЦК КП Узбекистана{3} и ашхабадского Каракумстроя. Другая разновидность солнцезащиты — ячеистая решетка, установленная Оскаром Нимейером и Лусио Коста на бразильском павильоне Нью-Йоркской выставки 1939 года, — также была интегрирована в большое количество общественных зданий в Ташкенте. Ее вариации можно было увидеть на фасаде Дома знаний{8}, в фойе Панорамного кинотеатра{2} и гостиницы «Узбекистан»{19}. Почерпнутые в модернистских опытах Бразилии, эти решетки были апроприированы в Узбекистане как «национальный элемент», ассоциируясь со средневековыми декоративными решетками на окнах и дверях, называвшихся панджарой. Ассоциация была не во всем корректна, т. к. традиционная панджара была полифункциональной. Она использовалась как в интерьерах и дворах, так и на фасадах — и защита от солнца не была ее единственным предназначением. Однако наличие в исторической архитектуре Средней Азии ажурных сквозных решеток с прихотливым геометрическим орнаментом действительно облегчило заимствование навесной модернистской солнцезащиты, которая быстро стала восприниматься в Узбекистане как «своя».
О. Нимейер. Дворец Национального конгресса Бразилии, Бразилиа. 1960
О. Нимейер. Дворец сельского хозяйства, Сан-Паулу. 1954
Процесс «конверсии» традиционной панджары в модернистскую солнцезащиту засвидетельствовал в своих мемуарах историк среднеазиатского искусства Лазарь Ремпель. В частности, он писал: «Первой моей книгой, напечатанной в Ташкенте после многих лет разлуки с Узбекистаном, была „Панджара. Архитектурные решетки и их построение“ (1957). Она изобиловала фотографиями решеток разных эпох, охватывала как прошлое, так и современность и была первой попыткой приложения опыта узбекского народного искусства в современном зодчестве. […] По их образцу в 50-х годах оформляли световые и вентиляционные проемы, балконы, лестницы, балюстрады, портики и двери, стенные плоскости и плафоны, в интерьерах зданий — ширмы и мебель, в садово-парковой архитектуре — ограды, беседки, павильоны. Позже их стали применять преимущественно в оформлении светозащитных устройств. Смею думать, что книга предрешила в какой-то мере и обновленные формы национальной архитектуры, которые продолжают развиваться в Ташкенте и сейчас»[193]. Здесь точно зафиксирована реинкарнация исторических форм ажурной решетки: декоративный элемент, обеспечивавший связь одного пространства с другим в средневековой и народной архитектуре, преобразился в творчестве современных архитекторов в наружное навесное приспособление для защиты здания от летнего перегрева. Однако данная трансформация не была внутренней эволюцией. Правильнее было бы сказать, что навесные бетонные солнцезащитные решетки, примененные в архитектуре Узбекистана в 1960-е годы, были почерпнуты в уже имевшихся наработках современной архитектуры, боровшейся с перегревом железобетонных конструкций, и лишь затем советские историки архитектуры и сами архитекторы, нуждавшиеся в привязке к «национальной форме», акцентировали сходство новой солнцезащиты с исторической панджарой.
Здание министерств. 1972
Именно солнцезащитная решетка на южном фасаде Министерств, а также синяя плитка на торцах стали главными приметами присутствия в зданиях «национального стиля». В отличие от сотовой и нейтральной решетки гостиницы «Узбекистан»{19}, проектировавшейся ташкентцами с 1963 года, на первоначальном макете москвичи предложили более орнаментальную прорисовку — впрочем, во время строительства она стала более строгой. Однако торцы стен, на макете по-модернистски нейтральные, в дальнейшем воспроизвели условные «среднеазиатские» узоры. После десятилетия доминирования в Ташкенте строгого модернизма ориенталистское клише, согласно которому «восточная архитектура» характеризовалась прежде всего орнаментальностью, было привнесено в Узбекистан из Москвы и вскоре стало идентифицироваться как «национальная традиция». В середине 1970-х узбекистанский исследователь писал о правительственном комплексе на площади имени Ленина так: «Ажурные решетки „панджара“, увеличенные в соответствии с масштабом площади, наряду с функцией солнцезащиты имеют также художественный эффект. Для придания своеобразия зданию зодчие успешно использовали цвет. Сочетание национальных узоров фиолетового цвета с фоном бирюзовых керамических покрытий стен зданий усиливает эмоциональное воздействие и тем самым способствует созданию определенного художественного образа»[194]. Любопытно, что даже декоративная узорчатая синяя плитка (казалось бы, естественно вытекающая из градостроительной традиции Средней Азии) также была использована в Бразилии в Министерстве образования и здравоохранения: так прием, апробированный мэтрами модернизма, легитимировал вокабуляр московских зодчих в глазах коллег-модернистов и в то же время ассоциировался с национальной традицией в глазах заказчика. На пересечении этих двух осей — модернистской и ориенталистской — стал формироваться специфический Made-in-Moscow-national-style, достигший апогея в проектах Музея Ленина{14} и Дворца Дружбы народов{39} и визуализировавший новые предпочтения власти, с которыми должны были считаться архитекторы Ташкента. Нимейеровская эстетика оказалась настолько заразительной, что при проектировании здания Совета министров московская бригада прибегла к еще одной цитате: вместо корбюзеанских колонн, открывающих пространство для свободной циркуляции людей под зданием, архитекторы использовали V-образные бетонные опоры, сходные с теми, что Нимейер разработал для Дворца сельского хозяйства в Сан-Паулу (1954). Таким образом, стилистика прототипа в ташкентском административном комплексе была выдержана связно и последовательно.
Здание Совета министров. 1969
Здание Совета министров. Нач. 1970-х
Здание министерств. Сер. 1970-х
Конечно, бразильский оригинал был многозначнее и многообразнее своей ташкентской реплики, но архитекторы ЦНИИЭПа были в том повинны лишь отчасти. На большей привлекательности Бразилии сказалось не только пластическая фантазия Нимейера, но и сама молодая бразильская демократия с ее многочисленными властными учреждениями. Помимо комплекса министерств и Национального конгресса, правительственный ансамбль включал здание Верховного суда, президентский дворец и президентскую резиденцию, министерство иностранных дел и даже кафедральный собор, уместный в столице страны, где доминировала католическая религия. Эти типы зданий дали архитектору возможность обогатить чувственной пластикой сферических и параболоидных форм сухие вертикали и горизонтали министерских офисов. В Ташкенте была предусмотрена тройная композиция, сочетающая геометрию с пластикой: геометрические вертикаль (Министерства) и горизонталь (Совет министров) здесь соседствовали с пластической массой (Верховный совет). Однако независимая парламентская и судебная власть в советских республиках была фикцией, и поэтому возведение Верховного совета было отложено за «нехваткой средств», что можно счесть синонимом ненадобности, а строительство Верховного суда даже не предусматривалось. Таким образом, главная площадь соответствовала сути политического устройства, которое заключалось в административном вертикальном управлении, исключавшем реальное разделение властей. Даже многолюдные коллегиальные обсуждения проблем, которые предполагалось проводить в зале заседаний под зданием Министерств, не стали повседневной практикой работы государственного аппарата — и зал заменили кинотеатром «Искра», работавшим не на чиновников, а на город. Это решение было удачным: в непраздничные дни площадь нередко пустовала, а кинотеатр привлекал к ней не только чиновников, но и горожан.
Вместе с тем специалистам было понятно, что в Ташкенте произошло нечто беспрецедентное: в ядре исторического города словно бы с белого листа был возведен модернистский комплекс, задавший центру города новый масштаб. Хотя строительство лишь разворачивалось и даль нового градостроительного романа еще не ясно различалась на макетах, с 1973 года комитет по Ленинским и Государственным премиям в Москве начал обсуждать вопрос о присуждении «центральному ансамблю» Ташкента Государственной премии[195]. В итоге в 1975 году премии был удостоен ряд авторов площади имени Ленина и центра Ташкента. Однако именно в это время в развитии площади случился непредвиденный поворот.
Ю. Халдеев, В. Муратов и др. Здание Верховного совета УзССР. План, макет. 1968–1969
НОВЫЙ ПАМЯТНИК ЛЕНИНУ
С конца 1860-х годов года главная площадь нового Ташкента находилась на оси «Белого дома» и возведенного в 1880-х годах Спасо-Преображенского собора. Эта ось сохранялась во всех метаморфозах площади в сталинские годы, когда был разрушен собор и возведен Дом правительства, а также первый памятник Ленину. Модернистский проект ЦНИИЭПа и Ташгипрогора сохранил эту градостроительную константу. Однако в 1974 году на площади был внезапно воздвигнут новый памятник Ленину скульптора Николая Томского. Монумент колоссальных размеров не умещался на историческом месте, и его установили в 250 метрах к северу от главной оси площади, что резко изменило градостроительную структуру центра. В республике был лишь один человек, кто мог инициировать подобное развитие событий: Шараф Рашидов. ГлавАПУ города с его новым начальником, главным архитектором Ташкента Сабиром Адыловым, услужливо предложило новое решение. При этом изначально заложенная архитекторами асимметричная композиция площади, предполагавшая возведение в северной части Верховного совета, рассыпалась как карточный домик. Плачевным последствием принятого решения было, в частности, и радикальное увеличение масштабов площади. В варианте 1964 года она простиралась на территории около семи гектаров, т. е. была вдвое больше Красной площади в Москве и чуть превосходила в размере Площадь Согласия в Париже. Такие габариты впечатляли, но все же оставались соразмерными центрам крупных исторических городов. После установки нового памятника Ленину территория площади достигла 24 гектаров, а с включением пространства от здания Союза художников{23} и гостиницы «Ташкент» до Совета министров — 28 гектаров. Такие циклопические пространства были сопоставимы с Бразилиа и Чандигархом — однако те строились на пустом месте, а Ташкент являлся историческим городом с многолюдным полифункциональным центром. Масштабу его улиц новая площадь категорически не соответствовала. Еще одна проблема заключалась в климате. Прогреваемая до раскаленного состояния летом и практически не используемая холодными зимами площадь ритуально эксплуатировалась лишь дважды в год: 1 мая и 7 ноября. Чтобы как-то оживить безжизненное пространство, ему придали мемориальную функцию, обустроив в северной части могилу Неизвестного солдата и разбив рядом с ней небольшой парк. Однако это лишь усугубило ситуацию, т. к. городские военно-мемориальные мероприятия все равно концентрировались вокруг исторического Волгоградского кладбища, а низкорослая парковая зона, расположенная на спуске к улице Навои вдали от пешеходных маршрутов, полноценным парком не стала. Горожане могли прогуливаться лишь по восточному периметру площади, где были разбиты фонтаны. Недостроенной, неуютной, с бронзовым идолом, бредущим в звенящей пустоте с «Правдой» в руке, — такой представала главная площадь республики к моменту распада СССР.
Площадь после установки памятника Ленину скульптора Н. Томского. 1974
М. Булатов и др. Проект развития площади, в центре — новое административное здание. 1974
О. Копылов и др. Конкурсный проект на здание Верховного совета УзССР. 1987
ПОПЫТКИ «ЗАВЕРШЕНИЯ АНСАМБЛЯ»
Уже в проработках 1965 года завершающим элементом ансамбля архитекторы представляли Верховный совет, расположенный в северной части площади. В 1969 году был проведен первый конкурс на это сооружение. На конкурс было подано 26 (!) проектов, из которых был выбран вариант Юрия Халдеева, Виля Муратова и др. — наиболее динамичный и интересный с конструктивной точки зрения (здание было поставлено на четыре угловых устоя, а цилиндрический зал на 1000 мест был связан с административными помещениями, располагавшимися квадратом вокруг него, посредством диагональных переходов). Впоследствии те же авторы подготовили более реалистичный в конструктивном отношении проект, однако появление в 1974 году нового памятника Ленину расстроило эти планы. Механическое перемещение здания Верховного совета на 250 метров к северу не давало убедительного результата. В том же 1974 году Митхат Булатов и Андрей Косинский предложили фантазийный вариант преобразования площади имени Ленина, согласно которому рядом с 20-этажным зданием Министерств должен был быть возведен новый административный корпус высотой 50 этажей, представляющий собой три изгибающиеся пластины, окаймляющие пространство перед новым памятником Ленину[196]. Здание Верховного совета круглой формы при этом располагалось в северной части площади. В 1980-е годы поиски продолжились. Более реалистичные планы заключались в постановке Верховного совета, высотного или горизонтального, непосредственно за памятником Ленину на берегу Анхора, рядом с ним к северу по набережной и даже на противоположной стороне улицы Навои. Однако ни одно из этих предложений не было убедительным с композиционной точки зрения: площадь, рельефно спускающаяся к улице Навои, делала менее видимыми расположенные в этой части здания.
Р. Блезэ и др. Проект с постановкой Верховного совета за памятником Ленину. 1987
Н. Заидов и др. Конкурс на восточное ядро центра Ташкента. 1987
В период перестройки, когда наступил момент критического осмысления произошедшего, ташкентские архитекторы и критики неоднократно возвращались к истории площади. Ричард Блезэ в статье с симптоматическим названием «Наш город» сформулировал общее мнение ташкентских специалистов следующим образом: «Работа над этим участком [площадью имени Ленина] коллективам Московского института им. Мезенцева, ГлавАПУ и ТашНИиПИгенплана принесла право называться лауреатами Государственной премии СССР, но не удовлетворила широкие круги архитектурной общественности и просто жителей города. По состоянию на сегодняшний день явно ощущается потеря сомасштабности открытых незатененных пространств, гигантизм монумента В. И. Ленина, недостаточность высоты претендующего на главный высотный объем центра здания министерств и ведомств УзССР. Кроме того, симбиоз архитектурного почерка бразильского архитектора О. Нимейера с изобразительными приемами национальной архитетуры привел к картонажности и малой выразительности фасадов»[197].
Монумент независимости Узбекистана. 1992
ПОСЛЕ 1991 ГОДА
Сразу после распада СССР площадь имени Ленина была переименована в площадь Мустакиллик (узб. — Независимость). Союз архитекторов объявил конкурс на проект монумента Независимости, который должен был заменить памятник Ленину. К началу марта 1992 года на конкурс было представлено 20 проектов[198], однако проект-победитель выявлен не был. В начале июня 1992 года памятник Ленину был демонтирован, а в августе на его постаменте установили шар с изображенной на нем картой Узбекистана. Монумент представили обществу как временный[199], однако он сохранился до нашего времени. Облик административных зданий, возведенных на площади в 1960-е годы, подвергся серьезным изменениям. Поводом стал теракт 16 февраля 1999 года, в результате которого серьезно пострадало здание Кабинета министров. В начале 2000-х годов телевидение показало президента Каримова, переставляющего, как кубики, здания на архитектурном макете площади, которой были уготованы радикальные перемены. В ходе новой перестройки здание Министерств было укорочено на 6 этажей и лишилось своей эмблематической панджары. На месте снесенного кинотеатра «Искра» появился восьмиэтажный корпус, врезанный в укороченное сдвоенное здание и компенсировавший возникшую нехватку министерских кабинетов. Стиль нового сооружения резко контрастировал со зданием Совета министров. От асимметричной свободы и доступности прежнего Совмина на V-образных опорах не осталось и следа: новое здание было огорожено забором, а в его оформлении сочетались колонны со стилизованными капителями и зеркальное стекло с золотым отливом. Вскоре были снесены концертный зал «Бахор» и Библиотека имени Навои, сохранявшая фрагменты оранжереи Белого дома и Дома правительства. На их месте был возведен республиканский Сенат. Новые здания на площади были выполнены в разных материалах и декоре и не согласовывались друг с другом по композиции, а памятник Независимости, находившийся поодаль, еще более усиливал ощущение распавшейся архитектурной ткани. Вторая волна преобразований, пришедшаяся на 2005 год, не исправила ситуации. К памятнику Независимости была приставлена скульптура «Счастливой матери», вход на площадь со стороны станции метро «Мустакиллик» был предварен «Аркой добрых и благородных устремлений», а сама площадь — засеяна газоном и засажена елями. Фактически это означало прекращение ее функционирования в качестве главной городской площади. Однако она не стала и парком, т. к. хвойные насаждения не давали тени, а правительственные учреждения находились под охраной, не допускавшей свободной циркуляции горожан. Сегодня только фонтаны остаются последней приметой построенного здесь в 1960–1970-е годы крупнейшего в СССР модернистского административного ансамбля.