Любая война начинается с мобилизации населения в армию. Не стала исключением и Первая мировая война, причиной которой была борьба за передел мира. На рубеже XIX–XX вв. стали складываться две враждебные группировки – Антанта и Тройственный союз. Так, еще в 80-х гг. XIX в. сложился военный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии (Тройственный союз). В 90-х гг. XIX в. образовался военный союз России и Франции, к которому в 1904–1907 гг. присоединилась Англия (Антанта). К 1871 г., когда сложилась германская империя, мир был уже поделен между великими державами. Германия стала претендовать на значительную часть английских и французских колоний, строить планы укрепления на Балканах и Ближнем Востоке, а также захвата и отторжения от России Польши, Украины, Белоруссии, Прибалтики. В свою очередь, Россия также рассчитывала усилить свои позиции на Балканах и Ближнем Востоке, захватить черноморские проливы Босфор и Дарданеллы. Этому активно противодействовали Турция, Германия и Австро-Венгрия. Англия же стремилась сохранить свое господство на мировом рынке и устранить опасного конкурента в лице Германии. Франция надеялась вернуть себе, отторгнув у Германии провинции Эльзас и Лотарингию, Саарский угольный бассейн.

По воспоминаниям С.С. Ольденбурга, Европа скатывалась к Первой мировой войне постепенно. «Новые сведения о перемене, происшедшей в германском императоре, дошли до государя после поездки В.Н. Коковцова за границу в ноябре 1913 г. Вильгельм II принял русского премьера весьма приветливо, но в беседе с директором Кредитной канцелярии Л.Ф. Давыдовым он жаловался на тон русской печати и говорил, что это ведет к катастрофе, что он видит „надвигающийся конфликт двух рас: романо-славянской и германской“, что война „может сделаться просто неизбежной“, и тогда „совершенно безразлично, кто начнет ее“. В.Н. Коковцов, вернувшись в Россию, представил государю в Ливадии (в середине ноября) доклад о своей поездке, в том числе о беседах с германским императором. Государь долго молчал. „Он смотрел в окно, – пишет В.Н. Коковцов в своих мемуарах, – в безбрежную морскую даль, и, наконец, точно очнувшись от забытья, сказал: „На все – воля божия!“. Государь знал, что он войны не вызовет, но сознавал в то же время, что не от него одного зависит, удастся ли ее избежать. Следует отметить, что в то же самое время и германское правительство на одном случае проявило готовность считаться с желаниями России. Осенью 1913 г. командующим турецкими войсками в Константинополе был назначен германский генерал Лиман фон Сандерс. Немецкие офицеры и раньше были инструкторами в турецкой армии, но тут речь шла о командной должности, притом в районе проливов. Русская печать стала резко протестовать. В.Н. Коковцов во время своего пребывания в Берлине указал, что назначение Лиман фон Сандерса представляется России неприемлемым. Вильгельм II возмущался, но, в конце концов, уступил. Так как назначение уже состоялось, его отменили своеобразным образом: германский император произвел Лиман фон Сандерса в чин генерала от кавалерии, турецкий султан пожаловал ему звание маршала; после этого он сделался слишком высоким лицом, чтобы занимать должность простого корпусного командира, и уступил место турецкому генералу»[304].

Наконец, наступил 1914 г. «Государь был очень этим доволен. „У меня теперь для Германии только приветливые улыбки“, – сказал он полушутливо германскому послу Пурталесу на одном обеде (14 января 1914 г.). Но германский император на докладе посла по этому поводу сделал сердитую пометку: „Этого уже достаточно! Только это мы от него всегда и видели!“. За зиму 1913–1914 гг., внешне спокойную в международной политике, на политических верхах во всех государствах происходил своеобразный психологический процесс. Только очень немногие открыто и сознательно желали войны; это были главным образом военные, из которых, кажется, только австрийский фельдмаршал Конрад фон Гетцендорф решился это высказать в письменной форме. Но очень многие, если не большинство, ответственных деятелей постепенно переходили от учитывания возможности войны к фаталистическому убеждению в ее неизбежности, и на этом основании начали строить свои дальнейшие предположения и планы. Только сравнительно немногие сохраняли веру в то, что войны можно избежать, если проникнуться твердым желанием ее не допускать. К их числу принадлежал император Николай II. Его точку зрения вполне разделял и председатель Совета министров В.Н. Коковцов. Однако другие члены русского правительства все более проникались фаталистическим взглядом на войну. Военный министр Сухомлинов, отличавшийся оптимизмом, порою несколько легкомысленным, министр земледелия Кривошеин, а со второй половины 1913 г. и министр иностранных дел Сазонов – все они исходили в своих суждениях из того, что войны все равно едва ли избежать. На секретном совещании под председательством В.Н. Коковцова в самом конце 1913 г., при участии Сазонова, Сухомлинова, морского министра адмирала Григоровича и начальника главного штаба генерала Жилинского, обсуждались возможности на случай войны, причем было признано, что Россия может рассчитывать на успех, только если поддержка Англии и Франции будет обеспечена; но из участников совещания один В.Н. Коковцов подчеркнул, что война вообще была бы величайшим бедствием для России»[305].

Противоборствующие стороны предполагали ведение краткосрочной войны. Германия вынашивала планы молниеносной войны (блицкриг) на два фронта: сначала разгромить быстрыми и мощными ударами Францию (через две недели после начала войны немцы рассчитывали войти в Париж), а затем – Россию. Австро-Венгрия также планировала воевать на два фронта – против Сербии и России. Франция занимала пассивно-выжидательную, противоречивую позицию, четкого плана действий у нее не было. Англия отводила себе второстепенную роль, всю тяжесть войны она предполагала перенести на плечи Франции и России. Россия основной удар хотела нанести против Австро-Венгрии, а остальные силы направить против Германии. В целом же страны Антанты предполагали разгромить страны Тройственного союза, зажав их в тиски двух фронтов – с запада и востока. Поводом к войне стало убийство австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда 19-летним студентом, членом сербской националистической организации «Народна обрана» Гаврилой Принципом. 23 июля 1914 г. сербскому правительству в г. Белграде был вручен австрийский ультиматум, который Сербия в целом приняла, не согласившись лишь пустить на свою территорию австрийскую полицию. Тем не менее 28 июля 1914 г. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Россия с 24 июля начала мобилизацию. Германия ультиматумом потребовала ее отмены, но Россия отказалась. Тогда 1 августа 1914 г. (дата начала Первой мировой войны) Германия объявила России войну.

И вот уже 3 августа 1914 г. Германия напала на Бельгию и объявила войну Франции. 4 августа из-за Бельгии в войну вступила Англия, а 23 августа Германия объявила войну Японии. Позже, 12 ноября Турция объявила джихад Англии, Франции и России. В свою очередь, Австро-Венгрия объявила войну всем противникам Германии. Несколько позднее, 24 мая 1915 г., на стороне Антанты в войну вступила Италия, 27 августа 1916 г. Антанту поддержала Румыния, а 6 апреля 1917 г. – США. Всего в Первой мировой войне участвовало 38 государств с населением 1,5 млрд человек (3/4 населения Земли того периода). На военную службу во время этой войны было мобилизовано 74 млн человек, из них в России – 15,8 млн, во Франции – 7,9 млн, в Англии – 5,7 млн, в Германии – 13,2 млн, в Австро-Венгрии – 11,9 млн.

Всеобщая мобилизация в Российской империи была объявлена Николаем II в ночь с 17 на 18 июля 1914 гг. Военный министр В.А. Сухомлинов призывал к ограничению продажи алкогольных напитков в период проведения мобилизации[306]. Советом министров 1 августа 1914 г. было рассмотрено предложение министра внутренних дел и издано постановление, согласно которому запрещались распитие алкоголя «на улицах, дорогах, площадях и в других открытых местах в черте усадебной оседлости селений и в помещениях крестьянского общественного управления», появление в состоянии алкогольного опьянения в общественных местах, хранение крепких алкогольных напитков частными лицами с целью их сбыта, а также торговля спиртными напитками в помещениях, не имеющих на это разрешения[307]. Согласно циркуляру Министерства внутренних дел от 2 августа 1914 г. губернаторам предписывалось издать нормативные акты, запрещающие распитие спиртных напитков в общественных местах, появление в состоянии алкогольного опьянения в публичных местах, хранение крепких алкогольных напитков частным лицам для их сбыта[308]. Следует отметить, что указанные нормативные акты подразумевали ограничительные меры по обороту алкогольной продукции лишь на время мобилизации.

Таким образом, с началом мобилизации на афишных тумбах появились объявления «Воспрещается на время с первого дня мобилизации впредь до особого объявления: 1) продажа или отпуск, под каким бы то ни было видом, спиртных напитков лицами, получившими в установленном порядке разрешения на производство торговли питиями; 2) продажа или отпуск спиртных напитков, как распивочно, так и навынос, в частных местах продажа питей всех категорий и наименований, пивных лавках и буфетах, на станциях железных дорог и при театрах и прочих увеселительных местах, за исключением ресторанов 1-го разряда, клубов и общественных собраний, причем, однако, из сих последних мест продажа навынос не допускается; 3) торговля, всякого рода увеселения и игры: а) в ресторанах 1-го разряда, увеселительных садах, театрах и прочих местах публичных представлений, а также клубах и общественных собраниях – позднее 1 часа пополуночи; б) в ресторанах 2-го разряда – позднее 12 часов вечера, и в) в трактирах 3-го разряда и в заведениях трактирного промысла без крепких напитков – позднее 11 часов вечера. Лица, кои окажутся виновными в неисполнении или нарушении сего обязательного постановления, подвергаются в административном порядке заключению в тюрьме или крепости на три месяца, или аресту на тот же срок, или денежному штрафу до 3000 рублей»[309].

Мобилизация характеризовалась большими масштабами: только в июле – августе по всей империи было призвано из запаса 3 млн 115 тыс. нижних чинов. 21 июля 1914 г. последовал указ Николая II «О призыве на действительную службу ратников ополчения I разряда в некоторых местностях империи». Санкт-Петербург внимательно следил за ходом мобилизации. Управление по воинской повинности МВД 22 июля 1914 г. направило в Департамент полиции просьбу информировать ведомство «о случаях нарушения порядка во время приема запасных на сборных пунктах и при следовании их как на эти пункты, так и в части войск по назначению». Уже через три дня министр внутренних дел получил первые тревожные телеграммы из Уфимской губернии, где в небольшом городе Стерлитамаке скопилось более 10 тыс. запасных. Голодные, поскольку кухню разгромили сразу, а кормовых денег (то есть денег на продовольствие) они не получили, мобилизованные разгромили винный склад, несколько магазинов, ранили надзирателя и его помощника, открыли стрельбу по полицейской страже. Весь город, оставшийся фактически без защиты, замер в ожидании грабежей и поджогов. Городской голова Ростовцев просил Санкт-Петербург срочно «заменить воинского начальника, на которого запасные жестоко озлоблены», разрешить выдать им «кормовые на руки», а также «выслать надлежащую охрану», так как вся воинская команда состояла всего из 20 человек, и офицеров в «помощь воинскому начальнику»[310].

Уфимский губернатор П.П. Башилов в телеграмме от 25 июля также бил тревогу и просил о помощи. Вскоре городской голова Ростовцев сообщил подробности разгрома уездного города: уничтожен казенный винный склад в 1 тыс. ведер, несколько магазинов и торговых заведений (убыток составил 100 тыс. рублей), ограблено несколько квартир. Таким образом, из-за нераспорядительности воинского начальника, Стерлитамак и его 25 тыс. жителей оказался во власти 12 тыс. пьяных голодных мобилизованных на войну мужиков, к которым «примкнул весь местный преступный элемент». Полиция ввиду своей малочисленности не могла противостоять многотысячной толпе. Стерлитамак, «отрезанный на 100 верст от железной дороги, оказался в осадном положении». От имени жителей города, «всегда готовых жертвовать своей жизнью лишь в защиту престола и родины», Ростовцев уже не просил, а умолял министра внутренних дел дать распоряжение «немедленно» выдать «запасным кормовые на руки и срочно отправить» их всех из Стерлитамака. На следующий день глава МВД Н.А. Маклаков отдал такое распоряжение.

Следующая телеграмма о беспорядках была от Пермского губернатора И.Ф. Кошко, в которой он, сообщая о разгроме запасными винных лавок в «разных местах губернии», просил высокое начальство разрешения открыть винные лавки хотя бы «на два часа в день». «Иначе беспорядки будут расти», и дело может дойти до «кровавых столкновений», – предупреждал он. Из Симбирска вице-губернатор А.В. Арапов сообщил о том, что вполне благополучный ход мобилизации был нарушен «буйством запасных чинов» в уездном городе Сенгилее. Дело дошло до того, что местный воинский начальник на сборном пункте приказал открыть огонь, в результате чего пять человек было убито и четверо ранены, в других местах города беспорядки были прекращены без применения стрельбы. Зачинщиков бунта арестовали и заключили в тюрьму. На всякий случай А.В. Арапов направил в Сенгилей для охраны порядка роту солдат. Решительные действия воинского начальника имели успех – вскоре все 1,5 тыс. мобилизованных были отправлены в Симбирск.

Поскольку сведения о беспорядках стали поступать регулярно, то в Управлении по воинской повинности решили сформировать «особое секретное дело», причем информацию эту приказано было «никому не сообщать». Только 28 июля 1914 г. Департамент полиции отправил в МВД 21 копию телеграмм, одну тревожнее другой. География сообщений довольно обширна: Могилев, Минск, Новгород, Витебск, Уфа, Пенза, Саратов, Царицын, Вятка, Тобольск, Ставрополь, Новониколаевск… Донесения губернаторов и жандармских офицеров были похожи на сводки с театров военных действий. Буйство мобилизованных из запаса сопровождалось не только разгромом винных лавок, но и пожарами, стрельбой, избиениями служащих, насилиями в отношении мирного населения и человеческими жертвами. Согласно официальной сводке «О числе лиц, пострадавших во время бывших в июльскую мобилизацию 1914 г. беспорядков в некоторых местностях империи», всего «пострадало» 412 человек, в том числе 60 должностных лиц и 352 «прочих лиц (в том числе и запасных)». Из этого числа 225 человек было убито, в том числе 9 «должностных лиц». Больше всего жертв было в Пермской (68 ранено и 47 убито) и Томской губерниях (37 раненых и 140 убитых).

Трагедия случилась на Лысьвенском заводе (Пермская губерния). Многотысячная толпа рабочих и мобилизованных запасных требовала «выдачи на руки 350 тыс. руб.». Когда «управляющий округом Онуфрович отказал», толпа загнала в здание управления его, помощника исправника и еще шесть полицейских. В течение трех часов они отстреливаясь, держали оборону. Тогда толпа «натаскала к зданию дров, бочек, облила» все керосином и подожгла. Когда осажденные начали выбегать из горящего здания, все они, кроме Онуфровича, были убиты и изуродованы. Управляющий округом, избитый, «застрелился сам». Обезумившая толпа, умывшись кровью, «перерезала телеграфные и телефонные провода», подожгла «деревянный мост» и «восемь заводских зданий». Бунт удалось подавить только после того, как губернатор И.Ф. Кошко направил в Лысьву члена губернского присутствия Лихачева с ротой солдат и двумя пулеметами[311].

Наиболее опасная обстановка сложилась в Томской губернии, где принятые на службу нижние чины по пути следования по железной дороге Иркутск – Томск громили винные лавки и станционные буфеты, нападали на пытавшихся утихомирить их жандармских офицеров и стражников. На вокзале Новониколаевска мобилизованных силой вернули в вагоны, при этом было убито девять и ранено двадцать два человека, также случайно был убит кондуктор. Пьяные погромы со стрельбой и человеческими жертвами произошли и в Кузнецке. Губернатор В.Н. Дудинский неоднократно сообщал о разгроме винных лавок в селах Барнаульского уезда, причем в селе Утянском запасные убили ямщика. Всего же в губернии мобилизованные на войну разгромили 52 винные лавки из 600.

О том, что происходило в самом Барнауле, подробно изложил в своем отчете от 31 июля 1914 г. начальник Томского губернского жандармского управления. Как только барнаульское начальство получило телеграммы о начале мобилизации, исправник тут же отдал приказ закрыть в уезде все места «продажи спиртных напитков». Два дня все было спокойно, но 20 июля в сельской местности начались погромы винных лавок. Вечером 21 июля в Барнауле стали появляться пьяные «партии запасных», которые «открыто похвалялись, что то же проделают» и в уездном центре. Местный исправник «просил начальника гарнизона полковника Стажевского вывести из лагеря все четыре роты», чтобы взять под охрану «винный склад, казначейство и тюрьму». Однако полковник категорически отказался присылать войска и отправил лишь взвод из 18 стрелков к винному складу, находящемуся в нескольких верстах от города. Утром 22 июля 1914 г. толпы мобилизованных запасных «направились к винному складу, а за ними потянулись и все подонки города». В этой критической ситуации исправник и начальник расположенного в городе небольшого отряда полковник Плотников вновь обратились к полковнику Стажевскому, прося немедленно дать в помощь полиции три роты. Однако полковник Стажевский в грубой форме отказал обоим. Помощник начальника Томского губернского жандармского управления ротмистр Назаревский вместе с прокурором и исправником отправились к складу, где и пытались уговорить толпу прекратить грабеж, причем им удалось при помощи городовых запереть несколько человек из наиболее рьяных грабителей в контору. Но силы были неравны, тем более что находившийся при складе «военный караул под командой штабс-капитана Петухова совершенно бездействовал», и когда толпа забросала караульных камнями, те бежали, «не сняв даже часовых». Как сообщал начальник Томского губернского жандармского управления, «бегство караула одобрило грабивших; запертые в конторе, выломали двери, бросились к толпе, крича, что их бьет полиция». Разъяренная толпа напала на ротмистра Назаревского, кто-то ударил его бутылкой по голове. Офицер «упал, потеряв сознание». Прокурор и исправник, согласно документу, «увидев десятки занесенных над ротмистром Назаревским рук с кольями и решив, что они уже не могут спасти его, бросились к экипажу исправника» и умчались в город. Видя такое дело, «бежали со своих постов» и часовые. «После этого начался общий разгром склада и запасные, захватив с собой громадное количество водки, толпами стали возвращаться в город». Кто-то «поднял истекающего кровью и бывшего без сознания ротмистра Назаревского, уложил его на телегу и отвез в город в Управление воинского начальника, где ему и была оказана первоначальная медицинская помощь»[312].

В Барнауле вечером «тысячные толпы пьяных стали громить магазины» и около 21 часа «в разных местах города начались пожары». Пожарным не давали тушить огонь, так как «грабители всюду встречали» их «градом камней и заставили удалиться». Мало того, захватив оружейный магазин, грабители завладели ружьями и револьверами и, рассыпавшись по всему городу, стали палить направо и налево. Полиция (всего 70 человек) была бессильна что-либо сделать. Пожары, стрельба, дикие крики, буйство толпы «вызвало панику среди местных жителей и из города началось повальное бегство». В этой ситуации около 12 часов ночи полковник Плотников вывел свой взвод на улицу и отдал приказ открыть огонь по беснующейся толпе. Последовали два залпа и пять минут «стрельбы пачками». Наконец, через час все было кончено. Согласно донесению жандармского офицера, во время этих беспорядков было убито около 100 человек. В сгоревших домах и «в пассаже Смирнова» было обнаружено много обгоревших трупов. Полиции и солдатам удалось арестовать 160 человек. На донесении жандарма директор Департамента полиции оставил лаконичную запись: «Безобразно». Согласно донесению губернатора В.Н. Дудинского, в Барнауле запасные, кроме разгромленного винного склада, сожгли тридцать два богатых дома, маслодельную и сельскохозяйственную конторы, Русский внешней торговли банк, торговый пассаж, два магазина с оружием, мануфактурные магазины, пристанские пакгаузы. Для окончательного наведения порядка в Барнаул направили четыре роты солдат, две сотни казаков, два орудия. Кроме того, томский губернатор приказал управляющим акцизными сборами вывезти вино «из всех лавок близ железнодорожных станций», на главные станции были командированы воинские части и приняты все меры для подавления беспорядков.

С началом всеобщей мобилизации торговля крепкими спиртными напитками была запрещена и на территории Курской губернии, за исключением ресторанов I разряда, клубов и общественных собраний. Так, 14 июля 1914 г. Курское уездное по воинской повинности присутствие секретно сообщило управляющему акцизными сборами губернии «для сведения и соответствующих распоряжений о закрытии казенных винных лавок» о том, что «Курское губернское воинское присутствие отношением от 5 июля 1914 г. уведомило, что при объявлении мобилизации продажа спиртных напитков в районе Московско-Курской железной дороги должна быть прекращена на третий день мобилизации в 3 часа дня»[313].

В соответствии с царским указом воронежский губернатор Г.Б. Петкевич 26 июля 1914 г. также издал обязательное постановление для жителей Воронежской губернии на основании ст. 23 Положения о чрезвычайной охране, которое было введено в губернии 24 июля. Согласно этому документу, в губернии запрещалась повсеместная продажа спиртных напитков распивочно и навынос на весь срок мобилизации до закрытия призывных пунктов. Запрет на распивочную торговлю не касался ресторанов первого разряда, самых дорогих и недоступных для простых граждан. На железнодорожных станциях буфеты обязаны были прекращать торговлю спиртными напитками за 15 минут до прибытия воинских эшелонов и на все время их стоянки. Данное распоряжение предписывалось исполнять и после закрытия призывных пунктов. За нарушение пунктов постановления полагался штраф до 3 тыс. руб. или арест до трех месяцев. Постановление было опубликовано в Воронежских губернских ведомостях[314].

Также 4 августа 1914 г. появились дополнения к вышеназванному постановлению. Запрещалось распитие крепких напитков на улицах, дорогах, площадях и в других открытых местах, в черте усадебной оседлости и в помещениях крестьянского общественного управления. Воспрещалось появление в нетрезвом виде в общественных местах, на проезжих дорогах. В селениях запрещалось хранение спиртных напитков в частных домах в количестве, превышающем потребности проживающих там лиц. Владельцам домов в черте усадебной оседлости вменялось в обязанность не допускать в принадлежащих им помещениях продажу спиртных напитков, а в случае выявления таковой немедленно сообщать об этом местным полицейским чинам или сельским общественным властям. Во всех заведениях, не имевших право на торговлю спиртными напитками (чайные, столовые, закусочные и пр.), не должно было быть внутреннего сообщения с жилыми помещениями как держателя заведения и его прислуги, так и проживающих у него лиц. Ст. 6 данного постановления гласила: «По 15 августа 1914 г. включительно запрещается повсеместно в губернии продажа спиртных напитков распивочно и навынос, торговлю ими с 16 августа разрешается производить только в течение трех часов, которые будут назначены управляющим акцизными сборами Воронежской губернии»[315].

Нужно отметить, что в ряде российских губерний в первые дни мобилизации прошли беспорядки среди призванных и рабочих. В подавляющем количестве случаев причиной конфликтов было нежелание местных властей выдать новобранцам спиртное. Новобранцы по пути к сборным пунктам часто громили винные лавки и магазины. Дело доходило и до применения вооруженной силы со стороны полиции и войсковых частей.

Так, например, наказной атаман Донского казачьего войска генерал от кавалерии В.И. Покотило в телеграмме на имя министра внутренних дел Н.А. Маклакова сообщал, что в Макеевском горном районе на границе с Екатеринославской губернией произошли беспорядки. Рабочие разграбили винные лавки, перепились и убили жандарма. Для подавления беспорядков была вызвана войсковая часть, и после неудачных увещеваний открыт огонь на поражение. В результате было убито 13 и ранено 17 человек[316].

Не обошлось без волнений и в Воронежской губернии. Так, 28 июля 1914 г. в селе Нижний Мамон Павловского уезда призванные ратники ополчения, собиравшиеся выступать в город Павловск, стали требовать у местного станового пристава Сидорского выдать им водки, но получили категоричный отказ. После этого ополченцы дошли до винной лавки № 153, которая располагалась в конце села, где к ним присоединились крестьяне, образовав, таким образом, толпу в 1000 человек. Сначала они просили пристава выдать им водку за деньги, хотя бы по полбутылке на человека, когда же получили отказ, из толпы стали раздаваться угрозы насильно вторгнуться в лавку и забрать спиртное. Ситуация накалялась. Но пристав сумел убедить людей разойтись, и в результате ратники в полном порядке вышли из села и без происшествий прибыли в Павловск. Благодаря выдержке и самообладанию Сидорского, удалось избежать крупных беспорядков и человеческих жертв. Губернатор объявил приставу личную благодарность, приказ об этом был прочитан перед чинами полиции.

Но, как показывала практика, не все полицейские чины оказывались столь же тверды и последовательны в исполнении своих служебных обязанностей. В «Воронежских губернских ведомостях» был опубликован приказ губернатора, в котором говорилось, что, вопреки изданным указаниям о запрете продажи спиртных напитков на время мобилизации, один из становых приставов Воронежской губернии, поддавшись на угрозы запасных, открыл трактир и выдал им 1/40 ведра водки на человека. Пристав обвинялся в недопустимой трусости и совершенной нераспорядительности. Смягчающим обстоятельством губернатор считал то, что данный чин только недавно приступил к исполнению своих обязанностей и потому смог отделаться только семью днями ареста. Губернатор требовал от полицейских чинов строго выполнять его указания, а в случае повторения подобных ситуаций грозил немедленным увольнением со службы[317].

10 августа 1914 г. было издано новое постановление, которое воспрещало продажу спиртных напитков нижним воинским чинам на территории губернии вплоть до особого распоряжения. Запрет касался только водки, но потом распространился и на пиво. Согласно распоряжению губернских властей от 10 декабря, продажа пива разрешалась до 1 января 1915 г. Продажа могла осуществляться только в городах и исключительно в то время, когда в них закрыты сборные пункты при Управлениях воинских начальников и исключительно навынос. Торговать пивом имели право лишь те буфеты и торговые заведения, которые назывались в особом соглашении, заключенным между губернатором и управляющим акцизными сборами. Разрешалось торговать только бутылками (а не бочонками) и не больше 10 бутылок одному лицу в день. Начинаться торговля должна была не раньше 9.00 утра и заканчиваться в будни не позднее 18.00, а накануне праздников – не позже 2 часов дня. Торговля пивом полностью запрещалась во время двунадесятых праздников, по воскресеньям и в царские дни, а также в дни базаров и ярмарок.

С началом всеобщей мобилизации торговля крепкими спиртными напитками на территории Тульской губернии также была запрещена, за исключением ресторанов I разряда. 5 августа 1914 г. губернатор А.Н. Тройницкий обратился с секретным письмом к министру внутренних дел Н.А. Маклакову, в котором с пафосом описывал благотворное влияние «сухого» порядка на мобилизацию. 9 августа тульский губернский предводитель дворянства сообщил начальнику губернии о прошедшем 8 августа заседании чрезвычайного Тульского губернского дворянского собрания, которое постановило просить Правительство отсрочить до 15 ноября открытие винных лавок и продажу вина, разрешив лишь продажу денатурированного спирта, но не из винных лавок.

9 августа 1914 г. министр финансов П.Л. Барк направил губернатору телеграмму, в которой попросил в совещании с представителями местной власти обсудить вопрос о сохранении «сухого» порядка в губернии после 1 сентября. Указанное совещание постановило: «1) признать необходимым возбудить ходатайство… о продлении срока закрытия как казенных винных лавок, так и всех частных заведений с продажей крепких напитков, не исключая ресторанов I разряда и буфетов при клубах и общественных собраниях до окончания демобилизации армии, и 2) высказаться за возможность допущения продажи в отдельных случаях спирта и виноградных вин, но не иначе как с разрешения в каждом случае врачей или лечебных заведений, а церковного вина – по требованию настоятелей церквей»[318].

Опираясь на данное постановление совещания и надеясь на поддержку его правительством, 12 августа 1914 г. губернатор сообщил циркуляром полицейским чинам губернии, «что распоряжение об открытии торговли 16 августа отменяется, – впредь до особых по сему предмету указаний». 13 августа губернатор направил циркуляр тем же полицейским чинам, в котором сообщил, что «согласно постановления Совета министров разрешается допустить с 16 августа торговлю исключительно виноградными винами, причем в первый день, т. е. 16 августа таковая может производиться только от 12 до 3 часов дня, а в остальное за тем время в часы, установленные для сего рода торговли вообще».

17 августа 1914 г. в Туле была принята телеграмма из Белева от начальника Белевского отделения Московско-Камышинского жандармского полицейского управления железных дорог ротмистра Грязнова, адресованная начальнику губернии: «В Белеве и других селениях с 16 августа производится торговля виноградным вином частными лицами. Ввиду постоянного прохождения войск и продолжительных стоянок в Белеве воинских поездов, нижние чины покупают в большом количестве спиртные напитки и возвращаются на вокзал пьяные. Прошу распоряжения о совершенном воспрещении во всех заведениях, торгующих вином, продажи спиртных напитков до окончания прохождения войск». На телеграмме присутствует резолюция: «Распоряжение уже отдано». 19 августа губернатор уведомил управляющего акцизными сборами: «вопрос о разрешении выносной торговли виноградным вином в настоящее время рассмотрению не подлежит, в виду распоряжения моего, сообщенного вам 17 августа»[319].

23 августа 1914 г. одоевский уездный исправник в своем рапорте губернатору представил дознание, «коим установлена незаконная продажа» двумя возчиками «18 июля сего года казенного вина в количестве 8 ведер призванным по мобилизации запасным нижним чинам». 19 августа начальник эшелона, командир 3-го батальона 327-го пехотного Карсунского полка подполковник Тихомиров направил заявление ротмистру Грязнову, в котором сообщил, «что в г. Белеве нижним чинам виноградное вино продавалось и продается без разрешения от их начальства.». В тот же день ротмистр Грязнов направил белевскому, богородицкому и козельскому уездным исправникам тождественные письма с пометой «Срочно»: «Со времени открытия 16-го августа сего года продажи вина частными торговцами наблюдается, что нижние чины проходящих эшелонов направляются массами в прилегающие к железной дороге города и селения, в особенности в г. Белев, где стоянки воинских поездов наиболее продолжительны, раскупают в лавках очень много вина, напиваются пьяными, сквернословят, дерутся и по возвращении на вокзал продолжают также серьезно нарушать порядок. Сегодня я лично видел в Белеве около лавки Федосьева трех совершенно пьяных дерущихся между собой солдат, которые потом уехали на извозчике на вокзал»[320].

Тульский губернатор 21 августа 1914 г. отправил в Москву заведующему передвижением войск и военных грузов по железной дороге Вязьмо-Уральского района полковнику Генерального штаба Карпову телеграмму, в которой сообщил: «16 августа открыл торговлю виноградным вином, 18 вновь закрыл», и попросил «точно сообщить, на каких станциях были пьяные для производства расследования». И 24 августа Карпов «препроводил» губернатору «для сведения копию телеграммы» от 22 августа ротмистра Грязнова, адресованную первому с пометой «Срочно»: «Торговля спиртными напитками существует близ станций: Волово, Белев, Козельск, Сухиничи. Пьяные появлялись из поселка ст. Волово и главным образом в большом количестве из г. Белева, куда нижние чины направлялись с вокзала большими партиями и покупали очень много спиртных напитков с 16 по 20 августа. Вследствие моих настояний в пос. Волово торговля вином прекращена, в Белеве же ввиду крайне слабого надзора, хотя исправник ввиду моих настояний и сообщил мне 20 августа о прекращении торговли вином, тем не менее, в тот же день, как и прежде, в проходящих эшелонах вновь появилось много пьяных нижних чинов. Как мне доносят участковые унтер-офицеры, солдаты доставали в г. Белеве не только вино, но и водку, но где именно, ввиду незнания проходящими воинскими чинами города, установить не удалось. В г. Белеве водкой торгует и теперь буфет общественного собрания». На соответствующем письме Карпова с пометой «Спешно» губернатор наложил следующую резолюцию: «25 августа. Написать срочно исправнику, чтобы в 3-дневный срок разыскал виновных в торговле вином и мне донес. Нельзя так бездействовать, как делает исправник». В письме от 3 сентября исполняющий обязанности исправника губернатор признал его объяснение совершенно неудовлетворительным и в последний раз предложил принять решительные меры к прекращению тайной торговли крепкими напитками, «не стесняясь положением лиц, допускавших эту продажу», пригрозив исполняющему обязанности исправника отставкой.

22 августа 1914 г. 38 жителей г. Каширы направили губернатору покорнейшую просьбу «запретить продажу водки, пива и других спиртных напитков» в Каширском общественном собрании, «так как мы видим то благо, которое нам принесено закрытием всех питейных заведений в г. Кашире». Среди подписантов оказались действительный статский советник, статский советник, три каширских купца, два мещанина, продавец казенной винной лавки, надворный советник, содержатель типографии, коллежский регистратор. И уже 25 августа на данное прошение губернатор наложил следующую резолюцию: «Срочно послать исправнику и спросить, не было ли каких-нибудь безобразий в этом собрании на почве пьянства, и отобрать подписку от старшин собрания, а также спросить лиц, подписавших прошение». 6 сентября Каширский уездный исправник в своем рапорте доложил начальнику губернии, что «опрошенные лица, подписавшие прошение, объяснили, что таковое подано из патриотических побуждений, дабы изъять водку повсеместно из употребления. Были случаи, особенно во время спектаклей в клубе, из числа зрителей напивались в буфете до пьяна, но в настоящее время из винных лавок клубу отпускают лишь 1/4 ведра водки, которую по распоряжению старшин в продажу пускают только в 7 часов вечера; но, так или иначе, с моей стороны имеется негласное, строгое наблюдение за правильной продажей в буфете водки, особенно лицам, не состоящим членами собрания». В своем заявлении губернатору старшины Каширского общественного собрания указали, что «состав членов клуба представляет из себя главным образом интеллигентное общество с культурными жизненными запросами, которые по возможности клуб старается удовлетворить, что это единственное в Кашире для этих целей место, что существование клуба в провинции находится в большой зависимости от буфета как определенной доходной статьи, идущей на содержание самого учреждения, и что главное стремление правительства относится к отрезвлению крестьян и вообще широкой публики, для которой потребление вина разорительно, а не интеллигентного слоя общества, которое сознательно отдает себе отчет в своих действиях и поступках». В заключение совет старшин ходатайствовал перед начальником губернии «об оставлении прошения группы лиц без удовлетворения в интересах существования клуба». 1 сентября губернатор, «выслушав личный доклад Одоевского уездного исправника о допущении чрезмерного пьянства в буфете Одоевского общественного собрания, постановил: буфет закрыть на все время объявленного положения чрезвычайной охраны в Тульской губернии»[321].

В сентябре 1914 г. содержатели ресторанов и трактирных заведений II и III разрядов Тулы обратились к начальнику губернии с прошением, в котором сообщили, что «содержание указанных заведений с правами торговли крепкими напитками до запрещения этой торговли едва оправдывало расходы и давало возможность производить уплату срочных платежей по обязательствам и договорам. В данное же время за прекращением торговли крепкими напитками, производя те же расходы, мы поставлены в совершенно безвыходное положение, грозящее нам полным разорением и неоплатностью по срочным обязательствам и договорам, что повлечет за собой и нищету для массы наших служащих, вынужденных остаться без службы и заработка». Затем содержатели просили губернатора разрешить «производить торговлю виноградными винами». Под прошением было 17 подписей. Начальник губернии просителям отказал.

В Тверской губернии также весьма распространенным стало пьянство мобилизованных на военную службу, усугубленное потреблением суррогатов (так, в деревне Устиново Калязинского уезда распивали лак трое призванных – «дабы напиться допьяна»). Число нижних воинских чинов в 1914 г. увеличилось с 7,7 до 42 тыс. человек, а в 1915 г. в прифронтовой Тверской губернии было размещено уже 120 тыс. солдат. Приток мобилизованных открывал для нерадивых содержателей трактирных и чайных заведений перспективы легкой наживы. Так, крестьянин В.А. Журавлев, хоть и жаловался на то, что «во время мобилизации публики много скапливается в заведении», но охотно этим пользовался. В ржевском трактире крестьянки А. Борисовой было расквартировано 20 нижних чинов, для которых, – жаловался сосед Шишков, – в трактире допускалось запрещенное распитие спиртных напитков. 5 сентября 1914 г. начальник тверского гарнизона просил тверского губернатора все-таки закрыть ренсковые погреба и усилить надзор за продажей виноградных вин. Он обосновал это тем, что со дня открытия ренсковых погребов в гарнизоне значительно увеличилось число пьяных нижних чинов, а карцеры в связи с этим заполнены. Тверской губернатор распорядился о закрытии всех винных лавок и о прекращении питейной торговли в дни работы призывных участков[322].

Иногда спаиванию военных способствовали сердобольные горожане: 13 января 1915 г. два нетрезвых тверских мещанина были задержаны в тот момент, когда, будучи в подпитии, угощали имевшимся у них денатуратом отправлявшихся на фронт солдат. Пьяные бесчинства, которые устраивали офицеры расквартированных в тверских городах полков, не были новостью городской жизни – в Твери пьяные офицеры часто устраивали дебоши в домах терпимости, трактирах и на улицах. Но в условиях «сухого закона» такие выходки становились нарушением закона.

Действительным новшеством в городской жизни стали пьяные военнопленные. Так, 10 января 1915 г. в Твери за нетрезвость был арестован австрийский военнопленный Корежь (в Твери он работал уборщиком снега с трамвайных путей). При дознании выяснилось, что денатуратом его угостил знакомый русский рабочий Буров, а тот пояснил, что встретившийся ему австриец в разговоре высказал пожелание выпить, после чего они вместе пошли искать спирт.

Немало усилий для воплощения в жизнь правительственного запрета продажи алкоголя приложили власти Вятской губернии. Так, 12 ноября 1914 г. вышло обязательное постановление губернатора, по которому запрещалось приобретавшим спирт, вино или другие крепкие напитки для химических, технических, ученых, учебных, фармацевтических или лечебных надобностей употреблять их в качестве напитков или заниматься их перепродажей. Санкции и наказание за нарушение этих норм были суровыми. Сама процедура отпуска алкогольной продукции строго регламентировалась: в Вятской губернии снабжением и распределением спиртосодержащих напитков можно было заниматься только с разрешения вятского полицмейстера.

В полицейских сводках отмечалось, что «население с радостью встретило правительственное распоряжение о прекращении виноторговли… теперь замечается полный достаток и довольство своим положением, и является возможность… труженику делать сбережения на черный день»[323].

В действительности же население не прекратило употреблять спиртное. Так, из отчетов городских управ видно, что после запрета продажи алкогольной продукции распространение получило (в том числе и среди детей!) употребление различных суррогатов («бражки»), которое «расползалось и вширь, и вглубь». Полицейская статистика отметила снижение числа преступлений, совершенных в состоянии алкогольного опьянения. Тем не менее нетрезвые ратники и солдаты нередко встречались на улицах Вятки. В сентябре 1914 г. пристав 2-й части доносил вятскому полицмейстеру Румянцеву: «В дом терпимости ежедневно приходят нижние чины пулеметной команды 333-го Глазовского полка и позволяют себе здесь всевозможные дебоширства, поют песни, ругаются сквернословием, матерной бранью и не обращают никакого внимания на содержательниц домов терпимости и постового городового. В ночь на 22 сентября 1914 г. они изрезали салфетку на столе и изорвали шторы в сенях»[324].

Осенью 1914 г. на имя вятского губернатора пришло письмо от неизвестной женщины: «Сообщаю вам… как власть имеющему, что какой-то виноторговец продает коньяк, хотя это ведь запрещено. Я так счастлива, что муж мой (алкоголик) прекратил свое пьянство, а вместе с тем и буйства в семье… дети стали поправляться от бессонных ночей… и что же – опять началась та же пьянка. Он является безобразно пьян, да еще приносит на дом коньяк, говорит, где покупает, но не говорит, у кого. Выходит – стало еще хуже: коньяк слишком дорог, чтобы пить его как водку. Это разорение! Вас все хвалят за Вашу гуманность и за Вашу деятельность. Вы окажете доброе дело – не одной мне, если сделаете покупку спиртных напитков совершенно невозможной. Прошу Вас от лица всех женщин, имеющих несчастье быть замужем за алкоголиками, принять все зависящие от Вас меры». 20 декабря полицейскому приставу пришло письмо от неизвестной женщины, в котором было указано, что «в домах терпимости пьянствуют и ничего не боятся, потому что полиция… вся задарена взятками. 9 декабря 1914 г. запасные солдаты пьянствовали в домах терпимости и пропили 87 рублей, потом когда же проспались, то смогли просить хозяйки, чтобы она отдала им половину денег пропитых. Она ничего не дала, сказала, идите куда угодно, жалуйтесь. Они пошли… и даже ходили в полицию… И пристав с них допросы взял. А хозяйку дома терпимости, Бакулеву, даже и не вызывали, так все и замяли»[325].

14 марта 1915 г. в Вятке «проходило пьянство и карточная игра. Для проверки этого факта на место выехали городовые и дежурный чиновник. Они столкнулись с тремя чиновниками управления вятского уездного по воинской повинности присутствия и еще тремя незнакомыми мужчинами. Старший чиновник Попов при этом демонстративно приставал к представителю власти, хватал его за рукав и грубо кричал: „Ты какое имеешь право заходить сюда и беспокоить нас, нам и свое начальство разрешает играть в карты на деньги. Ты знаешь, что Вятка находится на военном положении и начальством в ней являемся мы!.. Я до сих пор смотрел на полицию снисходительно, а теперь знаю, что нужно делать, вы теперь мне навстречу не попадайтесь“. А в управлении Попов заявил: „Вашей бумажкой здесь ж… пу подотрем“»[326].

В апреле крестьянка О. Головкова жаловалась вятскому воинскому начальнику полковнику И.Н. Вулиевичу на унтер-офицера Глазовского полка Андрея Хлебникова. Прибыв в Вятку для поправки здоровья, тот, будучи пьяным, ночью сильно избил ее и разбил ей нос, утром разорвал два платья, три наволочки и оторвал кусок сукна от пальто, а когда она пошла к городовому, то догнал ее и начал бить пряжкой от ремня. Через несколько дней он ночью бросил камень в окно и попал ей в нос, разбил лампу. В мае нижние чины и унтер-офицер 106-го запасного пехотного батальона в пьяном виде пели песни и были задержаны городовым. В июне служащие психиатрического отделения, напившись, «учинили буйство» и набрасывались на душевнобольного.

Сами гласные городской думы неоднократно указывали, что все в городе знают, где можно приобрести вино, и что тайных торговых точек в Вятке предостаточно. Вятская городская дума и городской голова Н.А. Пестов, богатый купец, неоднократно возбуждали ходатайства перед губернатором и министром финансов о воспрещении продажи алкоголя не только на время войны, но и на неопределенный срок. Так, в телеграмме на имя императора Николая II и верховного главнокомандующего русской армии великого князя Николая Николаевича от имени жителей говорилось: «Мы, местные люди, единодушно свидетельствуем о благодетельных последствиях для населения дарованной народу… милости воспрещением продажи вина». 23 марта 1915 г. вятская городская дума постановила «повергнуть по телеграфу к стопам его императорского величества государя императора всеподданнейшее ходатайство о воспрещении торговли вином и пивом навсегда». 10 мая вятский губернатор указал вятскому городскому голове о том, что «государь император собственноручно начертать соизволил „прочел с удовольствием“ о постановлении Вятской городской думы по поводу мер против пьянства и за трезвость»[327].

Вятская городская управа, договорившись с Нижегородской управой, совместно выступали за ослабление вреда от пива путем снижения его крепости до 3 %, а также за запрет выносной торговли пивом. Особо ратовали они за полный запрет продажи пива в определенных местностях, круг которых должен был определяться местными властями. А сам спирт должен был отпускаться только для химических, технических, ученых, учебных, фармацевтических, косметических и подобных нужд. В аптеках все спиртосодержащие лекарства можно было бы приобретать только по рецептам врачей или по удостоверениям врачебных управлений. Все это делалось для того, чтобы «обновленная Россия пошла бы по пути славного будущего».

Важную роль в политике ограничения потребления алкоголя накануне войны в Олонецкой и Архангельской губерниях играло руководство армии. Очевидность грядущего крупномасштабного военного конфликта заставила командование заранее продумать все возможные причины, которые могли бы повлиять на сроки мобилизации запасных. Главным из них могло стать пьянство. Дело в том, что традиционно проводы в армию являлись одним из пограничных событий крестьянской жизни, для которых было характерно обрядовое пьянство. Исходя из опыта Русско-японской войны 1904–1905 гг., особое внимание командование армии уделяло мерам по соблюдению трезвости среди мобилизованных. Действенность этих мер апробировалась на местах во время проверок запасных. Так, в январе 1914 г. петрозаводский уездный воинский начальник обратился к губернатору М.И. Зубовскому с просьбой о временном закрытии пивных и винных лавок в селениях, которые были определены центрами сборов. Аналогичные меры предпринимались в населенных пунктах, расположенных на пути следования команд новобранцев.

Начавшаяся в июле 1914 г. мобилизация в армию сопровождалась обнародованием запрета на продажу алкоголя на весь срок этой кампании. Олонецкий губернатор получил от начальника штаба войск приказ обеспечить быструю мобилизацию, для чего необходимо было строго следить за соблюдением запрета на продажу алкоголя и пресекать любые случаи тайной торговли такими напитками. Все выявленные случаи незаконного оборота алкоголя местным властям было предложено расценивать как причинение целенаправленного вреда армии в условиях военного времени.

Отмечается высокий уровень организации проведенной мобилизации как в Олонецкой губернии, так и в Кемском уезде Архангельской губернии. Действительно, по сравнению с «винными» бунтами мобилизованных (абсолютное большинство отправляемых в армию составляли крестьяне) в сибирских и уральских губерниях, которые громили закрытые «казенки» в поисках водки, в Карелии призывная компания прошла спокойно. Тем не менее полной организованности, о которой с воодушевлением рапортовали чиновники, добиться не удалось. В Олонце мобилизованные выразили желание получить водку из казенной лавки, однако все дальнейшие действия в этом направлении были пресечены местным уездным исправником. В то же время были отмечены случаи незаконной продажи алкоголя из городского ренскового погреба К.А. Чертова. Другой зафиксированный случай пьянства мобилизованных запасных произошел на борту парохода по пути в Лодейное Поле (город в Санкт-Петербургской губернии). В ходе последовавшего разбирательства все свидетели указывали на то, что запасные были пьяными и вели себя неподобающим образом. Перед отправкой запасных из Петрозаводска, которая состоялась 1–5 сентября 1914 г., офицеры заранее согласовали с местными властями запрет на продажу алкоголя в городе на это время. Кроме того, по просьбе губернатора М.И. Зубовского, участковый надзиратель 1-го участка Новгородско-Олонецкого акцизного управления распорядился запретить продавать не только водку, но и вина на борту пароходов, на которых отбывали мобилизованные[328].

Ограничения на реализацию алкоголя (постановлением М.И. Зубовского продажа вин не была запрещена) были введены лишь на период основной волны мобилизации. О постоянном «сухом законе» речь не шла. Тем не менее даже временные меры в такой чувствительной сфере общественной жизни вызвали панический ажиотажный спрос на алкоголь. В рапортах уездных исправников и докладных записках врачей отмечался резкий всплеск интереса населения Карелии к виноградным винам в августе 1914 г. на фоне ограничений по продаже водки. В частности, в сообщениях из Олонецкого уезда говорилось, что «за минувший месяц совершенного закрытия питейных заведений население не отвыкло от их потребления». Разрешение продажи вина привело к тому, что и мещане, и крестьяне стали скупать низкокачественные вина ящиками. Олонецкий уездный исправник Ф.И. Озеров рапортовал губернатору, что начавшееся массовое употребление виноградных вин вызвало повальное пьянство, не наблюдавшееся ранее: «пьяные не в состоянии двигаться и валяются на улицах, в канавах, полицейские не в состоянии их вести, а должны носить». Особой популярностью у населения пользовались крепленые вина. Бутылка портвейна «Сова» стоила 40 коп. От употребления всего одной бутылки такого напитка человек терял сознание. Для сравнения, на эти деньги в конце августа 1914 г. в Олонце можно было купить 4,5 кг ржаной обдирной муки.

Нездоровый ажиотаж, который демонстрировало население Олонецкой губернии в отношении крепленого вина в августе 1914 г., беспокоил местные власти по нескольким причинам. Патриотический подъем второй половины июля, когда России была объявлена война, мог раствориться на фоне ухудшающегося морального облика общества. Кроме того, предстояли первые выплаты предусмотренных законом пособий семьям ушедших на войну мужчин. Существовали опасения, что население понесет полученные деньги в ренсковые погреба и это отразится на уровне его благосостояния. Губернатор М.И. Зубовский обратился в Министерство внутренних дел с просьбой экстренно запретить продажу в губернии крепких вин, поскольку «началось жестокое пьянство, причем крестьяне напиваются до потери сознании дешевыми сильно наспиртованными сортами портвейна, хереса, мадеры». 4 сентября 1914 г. было опубликовано обязательное постановление губернатора, запрещавшее торговлю винами крепче 16 градусов под угрозой штрафа в размере 3 000 руб. или ареста до 3 месяцев. Важно отметить, что речь идет о городском поселении, так как на селе торговля виноградными винами любой крепости уже была запрещена.

Обращает на себя внимание обилие регулировавших алкогольный рынок законодательных актов, которые выходили во второй половине лета – осенью 1914 г. из канцелярий как центральных, так и губернских органов власти. Очевидно, что общество не было готово к введению таких радикальных ограничительных мер. Государство пыталось в ручном режиме реагировать на конкретные проблемы, возникавшие в этой области, постоянно лавируя между запросами разных социальных групп: претензиями высшего общества на доступность алкоголя, петициями земцев и активистов трезвенного движения, требованиями армии, жалобами терявших товар торговцев и акционеров пивных заводов. В результате такого явления, как «сухой закон», в Российской империи в период Первой мировой войны не появилось, поскольку в стране сохранялась легальная возможность приобрести алкоголь[329].

Поиск оптимальной формы контроля над спиртным как в стране, так и на уровне Олонецкой губернии продолжался на протяжении всей второй половины 1914 г. и начала 1915 г. 23 августа 1914 г. Николай II объявил о продлении запрета на продажу алкоголя до конца войны, однако в скором времени последовали распоряжения, которые перекладывали на местные органы самоуправления регулирование степени жесткости запрета в конкретной местности. Руководствуясь этим документом, городские думы и уездные земские собрания выработали ходатайства, в которых определили степень ограничения реализации алкоголя в рамках того или иного уезда и города.

Введенные ограничения по реализации алкоголя оказали положительное влияние на ряд аспектов общественно-экономической жизни карельских крестьян. В Олонецкой губернии было отмечено двукратное снижение числа преступлений, значительная часть которых совершалась в состоянии опьянения. Если в августе 1913 г. в Олонецкой губернии у судебных следователей было зафиксировано 96 дел, то в августе 1914 г. их число сократилось до 49. Заметим при этом, что снижение преступности могло быть вызвано не только запретом продажи алкоголя, но и снижением числа лиц, которые могли его употребить и совершить преступление: в результате мобилизации в армию были призваны мужчины молодого и среднего возраста.

Министр финансов П.Л. Барк считал, что запрещение продажи спиртного благоприятно повлияло на ход мобилизации: «С началом войны постепенная и медленная программа должна была претерпеть коренное изменение. 4 августа последовал выезд государя со всей царской семьей в Москву, где должен был состояться торжественный выход в Кремль. Совет министров был также вызван в Москву и после богослужения в Успенском соборе и выхода в Кремлевском дворце состоялось его заседание под председательством государя. В числе разных вопросов, которые были поставлены на обсуждение государь между прочим коснулся закрытия в связи с мобилизацией казенных винных лавок, а также и других мест продажи крепких напитков. Еще задолго до объявления войны между мной и министрами военным и внутренних дел происходила переписка относительно того порядка, который следовало бы установить в случае мобилизации. Опыт японской войны показал, какой страшный вред приносят питейные заведения, открытые по пути следования войск и новобранцев; главная масса эксцессов возникала исключительно на почве злоупотребления крепкими напитками, и посему военное ведомство уже давно поднимало вопрос о том, чтобы в случае мобилизации закрыть все места продажи крепких напитков в местностях, где мобилизация объявлена. Долго тянулась переписка между отдельными ведомствами, и лишь на мою долю выпало довести ее к благополучному концу. По соглашению, состоявшемуся между министрами военным, внутренних дел и финансов, все места продажи крепких напитков и в том числе казенные винные лавки должны были закрываться на все время мобилизации. Таким образом, когда последовал указ о мобилизации, автоматически были закрыты все места продажи крепких напитков, за небольшим лишь исключением клубов и ресторанов первого разряда. Мера эта оказалась необычайно благодетельной, мобилизация протекала в полном порядке, без тех эксцессов, которые наблюдались во время японской войны, и некоторые бесчинства происходили только в тех немногих пунктах, где из-за недостаточной охраны винные лавки и склады были насильственно открыты и буйная толпа после выпитого вина предавалась неистовствам»[330].

П.Л. Барк полагал, что именно «идеальная мобилизация» побудила население просить царя ввести «сухой закон» навсегда: «Безукоризненный порядок, в коем происходила мобилизация, настолько отличался от тех тяжелых сцен, которые наблюдались в японскую войну, что это не могло не поразить всего населения, которое к тому же за короткий двухнедельный период увидело и в своем домашнем быту разительную перемену, происшедшую вследствие воздержания от водки, и бесчисленные ходатайства стали поступать к государю о том, чтобы продажа водки была воспрещена навсегда. Сообщив нам о многочисленных полученных им просьбах, государь добавил, что он еще утром принял депутацию от крестьян, которая умоляла его не открывать вновь винных лавок, и посему он желал бы выслушать мнение Совета министров, насколько такое народное желание осуществимо. Все присутствовавшие министры, в принципе, отнеслись сочувственно к тому, чтобы правительство пошло навстречу народному желанию, Председатель же Совета министров указал, что решающий голос в этом деле принадлежит министру финансов, от мнения коего зависит то или иное направление. На вопрос государя обращенный ко мне, я ответил, что со времени своего назначения исполнял его волю, выраженную в рескрипте на мое имя 30 января 1914 г., и принял все меры к тому, чтобы потребление водки сокращалось, но финансовая реформа, которая имела целью заменить в бюджете иными источниками поступления питейный доход, составлявший третью его часть, рассчитана была на продолжительный срок, и внезапная убыль государственных доходов в размере одного миллиарда рублей отразится очень серьезным образом при сведении бюджета. Я нисколько не сомневаюсь, что в конечном итоге подъем народного благосостояния, который последует в случае воздержания населения от потребления крепких напитков, с лихвой покроет убыль от уменьшения питейного дохода, но для переходного времени необходимо будет принять целый ряд мер налогового характера. При этом я вспомнил о проекте инженера Н.И. Демчинского, который полагал заменить питейный доход повышением железнодорожного тарифа, и доложил государю, что по примерный подсчетам одно это повышение, проведенное в крупных размерах, могло бы дать от 400 до 500 миллионов рублей, то есть половину питейного дохода. Высказав полную готовность пойти навстречу народному желанию относительно совершенного закрытия казенных винных лавок, я просил государя дать мне несколько дней сроку, чтобы, по возвращении в Петроград, представить ему продуманный план для осуществления его воли»[331].

Принц С.С. Ольденбург считал, что именно Первая мировая война спровоцировала Николая II на введение «сухого закона»: «В первые дни войны самые трудные вопросы внутренней жизни казались легко разрешимыми. Государь воспользовался этой минутой для того, чтобы провести смелую реформу, которая была за последние годы особенно близка его сердцу: запрещение продажи спиртных напитков. Сначала запрет был введен как обычная мера, сопровождающая мобилизацию; затем (22 августа) было объявлено, что запрет сохранится на все время войны; он был постепенно распространен не только на водку, но также и на вино, и на пиво. Наконец в начале сентября, принимая великого князя Константина Константиновича в качестве представителя Союзов трезвенников, государь сказал: „Я уже предрешил навсегда воспретить в России казенную продажу водки”. И эти слова монарха соответствовали в то время общему народному мнению, принявшему запрет спиртных напитков как очищение от греха; никому поэтому не приходило в голову, что такая законодательная мера, предрешенная царем, могла бы встретить сопротивление в представительных учреждениях. Только условия военного времени, опрокинувшие всякие нормальные бюджетные соображения, позволили провести меру, которая означала отказ государства от самого крупного из своих доходов. Ни в одной стране до 1914 г. еще не принималось такой радикальной меры борьбы с алкоголизмом. Это был грандиозный, неслыханный опыт. Конечно, через некоторое время развилось тайное винокурение и появились всевозможные суррогаты спиртных напитков; но – особенно при отсутствии ввоза из-за границы – можно сказать, что потребление спирта в России за первые годы войны уменьшилось в несколько раз»[332].

Таким образом, алкоголь в российской армии имеет длительную историю – еще с допетровских времен правители России проводили практику введения спиртных напитков в войсках, но законодательно это было оформлено только при Петре I. Позднее, офицерам могли заменить порцию водки на такое же количество коньяка. Зимой, а также в длительных походах выдача спиртного увеличивалась. В военных походах солдаты пили водку, разбавленную водой, и закусывали сухарями. Чай с ромом полагался только офицерам. Провинившиеся солдаты лишались винного довольствия, а за особые заслуги они могли получить двойную или тройную порцию. Пьянство в офицерской среде также имело место. При этом первоначально оно имело «частный» характер, офицеры собирались друг у друга на квартирах. Постепенно этот процесс принял упорядоченный характер, так как начали создаваться офицерские собрания, имевшие целью контроль над офицерской средой (в этот период офицерство часто было рассадником либеральных идей). Говоря о причинах пьяных бунтов во время всеобщей мобилизации 1914 г., следует выделить несколько ключевых моментов. Во-первых, беспорядки среди мобилизованных были реакцией не на войну как таковую, а на факт массового призыва в армию в сочетании с невозможностью сопроводить его привычным ритуалом, т. е. выпивкой. Проводы в армию без водки противоречили народным представлениям о проводах мужиков на войну. «Сухой закон» спровоцировал протест, который вылился в бунт. Во-вторых, распространению беспорядков способствовала и плохая в ряде мест организация призывов. Не хватало еды, кормовых денег, поездов. Недостаточно хорошо было организовано движение маршевых команд от места призыва до воинской части, как на пеших участках пути, так и на железной дороге. В документах нет и намека на какой-либо политический протест со стороны мобилизованных. Но в то же время в их среде не было заметно и ура-патриотических настроений. Солдат везли на войну, и многие чувствовали, что не вернутся с нее домой. Всего же в период мобилизации в 35 губернских и уездных городах центральной России было разгромлено 230 питейных заведений.