Пьянство в армии не ограничивалось только солдатской средой, оно часто процветало и среди офицеров. Центром общественной жизни офицеров любого полка было офицерское собрание. Мысль об идейном объединении офицеров зародилась в европейских армиях после Наполеоновских войн и вылилась в форму повсюду возникших военно-ученых обществ. Общества эти возникали из небольших частных кружков интеллигентных офицеров, собиравшихся для обсуждения военных вопросов в товарищеской беседе, преобразовавшихся в постоянные официальные учреждения, признанные правительством, для поддержания их дававшим казенное помещение или субсидию. Первыми общества офицеров возникли за границей. Одним из старейших обществ является военный клуб под названием The Junior United Service Club, основанный в 1831 г. в Лондоне. В 1831 г. был открыт второй военный клуб в Лондоне Army and Navy Club. Затем в 1842 г. Общее офицерское собрание в Бельгии, в 1881 г. в Буэнос-Айресе – Club Naval и Militar, в 1885 г. в Риме – Центральный военный клуб и в 1886 г. – Cercle national des armees de terre et de тег в Париже.

В Германии при каждом полку имелись полковые казино, организация которых весьма схожа с российскими полковыми собраниями, с тем лишь отличием, что в них требуется, чтобы каждый офицер полка ежегодно прочел не менее одной лекции. В больших городах и крепостях были собрания для офицеров всего гарнизона, причем в Страсбурге, Меце и Торне эти собрания содержались на казенный счет, в прочих же местах содержались на счет офицеров, на взносы пропорционально получаемому содержанию (около 2 %). Наиболее роскошными военными собраниями в Германии являлись: военное казино в Мюнхене и офицерская столовая лейб-гвардии гусарского полка в Берлине Offizier Speise-Anstalt. Казино в Мюнхене было построено в средневековом германском стиле, с роскошною внутреннею отделкой общего зала, библиотеки и музея, где хранилось одеяние и вооружение баварских королей и серебро стоимостью свыше 80 тыс. марок. Кроме офицерских собраний, во всех частях германской армии имелись унтер-офицерские собрания; в них были столовые, бильярды, библиотеки и залы для игр, устраивались карточные и танцевальные вечера, спектакли, сообщения.

Заведовал собранием один из капитанов, который являлся его президентом и по делам собрания непосредственно был подчинен командиру полка. Потом в Берлине на средства женского патриотического общества было открыто солдатское собрание Soldatenheim, с целью давать нижним чинам гарнизона, не имеющим родных в Берлине, возможность проводить свободное время в обстановке, предоставляющей некоторый комфорт и удерживающей от посещения пивных и увеселительных заведений низшего разряда (борделей). В этом собрании нижние чины могли читать газеты, выписываемые из местностей, комплектующих гарнизон Берлина, писать письма, устраивать игры, кроме карточных, и получать горячие блюда, кофе, пиво. В собрании устраивались интересные для нижних чинов сообщения.

Никаких взносов за помещение не существовало, совершенно отсутствовало наблюдение со стороны начальства; за порядком наблюдали сами нижние чины, которые строго следили за приличным поведением посетителей.

В Австро-Венгрии не было отдельных полковых собраний, а в каждом гарнизоне имелось военное казино, общее для всех офицеров гарнизона; управлялось оно выборным комитетом из офицеров всех частей гарнизона. Особенностью являлось существующее во всех австрийских казино однообразное нормальное распределение занятий и развлечений, так: понедельник – для частных бесед, вторник – для докладов по специальным военным вопросам, в среду играла военная музыка, в четверг велась военная игра, в пятницу собирались офицеры для частных собеседований, в субботу – концерт или бал, в воскресенье утром заседали различные военные общества (скаковое, стрелковое, охотничье и т. д.), а вечером играла военная музыка. Казино существовало на взносы офицеров, а помещение отводилось безвозмездно Военным министерством. В них имелись столовые, библиотеки, бильярды и тиры для стрельбы[227].

В Вене имелось общее офицерское собрание под названием Militarwissenshaftlicher und Casino-Verein. Собрание имело роскошные приемные залы, библиотеку, читальни, помещения для военных игр и ресторан. Офицеры армии и флота могли посещать собрание при условии уплаты годовых членских взноса. С 1 ноября по 1 мая в собрании читались лекции по военному делу и быту; устраивались блестящие балы, которые посещало высшее венское общество; иностранные офицеры допускались в качестве гостей и встречали самый радушный прием.

Во Франции имелись общее офицерское собрание (в Париже) под названием Cercle national des armees de terre et de тег, гарнизонные собрания и собрания частей действующей, резервной и территориальной армий. Парижское офицерское собрание было основано в 1836 г. по инициативе военного министра генерала Ж. Буланже. Оно предназначалось для удовлетворения нужд и пользования всех офицеров армии и флота, причем предполагалось сплотить и объединить крайне разнородные (по образованию, политическим убеждениям и социальному положению) элементы офицерского сословия, а также непосредственно влиять на эту разнохарактерную среду. Слишком широкие замыслы и крайняя поспешность невыгодно отразились на собрании. Необходимость на первых же порах привлечь возможно больше членов и членских взносов повлияла на неразборчивость в выборе лиц, допущенных в собрание, вследствие чего оказался большой наплыв гражданского элемента (чиновников военного ведомства и офицеров территориальной армии – офицеров лишь по названию, в действительности же коммерсантов и представителей разнообразных профессий), офицеров действующих войск оказалось меньшинство.

Помимо задач обыкновенных офицерских собраний, парижское офицерское собрание служило дешевой гостиницей для приезжающих офицеров, посредником между офицерами и торговыми фирмами не только Парижа, но и других городов Франции. В начале XX в. парижское собрание насчитывало до 15 тыс. членов. При основании его военным министерством было отпущено на первое обзаведение 450 тыс. франков, в 1887 г. – еще 280 тыс. Собрание занимало два помещения: одно в казарме на улице Бельшасс, в заречной части города, другое – на Avenue de l'Opera, 49. В первом находилась богатая старинная библиотека и фехтовальный зал; собственно же собрание с гостиницей помещалось на площади Оперы, где располагалось несколько гостиных, столовые, медицинский пункт, телефоны, читальня, ресторан и гостиница. Как на особенность следует указать, что одна гостиная и один столовый кабинет предназначен был исключительно для генералов. В собрании периодически читались лекции и устраивались беседы, бесплатно проводились для желающих курсы иностранных языков: немецкого, английского, русского, итальянского, испанского и арабского, а также курс стенографии; собрание издавало Revue de Cercle milita're. Библиотека собрания состояла из книг военно-научного содержания и для легкого чтения; в читальню выписывалось 246 французских изданий и 80 иностранных, из них шесть русских военных изданий. Собрание состояло под почетным покровительством военного и морского министров[228].

В Англии организация военных собраний покоилась на иных началах. Офицеры английской службы были преимущественно людьми богатыми, поэтому клубы, или собрания, отличались чрезвычайной роскошью и комфортом. Старейший и самый богатый клуб The Senior United Service Club (1831 г.) имел до 4 тыс. членов. Следующий по старшинству Army and Navy Club (1838 г.) находился под покровительство герцога А.У. Веллингтона и открыл свои двери для сухопутных и морских офицеров, состоявших на службе и отставных, кроме офицеров колониальных войск. Вступление в клуб сопровождалось предварительной записью в книгу кандидатов за месяц до баллотировки и рекомендацией двух членов. Избранный членом клуба был обязан сделать единовременный взнос в 40 фунтов стерлингов и годовой 10,5. Распорядителями клуба избирались три члена; они являлись исполнительным органом администрации клуба – комитета, состоящего из 24 членов. Азартные игры были запрещены, в воскресенье никакие игры не дозволялись. Ни под каким предлогом нельзя было давать вознаграждение прислуге. Клуб имел обширную библиотеку. Кроме этих двух клубов были еще The Naval and Military Club и The Guard's Club (самый блестящий), членами которых состояли исключительно офицеры гвардии. Существовали еще следующие общие военные собрания в Лондоне: United Service Club; Junior United Service Club; Royal Navy Club; Royal United Service Institution.

Кроме этих клубов, в 1887 г. было открыто военное собрание в Альдершотском постоянном лагере (Alderschot Military Society), членами которого могли быть только офицеры Генерального штаба и учебного ведомства. В собрании делались сообщения на военные темы и издавался журнал. В то же время английское военное ведомство было озабочено вопросом организации военных собраний на более экономичных основаниях, и при военном министерстве была учреждена особая должность инспектора офицерских собраний (Inspector of officers Messes), обязанного следить за тем, чтобы офицеры не обременялись чрезмерными обязательными расходами.

Прочие государства также заботились об организации военных собраний в отдельных частях войск, а также общих офицерских собраний. Так, в Италии в 1885 г. был открыт (в Риме) центральный военный клуб, содержащийся на членские взносы. В 1889 г. открылось роскошное Миланское военное собрание, находящееся под покровительством короля. В Испании существовало военное и морское собрание в Мадриде Centro del ejercito у de la armada, организованное на подобие парижского. В Португалии, в Лиссабоне, функционировало Club Militar Naval, где был задуман и разработан республиканский переворот в 1910 г. Клуб был организован по образцу парижского, и издавал свой журнал Annaes do Club Militar Naval. В 1888 г. в Лиссабоне был открыт клуб гардемаринов Club das aspirantes de marinha. Клубы для унтер-офицеров существовали только в указанных выше армиях и, кроме Германии, нигде не получили широкого развития, а солдатский клуб имелся лишь в Берлине.

Постепенно офицерские собрания начали появляться и в России. Так, с 1718 г. в Санкт-Петербурге стали организовываться ассамблеи – дворянские собрания, которые устраивались не только для забавы, танцев и пиршества, но и для дела, где «можно было не только друг друга увидеть, но и о всякой нужде переговорить». Непременными их участниками были обер-офицеры. С этого, видимо, и повели свое начало офицерские собрания, которые обеспечивали общение и воспитание офицеров и их семей не только в столичных, но и в отдаленных воинских гарнизонах Российской империи.

Собственно военные собрания (клубы) в России появились в армии во времена правления Екатерины II; сохранились известия о клубе штабс-и обер-офицеров Новгородского пехотного полка в г. Тихвине (1779 г.) и о военном клубе в Санкт-Петербурге в 1782 г., который в то время объединял около 70 человек и содержался на взносы своих членов, имел специальное помещение в «Перкиновом доме под № 83»[229], где можно было собираться с 17 до 24 часов. В клубе имелись газеты, журналы и другая, как специальная, так и художественная, литература. Члены собрания играли в шахматы, шашки, бильярд и, конечно, обсуждали служебные вопросы. Два раза в неделю в клубе устраивались товарищеские ужины, раз в месяц проводились танцевальные вечера, на которые приглашались гости и члены семей офицеров.

Затем в 1824 г., по инициативе графа А.А. Аракчеева, в военных поселениях было приказано устраивать библиотеки и «офицерские ресторации». Устав аракчеевских военных собраний запрещал иметь в ресторанах «горячие напитки», «употреблять шампанское вино», брать что-либо «на запиши», т. е. в долг. В то же время офицерам предоставлялся дешевый «стол», разрешалось устраивать вечера с музыкой, играть в шахматы, шашки, карты. Приезжим офицерам предоставлялись «покои с удобствами». После расформирования военных поселений прекратили существование и эти собрания.

В начале 1860-х гг. в Санкт-Петербурге возник кружок инженерных офицеров, который регулярно собирался в Петропавловской крепости, в особом отведенном для него помещении, для занятий военно-техническими вопросами. В 1864 г. по образцу этого кружка возник в селе Медведь Новгородской губернии саперный офицерский клуб, который служил уже не только для научных занятий, но и был местом, где офицеры 1-й саперной бригады в свободное время собирались для отдыха, развлечений и пользовались столом. В начале 1870-х гг. в газете «Русский инвалид» появилась статья об этом офицерском клубе. «Под покров этого благодетельного общественного учреждения почти ежедневно сходятся по нескольку офицеров из всех четырех батальонов, чтобы почитать газеты и журналы, побеседовать о новостях, переговорить о делах служебных, убить время за бильярдом или за преферансом, потом сытно пообедать или поужинать»[230].

В клубе проводились семейные вечера с танцами, устраивались балы. Попечителем клуба, согласно его уставу, назначался старший из командиров саперных батальонов. На него возлагалась полная ответственность за точное соблюдение принятых правил. Командиры остальных батальонов, квартировавших в селе, избирались почетными членами офицерского клуба без баллотировки. Клуб располагался в казенном здании, на его обзаведение из сумм Главного инженерного управления было отпущено 800 руб. Там помещались общий зал и зал для спектаклей, гостиная, дамская уборная, буфет, столовая, карточная, бильярдная, читальня, библиотека, комнаты для прислуги, кухня. Мебель, рояль, бильярд, посуда и прочие принадлежности были заведены клубом за свой счет. Буфет и общий стол содержались буфетчиком на условиях, заключенных между ним и старейшинами клуба. Буфетчик был обязан всегда иметь для членов клуба «обед, ужин, закуски, водку, вина, пиво, чай, кофе, сельтерскую воду и лимонад, а во время танцевальных вечеров и маскарадов, кроме того, фрукты, пирожное и мороженое». Причем меню ужина ежедневно должно было включать мучные и мясные блюда и как можно чаще рыбу и дичь. В библиотеку по подписке поступали следующие газеты и журналы: «Вестник Европы», «Русский вестник», «Дело», «Отечественные записки», «Военный сборник», «Голос», «Санкт-Петербургские ведомости», «Всемирные иллюстрации», «Русский инвалид», «Петербургский листок», «Искра с маляром».

Выбор газет и журналов определялся клубными старшинами путем голосования в соответствии с выделяемой на эти цели суммой. Беллетристических и специальных сочинений клуб не выписывал, поскольку подобная литература поступала в батальонные библиотеки. Бывали здесь и маскарады, любительские спектакли, концерты, на которые допускались лучшие из нижних чинов. На Рождество устраивалась елка для детей. Не получая никакого пособия от казны, клуб содержался за счет ежегодных взносов своих членов (по 5 руб. с человека), а также денег, получаемых за игру на бильярде и в карты, за штрафы, и отчасти на средства, выручаемые за спектакли и концерты.

К середине XIX в. офицерские собрания функционировали на основании уставов, не имевших общей нормативной базы, разрабатывавшихся для каждого собрания отдельно и во многом отличных друг от друга. В 1869 г. идея об устройстве военных собраний в частях войск стала появляться у военного ведомства и по высочайшему повелению была учреждена Комиссия по образованию в войсках подобных собраний и военных библиотек. В ходе работы комиссия выработала основные положения по организации военных собраний, которые в 1871 г. были опубликованы на страницах журнала «Военный сборник» в виде проекта «Устава военных собраний»[231]. Этот проект и его обсуждение стали основой для разработки приказа по военному ведомству № 289 от 4 ноября 1874 года, который в официальном порядке в соответствии с решением Военного совета ввел к руководству «Устав военных собраний»[232]. В нем говорилось, что данный устав следует «принять к руководству как нормальный для всех военных собраний, как теперь существующих, так и имеющих вновь учредиться».

Оговаривалось, что в случае надобности каждое военное собрание может дополнять статьи этого «нормального устава» «изданием разных более определительных и подробных правил, утверждение которых возложить на начальников дивизий и лиц, равных им по власти», с последующим докладом в Военное министерство.

Устав определил цели военных собраний: дать офицерскому обществу средства для взаимного сближения между всеми членами его и развлечения в свободное от службы время, содействовать развитию в его среде военного образования и по возможности удешевить жизнь офицеров. При этом устав определял возможность организации собраний как для отдельной части, так и для нескольких частей, «совместно расположенных». В первом случае собрание получало название «полкового собрания» такого-то полка или «бригадного собрания» такой-то артиллерийской бригады, во втором оно именовалось по месту учреждения. Собственно, во втором случае подразумевались офицерские собрания в войсках гарнизонов, в центрах дислокации дивизий и других войск. Устав предусматривал: «В помещении собрания находятся: библиотека, бильярд, фехтовальные и гимнастические принадлежности, игра в шахматы и другие, специально разрешенные в военном собрании. В определенные дни читаются лекции, устраиваются беседы, военная игра; иногда же устраиваются танцевальные, музыкальные и т. п. вечера». В уставе определялись состав собрания, действительные и почетные члены, постоянные и временные посетители и гости, средства собрания и плата за участие, права членов и их обязанности, выбор старшин и их обязанности, порядок ревизии и отчетности, организация баллотировок (голосований), устройство хозяйственной части собрания (включая буфет) и внутренний порядок, время открытия собраний и общий порядок, правила для игр, допускавшихся в военных собраниях, порядок подачи заявлений и жалоб, устройство библиотеки[233].

Вслед за учреждением военных собраний в отдельных войсковых частях, в печати появилась мысль об идейном объединении офицеров всех родов оружия для дружной работы, направленной к одной общей цели, что не достигалось собраниями отдельных частей, и о необходимости основания в Санкт-Петербурге и в других больших городах, по примеру лондонских и парижских, общих офицерских собраний.

В 1875 г. на Кавказе была учреждена комиссия для выработки устава общего военного собрания в г. Тифлисе, но недостаток средств помешал реализации этих планов. В следующем году идея общего военного собрания в Санкт-Петербурге встретила полное сочувствие военного министра Д.А. Милютина, но Русско-турецкая война 1877–1878 гг. помешала ее осуществлению; тем не менее мысль о военном собрании, которое, по выражению главнокомандующего войск гвардии и Санкт-Петербургского военного округа великого князя Николая Николаевича (старшего), должно было «служить делу единения членов великой семьи русской армии, давая возможность собираться для общих научных собеседований и обмена взглядов по военным вопросам», не потухла, ив 1891 г. было открыто Виленское военное собрание.

«Положение об офицерских собраниях в отдельных частях» 1881 г. было введено приказом командующего войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа великим князем Владимиром Александровичем. В нем понятие «военные собрания» было заменено на «офицерские собрания». Основные цели собраний были дополнены пунктом: поддерживать между офицерами правильные товарищеские отношения, со ответствующие духу и требованиям военной службы. Более детально изложены статьи Положения, освещающие состав собрания, права и обязанности его членов, а также лиц, заведующих «отделами хозяйства» (столовой, буфетом, кухней, библиотекой). В отличие от Устава 1874 г. положение содержало важный пункт о том, что офицерское собрание «находится в прямом ведении начальника части, который вместе с тем состоит председателем офицерского собрания». Все штаб– и обер-офицеры обязательно были членами офицерского собрания, почетными членами являлись состоявшие на службе бывшие начальники частей, которым был пожалован мундир части. Временными членами собрания могли быть врачи и чиновники военного ведомства, занимавшие штатные должности в части, офицеры соседних частей, в которых не было офицерских собраний, а также состоявшие в запасе офицеры.

Вслед за «Положением об офицерских собраниях в отдельных частях войск» 1881 г. для гвардии и Санкт-Петербургского военного округа одноименное единое Положение 1884 г. вводило такую форму, как общее собрание членов офицерского собрания, которое назначалось приказом начальника части и присутствие на котором было обязательно для всех действительных членов. Положение 1884 г. предназначалось для организации офицерских собраний именно в полках и других частях, т. е. для низового, первичного и наиболее массового звена вооруженных сил. Относительно же гарнизонных и других офицерских собраний для войск, квартировавших в одном месте, Положение указывало, что им следовало продолжать руководствоваться правилами Устава 1874 г. – «впредь до выработки для них новых положений или уставов». Забота об их разработке «на точном основании настоящего Положения» возлагалась на начальников дивизий и лиц, равных им по власти, а утверждались они командующим войсками округа.

По Положению 1884 г. офицерские собрания имели своей целью дать возможность офицерскому обществу средства для взаимного сближения его членов и поддержать между офицерами правильные товарищеские отношения, соответственные духу и требованиям военной службы; содействовать развитию в среде офицеров военного образования; доставить офицерам развлечение в свободное от службы время и удешевить жизнь офицеров. Для достижения этих целей, в зависимости от имеющихся средств и помещения, в частях утверждались офицерские собрания с библиотекой, столовой, фехтовальными и гимнастическими залами, бильярдом, стрельбищем и т. п.

Офицерское собрание находилось в прямом ведении начальника части, который и являлся председателем офицерского собрания. Все штаб-и обер-офицеры, служившие в части, в том числе прикомандированные офицеры, обязательно были членами офицерского собрания. Бывшие начальники части, состоявшие на действительной военной службе и которым высочайше был пожалован мундир части, считались почетными членами собрания. Врачи и чиновники военного ведомства, занимавшие штатные места в части, не являлись его членами, могли посещать собрание на правах временных членов. Подпрапорщики, эстандарт-юнкера и подхорунжие допускались в столовую, пользовались библиотекой и участвовали в тактических занятиях, но им запрещались в собрании всякого рода игры. Вольноопределяющиеся в собрание не допускались. Действительные члены офицерского собрания могли пользоваться всем, что будет устроено в собрании для занятия и развлечения; заносить в установленную книгу свои заявления относительно хозяйственных распоряжений и излагать мнения по благоустройству собрания; вводить в собрание свое семейство и знакомых, руководствуясь соответствующими статьями настоящего положения[234].

В офицерских собраниях, кроме обыкновенных правил приличия, присущих каждому благоустроенному обществу, должны были точно соблюдаться все требования дисциплины. Члены офицерского собрания, с полным сознанием его высокой цели, обязаны были стремиться к поддержанию его достоинства. Старший в чине из членов, находившихся в офицерском собрании, был обязан наблюдать за исполнением всеми присутствовавшими правил собрания. При несоблюдении кем-либо правил собрания каждый член, если напоминание окажется недейственным, был обязан доложить об этом старшему в чине из находящихся в собрании членов, распоряжения которого имели силу приказания.

Временные члены пользовались столом, библиотекой и всем, что было устроено в собрании, наравне с действительными членами. Временные члены не участвовали в общих собраниях и не могли быть избираемы ни в члены распорядительного комитета, ни для заведывания хозяйственными отделами собрания. Временные члены участвовали во взносах на содержание офицерских собраний наравне с действительными членами, но только за время состояния их временными членами собрания. Гостями офицерского собрания могли быть знакомые членов, как военнослужащие, так и гражданские лица. Гости вводились в собрание не иначе как по рекомендации его членов, которые не должны были оставлять собрания, пока там находились введенные ими лица. Члены собрания отвечали во всех отношениях за введенных ими гостей. Семейства членов собрания и их знакомых допускались в собрание только в особо назначенные для того дни и часы. Офицеры, пригласившие в собрание своих родных или знакомых, представляли их начальнику части или старшему из присутствующих членов. Все правила офицерского собрания в той же мере обязательны были и для приглашенных.

Хозяйственной частью офицерского собрания заведовал распорядительный комитет, состоявший из трех членов. Кроме того, на случай временного отсутствия или отбытия кого-либо из членов распорядительного комитета должен был существовать постоянно один кандидат. Никто из действительных членов офицерского собрания не мог отказываться от избрания его в члены распорядительного комитета. От заведывания же хозяйством и библиотекой собрания могли отказаться только штаб-офицеры, ротные командиры и должностные лица. Младшие же офицеры могли отказаться от принятия на себя обязанностей хозяина или библиотекаря только в случае вторичного избрания на одну из этих должностей. Срок исполнения обязанностей члена и кандидата распорядительного комитета был годичный: но одни и те же лица, если они изъявляли согласие, могли избираться вновь.

Общие собрания проходили не иначе как с разрешения начальника части, о чем объявлялось в приказе с указанием дня, часа и вопросов, подлежащих обсуждению. Командир части назначал каждый раз председателя общего собрания из старших штаб-офицеров. Никто из членов не имел право оставить собрание до его закрытия, а также уклониться от участия в общем голосовании или передать свое право голоса другому. В общем собрании вопросы решались открыто баллотировкой большинством голосов присутствовавших членов, кроме выборов на разные должности, которые производились закрытой баллотировкой; о результатах выборов объявлялось в приказе по части. Кроме выборов, в общем собрании обсуждались и решались вопросы, касавшиеся установления общих денежных взносов на расходы. Для решения вопроса требовалось большинство голосов, решение, постановленное 2/3 голосов и утвержденное начальником части, получало обязательную силу[235].

Средства офицерского собрания составлялись из суммы, отпускаемой из казны на улучшение общественного быта офицеров; б) из взносов членов; в) из денег, поступавших за игры, и других источников. Размер членских взносов определялся общим собранием и утверждался начальником части. Эти взносы обусловлавливались крайним минимумом, необходимым для поддержания собрания, должны были быть одинаковыми для всех. Кроме того, начальник части мог ежегодно ходатайствовать о назначении офицерскому собранию денежного пособия из остатков по хозяйству. Начальники дивизий и лица, пользовавшиеся одинаковыми с ними правами, соображаясь с состоянием экономического капитала и хозяйства части, определяли в этом случае размер пособия. О разрешениях в данном случае начальники дивизий обязаны были сообщать начальнику окружного штаба для доклада командующему войсками. Такие пособия могли быть назначаемы только тем частям, экономические капиталы которых были доведены до определенной нормы. Денежные штрафы в офицерских собраниях не допускались, за исключением штрафов по библиотеке, которые устанавливались частными правилами, а также за порчу вещей, мебели, битье посуды и пр. Передача в наем помещений офицерских собраний, за плату или безвозмездно, для каких бы то ни было целей, не исключая благотворительных, запрещались.

Наличные суммы офицерского собрания, билеты и документы хранились в денежном ящике части, в особых конвертах, и значились по книге разных капиталов. О всех выдачах из ящика сумм собрания и вкладах на хранение объявлялось в приказе по части. Для текущих расходов с разрешения начальника части, председателю распорядительного комитета казначеем выдавались деньги из сумм офицерского собрания. При недостатке наличных денег для покрытия текущих расходов по собранию председатель распорядительного комитета докладывал начальнику части, который, в случае возможности, приказом разрешал взаимообразную выдачу из сумм части и определял, в какой срок долговой документ должен быть погашен[236].

Библиотека офицерского собрания составлялась из отдельных сочинений и периодических изданий, на приобретение которых распорядительный комитет запрашивал разрешение через начальника части начальника дивизии. В библиотеке должны были находиться: алфавитный и систематический каталоги, а также особая книга, в которую члены вносили свои пожелания относительно приобретения тех или других сочинений, журналов, газет и пр. Книгами, журналами и всеми предметами библиотеки, служащими для чтения и других занятий, члены пользовались на основании частных правил, которыми определялись порядок выдачи книг, сдачи их, продолжительность времени, в течение которого офицер мог пользоваться взятой из библиотеки книгой, внутренний порядок в библиотеке и пр. Приглашенные могли пользоваться библиотекой только в помещении собрания.

Чтобы дать возможность офицерам иметь хороший и дешевый стол, при собрании могли быть открыты столовые и буфеты в течение всего года, во время лагерного сбора или на какой-либо другой период времени, что зависело от места квартирования части, условий жизни и обстановки, в которой находилась данная часть. Столовая в офицерском собрании или могла находиться в непосредственном заведывании хозяина собрания, который лично распоряжался столом и буфетом (такие буфеты не подлежали акцизу в пользу городов), или сдавалась на известных условиях частному лицу, которое вел хозяйство под ближайшим надзором хозяина собрания, наблюдавшего за точным исполнением заключенных условий. Тот или другой порядок ведения хозяйства устанавливался по усмотрению распорядительного комитета с разрешения начальника части. Постоянное участие в общем столе не было обязательным для всех членов, но ввиду сближения офицеров начальник части, соображаясь с образом их жизни и семейным положением, обязан был стремиться, чтобы, по крайней мере, во время лагерного сбора привлечь по возможности всех офицеров к участию в общем столе. Удешевление офицерского стола до крайней возможности должно было составлять главнейшую заботу начальника части и распорядительного комитета. Частными правилами собрания устанавливались цены на кушанья и напитки, порядок уплаты денег за обеды, порции, напитки, способ содержания столовой, часы завтрака, обеда, ужина и пр. Кредит допускался только относительно еды. Размер этого кредита определялся теми же частными правилами собрания.

Если при офицерском собрании, кроме библиотеки и столовой, были учреждены гимнастический и фехтовальный зал, бильярд, стрельбище и пр., то для заведывания ими избиралось особое лицо из членов распорядительного комитета или же эти учреждения поручались непосредственному ведению библиотекаря и заведующего столовой, что определялось начальником части. Этими учреждениями члены собрания пользовались на основании выработанных для этого случая частных правил.

Помещение офицерского собрания служило сборным местом для решения и разбора тактических задач, чтения лекций, бесед, сообщений, военной игры и т. п. В офицерских собраниях разрешались следующие игры: шахматная, бильярдная, домино, кегли и пр., дозволенные законом. Из карточных игр допускались только коммерческие и притом на наличные деньги; азартные игры строго воспрещались. Частными правилами определялся порядок пользования играми, время дня, в течение которого разрешались игры, плата за них и пр. Время открытия помещения и закрытия его определял командир части, о чем объявлялось в приказе по части. Чтобы дать возможность офицерам проводить время в кругу семейств своих товарищей, особенно в таких местах квартирования, где не было общественных развлечений, в собраниях разрешалось устраивать танцевальные и музыкальные вечера и домашние спектакли. Маскарады в офицерских собраниях запрещались.

Заявления офицеров относительно устройства вечеров и спектаклей обсуждались на общем собрании. Денежное участие становилось обязательным для всех членов, если предложение было принято 2/3 голосов собрания и утверждено начальником части; в противном случае предложение считалось несостоявшимся. На устройство домашних спектаклей каждый раз запрашивалось разрешение начальника дивизии, которому начальник части представлял подробную программу спектакля. Если на эти спектакли или музыкальные вечера предполагалось допустить публику за плату, то, кроме вышеупомянутого разрешения начальника дивизии, должно было быть еще разрешение местного гражданского начальства.

Форма одежды на увеселительных вечерах определялась для офицеров на балах – парадная, на семейных и музыкальных вечерах – сюртук с погонами, на танцевальных вечерах – сюртук с эполетами. Правила пользования бильярдом оговаривали, что играющий на бильярде имеет право на три партии, по окончании которых уступает место другим играющим. Класть зажженные папиросы или сигары на бильярд не дозволялось. Карточные игры допускались только «коммерческие», на наличные деньги, но запрещались азартные (стуколка, баккара и т. п.). Карты для игры подавались только один раз, игра своими картами не допускалась. Потребовавший новые карты должен был внести за них деньги и расписаться в имевшейся для этого книжке[237].

Правила различных полковых собраний могли включать дополнительные статьи. Так, «Частные правила офицерского собрания лейб-гвардии Измайловского полка, в дополнение к общему Положению» несколько расширяли состав действительных и временных членов собрания, включали новые, дополнительные пункты ко многим другим разделам общего Положения. Частными дополнениями стали подразделы «Товарищеские обеды» (22 сентября каждого месяца в память основания полка 22 сентября 1730 г.), «Чествования» (о торжественных проводах оставляющих полк офицеров), «Запасной капитал», «Измайловский досуг» и др. В Измайловском полку и во многих других частях оговаривалось прощание с офицерами и бывшими сослуживцами в случае их смерти. При этом собиралось экстренное общее собрание для решения вопросов о панихидах, возложении венков и участии в похоронах. В случае смерти офицера давалось объявление от полка в газетах о смерти и панихиде в полку, производилось возложение венков депутацией на похоронах. Если похороны проходили на значительном расстоянии, то давалось сообщение в газете и посылалась телеграмма с выражением соболезнования родственникам[238].

В правилах офицерских собраний мог оговариваться также порядок представления вновь прибывших офицеров и их жен командиру части и действительным членам, после чего офицер с супругой наносил визит полковым дамам. Если офицер венчался в другом городе, то помимо личных телеграмм посылалось поздравление от общества офицеров. Вопрос о подарке уходившему из полка офицеру решали на общем собрании. Если решение было положительным, то деньги из казны собрания не использовались, а проводилась подписка по сбору денег. Оповещались все, кто служил с ним раньше и мог бы участвовать, остальные члены полка участвовали в проводах в обязательном порядке. В некоторых офицерских собраниях долг убывших из части офицеров с учетом тех или иных обстоятельств делился на всех членов собрания в равных долях. В офицерских собраниях организовывались взаимные поздравления по случаю Нового года и Пасхи, к определенному часу готовились чай, кофе, шоколад, фрукты, конфеты и пр. Такие мероприятия были обязательны для офицеров полка и их семей, о чем вывешивались объявления.

Члены собрания имели право получать в собрании обеды, завтраки, ужины, закуски, напитки, как за наличные деньги, так и в кредит, погашавшийся ежемесячными вычетами из содержания. Если долг члена собрания достигал установленной нормы, то отпуск в долг прекращался, о чем председатель распорядительного комитета сообщал офицеру, который после этого имел право получить в долг только чай, завтраки и обеды. В офицерских собраниях вели долговые книги, которые учитывали долг членов собрания в течение месяца, среди основных пунктов были: буфет, кухня, вино, бильярд, карты, лото, парикмахер, различные сборы по решению общего собрания, при этом общий долг членов собрания мог достигать суммы в несколько тысяч рублей. В «Положение об офицерских собраниях в отдельных частях войск» 1884 г. со временем вносились частные изменения. Так, одно из них позволяло собраниям приобретать в собственность недвижимое имущество на общих коммерческих основаниях.

В 1893 г. бывший начальник штаба Гвардейского корпуса генерал А.П. Скугаревский, взял на себя инициативу устройства в Санкт-Петербурге общего военного собрания. Во всеподданнейшем отчете за 1893 г. он высказал мысль о необходимости учреждения офицерского собрания в Санкт-Петербурге, где, кроме 25 генералов и до 1 100 штаб– и обер-офицеров войск гвардии, находилось до 160 генералов и 1 300 штаб– и обер-офицеров главного и окружного управления и военных учреждений и куда ежегодно приезжало более 3 500 генералов и офицеров. Изучив постановку дела в Англии, Франции и Германии, А.П. Скугаревский составил план Санкт-Петербургского офицерского собрания по образцу парижского Cercle militaire. Первоначально общее военное собрание в Санкт-Петербурге предложено было назвать Петербургским военным кругом, причем за основание при составлении устава предполагалось принять Устав военного собрания 1874 г., предназначенный преимущественно для собрания гарнизонного, а не отдельных частей, но затем, еще до открытия, «военный круг» были переименован в Санкт-Петербургское военное собрание.

В 1895 г. была назначена комиссия по подготовке документов к началу строительства на углу Литейного проспекта и Кирочной улицы здания общего офицерского собрания и Экономического общества офицеров гвардейского корпуса. Председателем комиссии стал великий князь Владимир Александрович. Члены комиссии: санкт-петербургский комендант генерал-лейтенант Н.О. Адельсон, состоящий для особых поручений при его императорском высочестве; главнокомандующий войсками генерал-лейтенант Н.И. Бобриков; генерал-контролер военной и морской отчетности тайный советник Н.Г. Тычино; представитель Военного министерства в Военно-окружном совете тайный советник А.П. Веретенников; начальник штаба гвардейского корпуса генерал-майор В.Г. Глазов; адъютант его императорского высочества, главнокомандующий войсками полковник Д.П. Ивков; начальник 1-й Санкт-Петербургской инженерной дистанции инженер-полковник В.К. Гаугер; председатель правления Экономического общества офицеров гвардейского корпуса полковник Акоренко; фактический контролер, старший ревизор Санкт-Петербургской контрольной палаты, статский советник Дмуховский; профессора архитектуры Императорской академии художеств надворные советники Бенуа и Томишко; академик архитектуры титулярный советник Иванов; делопроизводители: по хозяйственной части – помощник старшего адъютанта окружного штаба капитан князь Мышецкий, по технической части – инженер-капитан Донченко.

Николай II 1 августа 1895 г. приказал ассигновать на постройку здания для собрания 1 200 тыс. руб., на оборудование и меблировку – 110 тыс. руб. и на эксплуатацию в первый год 35 тыс. руб., итого – 1 345 000 руб. Учитывая грандиозность сооружения и огромное значение, которое оно будет иметь для русской армии и флота, и, желая, насколько возможно, обеспечить успех предстоящих тогда работ, а вместе с тем и уменьшить необходимые для того расходы, председатель комиссии решил, по докладу комиссии, сдать работы с торгов по вызову. Торги были произведены при Военно-окружном совете. По единогласному решению подряд достался отставному инженер-полковнику Смирнову за 1 088 000 руб., т. е. за сумму, менее ассигнованной на 112 000 руб. Этот экономический остаток был распределен следующим образом: на необходимые строительные и хозяйственные улучшения – 95 000 руб., на удовлетворение всех прочих хозяйственных потребностей – 17 000 руб.

Уже 19 сентября 1895 г. начались работы по возведению здания, до наступления холодов строили очень интенсивно – до 10 часов вечера, при искусственном освещении. В подтверждение серьезности строительства 4 ноября того же года в приказе № 275 по военному ведомству было объявлено: «Государь император, в отеческой заботливости своей об улучшении офицерского быта и о поддержании умственного и морального единения в среде офицеров разных родов оружия и частей войск, высочайше повелеть соизволил ассигновать из суммы государственного казначейства необходимые денежные средства на постройку нового здания в Петербурге и для устройства в нем общего офицерского собрания с гостиницей для офицеров, временно прибывающих в столицу. Все распоряжения по осуществлению сего дела по высочайшей воле возложены на особую комиссию под председательством его императорского высочества, главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа. О таком знаке монаршей милости и заботливости о нуждах и удобствах господ офицеров русской армии почитаю себя счастливым объявить по военному ведомству»[239].

К 15 февраля 1898 г. были закончены работы по внутреннему благоустройству помещений. Все заказы по оборудованию собрания исполняли исключительно отечественные фабрики и мастерские. Настал день торжественного открытия, по этому поводу был издан приказ по военному ведомству № 75 от 22 марта 1898 г. Существенную часть нового собрания составляли помещения для приезжающих. Они были расположены на втором, третьем и пятом этажах и по размерам, убранству и ценам разделялись на пять разрядов: 1 – одиночные, 2 – двойные, 3 – с помещениями для прислуги, 4 – парадные, 5 – апартаменты. Парадные помещения и апартаменты были предназначенные для приезжающих сановников и иностранных гостей, располагались на втором этаже. Номера третьего этажа имели сообщение со столовыми собрания. Вход в них был с особой парадной лестницы Кирочной улицы. Номера пятого этажа располагались группами, парадный вход в них тоже с Кирочной улицы. Наименьшая цена за номер была 40 коп. в сутки, лучший номер-апартамент – 7 руб.[240]

Посетители могли получать в собрании за особую плату чай, кофе и другие напитки, которые в обыкновенные дни подавали во всех помещениях, за исключением гостиных и зала. Блюда сервировались только в столовых: для завтрака – от десяти часов утра до двух часов пополудни, для обеда – с двух до семи часов и для ужина – с десяти часов вечера до закрытия собрания. При гостинице имелись контора, почтовое отделение, буфет, баня, прачечная, помещения для прислуги, тут же находились приемный покой и аптека. Главные магазины имели особый парадный вход с угла под башней. Под магазинами располагались подвалы и склады для хранения продуктов, мастерская, укупорочная, погреб для вин и пр. Во дворе находились три флигеля для административного дома, разных служб, а также электрическая станция, конюшня, сараи, ледник и садик. В собрании были установлены телефоны. Освещение всего здания рассчитывалось на 2 000 ламп накаливания. Отопление – водяное из двух отдельных пунктов, причем главная часть здания отапливалась из трех котлов, а надворные флигеля – из одного котла. Вентиляция здания была рассчитана на 6 400 куб. саженей в час с увлажнением по производству до 70 %. Подогревание производилось с помощью водяных печей, а побудительная тяга в вентиляционных трубах – электрических двигателей.

Офицерское собрание было открыто в период с 15 сентября с десяти часов, а с 15 апреля – с девяти часов утра до двух часов ночи, кроме дней назначения вечеров, спектаклей или проч., когда собрание могло закрываться и позже. При входе в помещение собрания члены и посетители должны были по требованию представлять свои билеты. За полчаса до закрытия собрания присутствующие предупреждались звонком. Оставаться в собрании долее определенного срока ни под каким предлогом не дозволялось. Присутствие в собрании для офицеров было возможно только в военной форме.

В офицерском собрании устраивались военные беседы, сообщения, демонстрация разных приборов и принадлежностей военной техники, торжественные съезды, совещания, рауты и балы, лекции по различной тематике. Офицерское собрание помимо своих непосредственных целей служило и интересам столичного общества, привлекая иногда под свой гостеприимный кров также частных лиц и их семейства и доставляя всем возможность быть в приличном общественном собрании, в котором столица так нуждалась[241].

В здании офицерского собрания работала библиотека, к услугам которой прибегали многие члены собрания. Библиотека имела преимущественно военно-научный характер. Основой ее послужила библиотека бывшего главного редактора «Военного сборника» и «Русского инвалида» Генерального штаба генерал-лейтенанта Мелькова, завещавшего ее будущему офицерскому собранию. Книги из помещения собрания выносить не разрешалось. В декабре 1898 г. был утвержден устав «Общества ревнителей военных знаний», которое размещалось в здании офицерского собрания армии и флота. Основными целями были увеличение военных и общих знаний членов общества, а также разработка военной науки. Большинство членов общества были офицеры. В первый год работы действительными членами собрания стали 317 генералов, отставных генералов и адмиралов -92, штаб-офицеров – 785, обер-офицеров – 2 685, врачей – 43, посетителей -35. Доход офицерского собрания в 1898 г. составил 149 251 руб. 29 коп., расход – 139 733 руб. 93 коп.[242]

К 1914 г. только в Санкт-Петербурге существовали более 25 офицерских собраний, самыми значительными из которых были собрания лейб-гвардии Измайловского, Преображенского, Семеновского, Московского и Финляндского полков, Императорской Николаевской военной академии, Железнодорожного полка.

Наряду с офицерскими собраниями, в полках и других частях – базового звена военных собраний в вооруженных силах – получили распространение офицерские собрания в гарнизонах, для нескольких частей, войск той или иной дивизии. В сравнении с полковыми собраниями они представляли собой по преимуществу культурно-досуговые центры в городах и других населенных пунктах для общества офицеров. В этом случае председателями офицерских собраний назначались соответствующие начальники войск и гарнизонов. Такие собрания существовали в Архангельске, Ессентуках, Казани, Кронштадте, Нижнем Новгороде, Одессе, Саратове, Ревеле (Таллине), Риге и многих других городах. В гарнизонных и других местных офицерских собраниях офицеры непринужденно проводили время, отдыхали, отмечали те или иные юбилейные даты. Здесь нечастыми были общие собрания, тем более с личным присутствием начальника (командира) – председателя.

В Казани, центре войск Казанского военного округа, офицерское собрание возглавлял начальник 19-й местной бригады, а командующий войсками округа являлся почетным членом собрания. В Саратове, входившем в территорию Казанского военного округа, председателем офицерского собрания являлся начальник 20-й местной бригады. «Положением о Казанском и Саратовском офицерских собраниях» предусматривался такой руководящий общественный орган, как совет (комитет) старшин. В Казанском собрании в совет старшин включались командиры частей, помощник начальника окружного штаба и по одному офицеру из числа военных судей и помощников окружного военного прокурора. В Саратовском офицерском собрании комитет старшин составляли командиры дислоцировавшихся в Саратовской губернии резервных батальонов и батарей 6-й резервной артиллерийской бригады.

В качестве примера гарнизонных офицерских собраний можно привести и Одесское военное собрание, которое появилось еще в конце 70-х годов XIX в. В 1879 г. в нем состояли 476 действительных и 3 почетных члена. Работа Одесского собрания, достигшая своего расцвета к 1912 г., имела много направлений: устройство отдыха в собрании в виде танцевальных вечеров, любительских и профессиональных спектаклей, концертов, а также увеселений для детей; организация лекций и сообщений по общеобразовательным, военно-научным и военно-практическим вопросам; устройство еженедельных семейных вечеров с участием хора и музыкантов; проведение вечеров познавательного досуга в библиотеке собрания; организация для членов собрания изучения иностранных языков на особо льготных в материальном отношении условиях и др. Одесское военное собрание было открыто для посещений ежедневно, за исключением последних трех дней Страстной недели, первого дня Пасхи и Сочельников перед Рождеством и Крещением. В эти дни допускались посетители только в столовую и буфет. Пребывание в собрании разрешалось в обыкновенные дни – до 2 часов ночи, в дни танцевальных и карточных вечеров – до 4 часов, в дни балов – до 5 часов утра. Средства Одесского военного собрания усиливались его распорядительным комитетом – сдачей залов собрания в наем частным лицам и учреждениям под проведение вечеров и концертов, сбором средств по подписке на благотворительные цели и социальные нужды. За период с октября 1910 г. по май 1912 г. доход Одесского собрания составил 48 704 руб. 22 коп., а расход – 44 784 руб.

Стоит отметить, что во всех уставах, положениях и правилах офицерских собраний различных уровней большое внимание уделялось работе библиотек, при этом во многих собраниях вводился отдельный членский взнос в фонд библиотеки. Как показывают каталоги и описи фондов библиотек и читален, комплектация их литературой велась по таким направлениям, как военное и морское дело, история, география и путешествия, научно-справочный раздел, естествознание, философия, правоведение, русская и иностранная беллетристика. Популярность и польза офицерских собраний в армии были неоспоримы.

Штабс-капитан Ю.В. Макаров оставил подробное описание офицерского собрания Семеновского полка в Царском селе образца 1905–1906 гг.: «Прямо из передней двери вели в небольшой белый зал, окна которого выходили на двор, официально называвшийся „двор полковой канцелярии“. Посередине в простенке между окнами, на круглой колонке красного дерева стояла бронзовая модель памятника, поставленного на Кульмском поле в память сражения под Кульмом в 1813 г… В противоположной стене от входа, ближе к окнам, висела средней величины картина, изображавшая известную сцену, как солдат Семеновского полка 17-летний Суворов отказывается принять рубль от императрицы Елизаветы Петровны на том основании, что военный регламент запрещает солдату принимать деньги, когда он стоит на часах… На стене слева от входа были прибиты мраморные доски со словами государя Николая II, обращенными к полку. Мебель в этом зале были легкие диванчики и стулья красного дерева, обитые зеленым сафьяном. Этот маленький зал (маленький и единственный) служил для официальных представлений или для встречи всеми офицерами in corpore очень высоких особ, не ниже „большого“ великого князя. Остальных особ, ниже рангом, кому по уставу полагалось рапортовать, в этом же зале встречал один дежурный по полку. Из этого зала вели две двери, от входа прямо и налево. Дверь прямо вела в маленькую гостиную, где стояла мягкая мебель и где иногда, на моей памяти довольно редко, играли в карты, в винт или в бридж. Как общее правило, никакие азартные игры в собрании не допускались. Два окна этой гостиной выходили также на двор»[243].

Офицерское собрание Семеновского полка имело хорошую библиотеку. «Из этой гостиной вела одна дверь прямо в дежурную комнату, где стояло несколько стульев, письменный стол, боком к окнам, телефонная будка, стол посередине, а по стенам до потолка библиотечные шкафы. В полку была очень приличная библиотека, частью приобретенная, частью подаренная офицерами, и настоящими, и ушедшими, доходившая до 3 000 томов. В ней хорошо были представлены отделы: литературный, военный и иностранный. Номинально заведовал библиотекой один из офицеров, но выдавал и принимал книги „библиотекарь“, назначавшийся обыкновенно из старших воспитанников школы солдатских детей. От собрания он получал какое-то небольшое жалованье и стол, а в то время, когда не занимался библиотекой, состоял в постоянных ординарцах у дежурного по полку. Исполнял он и другие поручения по письменной и счетной части. Помню, последним библиотекарем был Ваня Медов, 18-летний юноша, удивительно способный и толковый. Кроме этой библиотеки полк располагал еще другой в 4 000 томов, подаренной бывшим офицером полка генерал-адъютантом Семекой. За неимением места шкафы с книгами этой библиотеки стояли наверху в коридоре полковой канцелярии. Из дежурной комнаты вели две двери, налево в буфет и прямо в маленькую комнату с одним окном и с двумя диванами по стенам, где дежурный по полку и его помощник могли ночью „отдыхать“ не раздеваясь. Эта комната сообщалась с парикмахерской и с умывальной… Из маленького белого зала дверь налево вела в длинную, но довольно узкую комнату, проходом разделенную пополам. Ближе к окнам, выходившим в Автомобильный переулок, была читальня, а в правой, темной половине стоял бильярд, а по стенам, над высокими бильярдными диванами, висели в несколько рядов в резных деревянных рамах портреты всех командиров полка, начиная с основания»[244].

В читальном зале находилось самое востребованное помещение: «В каждом доме, сколько бы в нем удобных комнат ни было, всегда имеется одна любимая, где члены семьи преимущественно и сидят. В Собраньи публика сидела больше всего в читальной, куда могли подаваться и чай и кофе, а иногда и вино. Комната эта была, действительно, уютно устроена и весьма располагала к тому, чтобы в ней посидеть. По обеим сторонам у стен стояли широкие и длинные, сажени в две, диваны, крытые ковром, на которых улечься или усесться с ногами было одно удовольствие. У окон стояли ковровые же широкие и низкие кресла, также весьма и весьма уютные. Между ними у окон стоял шахматный столик. За ним иногда играли в шахматы, но чаще в трик-трак и кости. Между диванами вдоль всей комнаты стоял длинный, крытый коричневым сукном дубовый стол. В читальне все было коричневого цвета. На столе были разложены русские газеты и журналы: „Новое время“, „Русский инвалид“, „Разведчик“, „Нива“, „Огонек“, «Синий журнал“ и „Сатирикон“. Из толстых журналов были там: „Вестник иностранной литературы“, „Исторический вестник“ и „Русская старина“. С этим последним журналом полк был близко связан, т. к. одним из его владельцев был генерал Зыков, а одним из его главных редакторов его сын, А.С. Зыков, наш офицер, кончивший в свое время две академии, Военную и Юридическую, и при моем поступлении командовавший 12-ой ротой, а на войне 3-м батальоном. Кроме русских, имелись и иностранные журналы: французский „L Illustration“, немецкий „Die. Woche“ и английские „The Tattler“ и „The Graphic“. Из офицеров почти все свободно читали по-французски, очень многие хорошо знали немецкий язык и человек 5–6 знали английский. По стенам над диванами в читальной висели под стеклом акварельные рисунки полковых форм солдат и офицеров, начиная со времен Петра и до последнего царствования. Если не ошибаюсь, это был подарок императрицы Марии Федоровны. В читальню офицеры обыкновенно заглядывали перед тем, чтобы идти завтракать или обедать. Туда же собирались и после завтрака, перед тем как идти на послеобеденные занятия в роты. Там была „главная квартира“ дежурного по полку и помощника, особенно, но вечерам. В читальне за большим столом устраивались офицерские занятия и „военная игра“. Там же, убрав стол и поставив между диванами стулья, а у окон конторки лектора, устраивались домашнего характера „сообщения“, на военные и другие темы. „Домашнего характера“, т. е. такие, присутствие на которых было необязательно»[245].

У Семеновского полка был даже свой музей: «Из маленького зала через бильярдно-читальную проходили прямо в зеленую гостиную, откуда налево был музей, а направо маленькая проходная комната, где иногда играл оркестр, и дальше большая столовая. Все окна по этому фасу, т. е. музея, зеленой гостиной, проходной и столовой, выходили на Загородный проспект. В зеленой гостиной стояла зеленая мебель, рояль, а на стенах висели большие масляной краской портреты Екатерины II, копия с известного портрета Лампи, и императоров Александра I, Николая I и Александра III. В этой комнате происходили обыкновенно „общие собрания“ офицеров, высший орган по управлению офицерской жизнью, вне строя и службы. В этой же зеленой гостиной иногда после сиденья в столовой собирались около рояля пианисты и певцы и устраивались импровизированные концерты, с номерами сольными и хоровыми. О нашем полковом музее можно или сказать несколько слов, или написать о нем книгу. Он был сравнительно очень богат и имелись в нем такие бесценные исторические реликвии, как остатки полковых знамен времен Петра, собственноручные его указы, мундир офицера полка Талызина, в который оделась Екатерина II, когда во главе гвардии выступила из Петербурга в Ораниенбаум свергать своего мужа Петра III, и многое другое. Собирался музей тщательно и с большой любовью целым рядом заведующих, и был он доступен не только для офицеров. Все ученики „Учебной команды“, будущие полковые унтер-офицеры, попутно с прохождением в команде курса русской истории и, в частности, полковой истории, со своими офицерами ходили в музей, где все им показывалось и объяснялось. Водили их туда обыкновенно маленькими группами, человек в 10–15, причем попутно им показывалось и собрание, т. е. все то, что имело в нем историческую ценность. Водить в музей всех солдат полка не имело смысла. Для посещения музея с пользой нужна все-таки некоторая подготовка и некоторый культурный уровень, которым в массе своей наши солдаты, увы, не обладали»[246].

Столовая офицерского собрания была самым посещаемым заведением: «Из зеленой гостиной, в противоположную сторону от музея, двери вели в маленькую проходную комнату, где на стенах висели группы и фотографии из полковой жизни, и дальше в столовую. Эта столовая, самая большая комната в собранья, была настолько велика, что могла вместить и вмещала до 130–150 обедавших. На противоположной от входа стене, прямо посередине, висел большой поясной портрет державного основателя полка императора, Петра Великого, в темной дубовой четырехугольной раме. На нем император был изображен в зеленом кафтане, с синим семеновским воротником. По бокам его висели небольшие в овальных золотых рамах портреты императора Николая II в нашем мундире и императрицы Александры Федоровны. С левой стороны от входа, в простенках между окнами, в золотых рамах, между прочими висели масляные портреты великого князя Николая Николаевича старшего, при жизни числившегося в полку, и двух бывших командиров: князя Святополк-Мирского и графа П.А. Шувалова. На стене справа от входа, в глубине, лицом к окнам, висела очень большая картина, изображавшая бой под Лесной. Большой обеденный стол стоял покоем, так, что середина узкой части буквы „П“ приходилась под портретом Петра, а два длинных конца шли один параллельно к окнам… В другом конце столовой, ближе к проходной комнате, посередине, стоял узкий и очень высокий закусочный стол. Высоким он был сделан нарочно, чтобы никому не пришло в голову поставить около него стул. Пить водку и закусывать полагалось стоя. Вправо от закусочного стола был ход в буфет, а около него стояла конторка буфетчика. В простенке (из проходной комнаты) налево от входа, между дверью и окнами, был вделан большой резной дубовый шкаф, где за стеклом хранились серебряные и хрустальные жбаны, братины, блюда и кубки, в свое время подаренные полку. Были подарки великих князей, бывших командиров, других полков и даже одна огромная поволоченная овальная чаша, подаренная Бухарским эмиром»[247].

Как же накапливалась такая дорогая посуда: «В мое время установился обычай, что каждый офицер, уходящий из полка с жетоном, т. е. остававшийся членом собранья и после ухода, – дарил на память о себе в собранье какую-нибудь хрустальную или серебряную вещь. Таким образом, дубовый шкаф быстро наполнялся. Кроме этого серебра, в собранье имелось богатейшее, чуть ли не на полтораста человек, столовое серебро, ножи, вилки, ложки и стаканы. Большая часть этого серебра была именная. Образовалось оно таким образом. Еще за много лет до моего выхода, общим собранием было постановлено с каждого выходящего в полк офицера удерживать по 60 руб. и на эти деньги приобретать столовые и десертные нож, вилку и ложку, и кроме того стакан в виде кубка, всего семь предметов. На всех этих предметах гравировалось имя офицера и год его выхода в полк. Если офицер уходил из полка не по-хорошему, т. е. не оставаясь членом собранья, фамилия его с серебра стиралась. Когда на больших обедах вынималось это именное серебро, то разложить его так, чтобы каждый получил свое, было, конечно, немыслимо. Раскладывали, как попало. И вот любимой игрой офицеров было рассылать ложки, ножи и вилки по адресу. В последние годы этого именного серебра накопилось столько, что полного комплекта из семи вещей уже не заказывали, а делали или столовый прибор, или десертный, или стакан. На остальные деньги держался в порядке собранский инвентарь: столовый хрусталь, который был очень хорош, и который „собранские“ безжалостно кокали, и столовое белье, скатерти и салфетки, которое было также отличного качества, с вытканным полковым вензелем, но которое безжалостно прожигалось папиросами и изнашивалось от частой стирки. Также немалую часть крупных собранских расходов составляло поддерживание в порядке собранской посуды. Вся она заказывалась на фарфоровом заводе Кузнецова и на всех предметах, начиная от кофейных чашек и до самых больших тарелок, была синяя каемка полкового цвета и синий полковой вензель, два перекрещенных латинских „Р“, т. е. Petrus Primus»[248].

Посуда для столовой формировалась в основном за счет пожертвований: «Миски, супники, блюда и подносы были или серебряные, или посеребренные. На всем этом также был выгравирован полковой Петровский вензель. Буфет был довольно большая комната, где, помню, было несколько белых столов, шкафы для посуды и плита для согревания чая и кофе. Из буфета вниз в кухню была проведена разговорная труба, через которую во время завтрака собранские то и дело кричали: „Алло, алло, два бифштекса, алло, три антрекота и два омлета“ и т. д. Я долго думал, что „ало“ есть ни что иное, как обыкновенный телефонный вызов „алло“, но затем мне разъяснили, что „Алло“ есть фамилия повара. Через четверть века, проживая в эмиграции в Буэнос-Айресе, я узнал, что в одном из местных ресторанов дают отличную русскую еду и что поваром там состоит господин Алло, бывший повар „великого князя“. Нужно заметить, что те русские повара заграницей, которые имели скромность не претендовать, что до революции они работали у самого царя, ниже „великого князя“ обыкновенно все же не опускались. Как-то отправились мы с женой в этот ресторан, и я получил огромное удовольствие, съев обыкновенный собранский 90-копеечный обед из борща, куска гуся с капустой и шариков из легкого теста в шоколадном соусе, которые у нас на меню носили громкое название „профитроль“. Хотя я никогда в полку Алло не встречал, я все-таки пошел после обеда в кухню и мы долго жали друг другу руки. В качестве эстонца он и раньше-то по-русски был, наверное, не горазд, а теперь и совершенно разучился. И зачем он вообще эмигрировал из России – уму непостижимо. С описанием буфета, описание нашего полкового собрания, собственно, заканчивается. Остаются парикмахерская, умывальная и уборная, но эти учреждения, когда они содержатся чисто, всюду одинаковы. Остается еще кухня в подвальном этаже. Но нужно признаться, что за девять лет службы в полку, постоянно бывая на солдатских кухнях, попасть на офицерскую я ни разу не удосужился»[249].

Посещали офицерское собрание довольно часто: «Зимой все женатые и все те, которые жили с родителями, обедали дома, но завтракали в собрании три четверти всего состава. От 12–14 часов в собрании можно было увидеть почти всех. Это было время служебных и неслужебных разговоров. В это время можно было сбегать в канцелярию, поменяться нарядом и узнать полковые новости. В эти два часа жизнь в собрании кипела ключом. В лагерях круглый день все были вместе и под конец успевали даже поднадоесть друг другу. Зимой такие ежедневные встречи были настоятельно необходимы. Нужно оговориться, что зимой собрание держалось петербургского распорядка жизни. Завтракали от 12 до 14 и обедали от 18 до 20 часов. Зимой в собрании завтрак из двух блюд – обыкновенно мясо и рыба, или мясо и зелень, или мясо и какой-нибудь омлет – стоил 70 коп. Обед из трех блюд – 90 коп. Перед завтраком или обедом можно было подойти к высокому закусочному столу и выпить рюмку водки. Во время этой операции вольнонаемный буфетчик за конторкой, на глаз на листе в твою графу проставлял стоимость потребленного. В зависимости от привычек офицера это было или 20, или 30, или, наконец, 40 коп., была предельная цифра. Ты мог стоять у стола хоть полчаса, перепробовать все закуски и все водки и больше 40 коп. все равно не запишут. В качестве столового питья некоторые пили пиво, некоторые минеральные воды, а некоторые легкое красное вино, которое собрание выписывало из Франции бочками, так называемое „собственного разлива“. Полбутылки такого вина стоила 45 коп. Нужно, однако, сказать, что днем, в обыкновенные рабочие дни, огромное большинство офицеров ни водки, ни вина не пили. Опять-таки в обыкновенные дни, в зимнем собрании относительно прихода и ухода никаких правил не существовало. Пришел, поздоровался, сел за стол, съел свой дежурный завтрак и можешь уходить, ни с кем не прощаясь. Но когда завтраки бывали парадные, по случаю приезда высокого начальства, или гостей, нередко депутаций иностранных офицеров, это бывал уже „общий завтрак“, церемония, требовавшая самого строгого этикета. Появлялся командир полка. Ставилась общая закуска, более или менее богатая. Все садились по чинам. Посередине под портретом Петра командир, напротив старший полковник, а дальше полковники, капитаны и т. д. Если на такой завтрак, не дай бог, опоздаешь и придешь, когда все уже сели, то проскользнуть на свое место никак нельзя. Нужно подойти к командиру полка и доложить причину опоздания. И только получив для пожатия командирскую руку, можешь идти садиться. Большие блюда разносили собранские вестовые и тоже, разумеется, по чинам. Из-за такого стола вставать не полагалось до тех пор, пока командир полка для вида не привстанет, а потом опять не сядет. Этим командирским привставанием господам офицерам давалось понять, что желающие могут уходить. Если до командирского привставания тебе нужно встать и уйти, следовало опять-таки подойти к командиру и попросить разрешения»[250].

Ротмистр армейской кавалерии В.С. Литтауэр также оставил интересные воспоминания об офицерском клубе Сумского гусарского полка в Москве в 1912 г.: «Офицерская столовая-клуб, или, как она называлась в русской армии, „офицерское собрание“, была закрытым клубом, членами которого могли быть только офицеры полка. Полковые врачи, ветеринары, писари, счетоводы и т. д. не могли быть членами офицерского собрания и могли заходить в клуб только по приглашению или по делу. Они не входили в офицерский корпус, у них была своя гражданская Табель о рангах, и они носили специальную форму, одинаковую для всех родов войск. Обычно армия строила здание офицерского собрания одновременно со строительством казарм… В мое время наше офицерское собрание занимало часть здания, куда входили вестибюль, большая гостиная, служившая одновременно банкетным залом, малая гостиная, столовая и занимавший одну небольшую комнату полковой музей, в котором было отведено место для дежурного офицера. Обставлены комнаты были весьма неважно, зато мы могли гордиться нашим столовым серебром. На протяжении многих лет каждому вновь прибывшему в полк офицеру заказывался серебряный набор: вилка и нож, на которых было выгравировано имя владельца. Кроме того, подарки из серебра. На 250-летие полка город Сумы, в котором был сформирован наш полк, подарил серебряную чашу для пунша, украшенную медальонами, покрытыми эмалью, с изображениями солдат в форме полка в разные исторические периоды. Серебряный поднос с кубками, на которых были изображены гусарские кивера. Серебряный канделябр, высотой около метра, на семь свечей, с гравировкой „Сиять в прославленном полку“, был подарен двумя братьями, служившими в нашем полку. Еще одна чаша для пунша – приз одного из офицеров нашего полка в соревнованиях по стипль-чезу (стипль-чез (англ, steeple) – первоначально скачка по пересечённой местности до заранее условленного пункта, например, видной издалека колокольни. – Прим. автора); эту чашу офицер передал в дар нашему офицерскому собранию. Множество трофеев и подарков заполняли застекленные шкафы, стоявшие вдоль стен банкетного зала. На стенах висели картины, гравюры и фотографии. Самая большая картина, два на три метра, изображала наступление полка во время войны с Наполеоном… Группа наших офицеров в отставке подарила эту картину офицерскому собранию»[251].

Особого внимания удостоилось место для приема пищи и кухня: «Столовая была довольно большая; за длинным столом могли свободно разместиться двадцать человек. Вдоль стены, на приличном расстоянии от стола, тянулась стойка, на которой стояли разнообразные закуски, ветчины, колбасы, пирожки, копченая рыба, горячие мясные блюда и т. д. и т. п. В общем, все то, что идет под водку. По русской традиции у стойки выпивали и закусывали стоя. Хозяйственно-распорядительные функции осуществлялись по выбору офицеров. Существовала должность „хозяин офицерского собрания“, которая отнимала много времени у офицера, выбранного на эту должность. Повар и два официанта работали по найму. Один из официантов, некто Львов, обслуживал наших офицеров с Турецкой кампании 1877 г. Когда у нас были гости, официантам помогали несколько солдат. Кухня офицерского собрания в значительной степени зависела от гастрономических пристрастий хозяина. За несколько лет до моего прихода в полк кухня и напитки оставляли желать лучшего. Стремясь изменить неблагоприятную ситуацию, офицеры выбрали хозяином собрания Старенкевича, bon vivant (bon vivant – по-французски – человек, любящий пожить в свое удовольствие, кутила, весельчак. – Прим. автора) и довольно бесполезного во всех отношениях человека в эскадроне. Внезапно все изменилось. На стойке появились разнообразные закуски, на столе отборное вино. Офицеры пришли в восторг. Каждый человек талантлив, но ему не всегда удается выявить свой талант. Но когда в конце месяца офицеры получили счет, у Нилова, командира полка, который любил хорошо поесть и выпить, когда он просматривал свой счет, с носа упали очки. Старенкевича сняли с должности хозяина собрания, и таким образом офицеры полка спаслись от банкротства. А вот судьба Старенкевича сложилась иначе. Вскоре, в связи с бедственным финансовым положением, он был вынужден уйти из полка. Я познакомился с ним, когда он был уже штатским и приходил в клуб в гости, когда у него не было денег, чтобы пообедать в другом месте. Это был высокий, красивый мужчина, носивший бакенбарды и одетый по моде середины XIX в., в цилиндре и черном плаще. Полагаю, что дважды в год он получал доход от поместья и тогда приезжал в полк в экипаже, небрежным движением сбрасывал плащ на руки официанту и приказывал хорошо поставленным, глубоким голосом: „Водки и закуски извозчику“. Он всех угощал вином и приглашал на скачки. Там, серьезно изучив программу, он подзывал одного из мальчиков, делавших ставки, и громко объявлял: „Вот, двести рублей на номер семь“. Его представительный вид и уверенные манеры производили такое впечатление на окружающих, что люди сломя голову бежали ставить на номер семь. Он следил за забегом в бинокль, и если его номер начинал отставать, то лишь спокойно, все тем же авторитетным тоном отмечал: „Странно“. Через несколько дней деньги заканчивались, и он опять приезжал в полк на трамвае. Он никогда уже не служил в нашем полку, но во время войны служил в русской армии в Персии. Там он и погиб. Ходили слухи, что он был замучен курдами»[252].

Генерал-майор Б.В. Геруа, служивший в лейб-гвардии Егерском полку, в своих воспоминаниях обрисовал столовую офицерского собрания данного подразделения: «Типичными были общие трапезы в офицерском собрании. Обед накрывался в длинной столовой с темными обоями и галереей командирских портретов. Из последних только два или три были хорошего письма, в особенности портрет Виллебранта работы Константина Маковского и портрет знаменитого командира времени Отечественной войны Карла Ивановича Бистрома (кажется, это была хорошая копия). Большинство же портретов „состряпали“ наскоро и дешево к юбилею, вставили в однообразные овальные рамы и развесили вдоль стен. У одной стены стоял большой шкаф, за стеклом которого блестело столовое серебро. В мое время его было еще немного, и больше всего бросалась в глаза масса чарок, заводившихся на каждого офицера. Чарки эти имели простую форму серебряных стаканов, на которых помещался кульмский крест – полковая эмблема – и имя офицера с датами его вступления в полк и выхода из него. Впоследствии, когда этих чарок стало слишком много, от дальнейшего их изготовления отказались, и выходившие в полк офицеры обязывались завести в складчину какую-нибудь другую вещь на память о себе и для украшения стола – братину, канделябр, фруктовую вазу и т. п. Столы, в случае общих обедов, ставились покоем, то есть в форме буквы „П“. Скатерти, салфетки имели в своем узоре тоже кульмские кресты; поместили их и на стулья, строгие, с кожаной обивкой, которые заказали к юбилею; здесь эти кресты, выжженные по коже, были соединены с веткой полкового шитья. На всех этих кожаных стульев не хватало, и недостающее число дополнялось простыми стульями гнутого дерева, носившими в России название „венских“»[253].

Цены за офицерские обеды иногда действительно были астрономическими: «Каптенармусом (каптенармус – от фр. capitaine d'armes – должностное лицо в эскадроне, отвечающее за учет и хранение оружия и имущества. – Прим. автора) у нас был ротмистр Борис Говоров, обаятельный, с тонким чувством юмора, типичным примером которого служит незначительный эпизод во время одного из регулярных отчетов „хозяина“ офицерского собрания. „300 руб. 63 коп. были потрачены на закуску, 1200 руб. 45 коп. на вино…“, – уныло перечислял хозяин. Неожиданно Говоров поднялся с места. „Прошу прощения, сколько вы сказали копеек?“ – поинтересовался он. Человек крайне уравновешенный, душевный, Говоров постоянно исполнял роль посредника между старшими и младшими офицерами. Все корнеты шли к нему со своими проблемами. Он предлагал корнету сесть и за стаканом вина спокойно выслушивал его жалобы. Когда корнет высказывал все, что у него накипело в душе против Гротена или Трубецкого, и успокаивался, Говоров говорил: „Забудь об этом. Нас окружают хорошие люди. Давай-ка я подолью тебе еще вина“»[254].

Б.В. Геру а подтверждает, что участие в жизни офицерского собрания стоило недешево: «Собранская жизнь отнимала много времени и денег, особенно у молодежи, и еще больше у тех офицеров, холостых и беззаботных, которые жили под боком у собрания, в казенных квартирах на Рузовской улице. На Звенигородской, отделенной от собрания огромным пустырем Семеновского плаца (где был знаменитый беговой круг), жили – по соседству с канцелярией полка, нестроевой ротой и командиром – полковники и солидные члены полкового управления и хозяйства. Соблазн собрания заключался в том, что в нем в течение всего дня и даже ночью можно было поесть и выпить в кредит. Дешевое, однако, выходило на дорогое, ибо из копеек, тщательно заносившихся буфетчиком в личную графу офицера, быстро складывались рубли, а из рублей – десятки. Помню этот ужасный лист, по величине напоминавший скатерть, на котором в вертикальной графе стояли фамилии всех офицеров, а в длинных горизонтальных отмечались бесстрастно каждый съеденный кусочек селедки, пирожок, выпитая рюмка водки. График этот верно изображал степень преданности офицеров собранию. Раз в месяц он представлялся казначею, а тот „удерживал“ долги за съеденное и выпитое из содержания офицеров. Младший офицер в гвардии получал 70 руб. в месяц (в армии 60), ротный командир – около 100, батальонный – около 150. Цифры эти сравнительно с тем, что получали офицеры в армиях других великих держав Европы, казались ничтожными, но, теоретически говоря, на это содержание жить было возможно. Жизнь в России, главным образом еда, – стоила гораздо дешевле; для бессемейного офицера могло быть достаточным, при разумной осторожности, получать, скажем, на английские деньги – эти 7 фунтов в месяц. Однако в Петербурге и в гвардии, помимо соблазна офицерского собрания, были налицо и другие соблазны, а также и разные обязательства, запускавшие руку в карман офицера. Если карман оказывался тощим, напора всех этих расходов он не выдерживал. Даже в скромных гвардейских полках, к каковым принадлежал и лейб-гвардии Егерский, нельзя было служить, не имея никаких собственных средств или помощи из дому. В некоторых же полках, ведших важный и широкий образ жизни, необходимый добавок к жалованью должен был превышать последнее в 3–4 раза и больше. В лейб-гвардии Егерском можно было обойтись 50 руб., и даже меньше. По части получения жалованья или, вернее, неполучения его всего туже приходилось обыкновенно в месяцы, следовавшие за лагерным временем, то есть между августом и, примерно, концом декабря. Совместная барачная, собранская и маневренная жизнь офицеров в Красном Селе в течение трех с лишним летних месяцев вела к интенсивному заполнению графика буфетчика. Это неумолимо отражалось в неумолимых книгах казначея, и каждого 20-го числа (во всей России жалованье выдавалось 20-го) офицер получал конверт, в котором нельзя было прощупать никаких денег и который заключал в себе только аккуратно сложенный счет: причитается столько-то, вычтено за то, другое, третье столько-то, подлежит выдаче – 0. И если, наконец, 20-го января, после осторожной жизни на зимних квартирах, в конверте вдруг оказывалась, кроме счета, кое-какая мелочь, – это был приятный сюрприз! По мере того как офицер становился старше и степеннее, попутно повышаясь в чинах и окладах, он находил в заветном конверте 20-го числа более осязательную начинку[255].

Несмотря на траты, офицерское собрание было определенной альтернативой еще более дорогим ресторанам. «Для удешевления стола при батальонах состояло отделение полкового офицерского собрания; таким образом офицерам не было нужды питаться в ресторанах; но Москва в этом смысле представляла такие соблазны, известные всей России, что трудно было не поддаться им. Мы группами совершали экспедиции, чтобы отведать ухи с растегаями у Тестова, стерлядей или осетра в Большом Московском трактире, заливного поросенка в Эрмитаже. И, разумеется, всевозможных закусок, в особенности рыбных, возглавляемых свежей зернистой икрой, присыпанной зеленым лучком, продолжаемых семгой, таявшей во рту, горячей солянкой в сковородке и т. п., запиваемых ледяной водкой – знаменитой Смирновкой № 1. Немосквичи имели возможность познакомиться с типичными чертами московского трактирного быта: с „половыми“, парнями, одетыми в белоснежные рубахи, с малиновым пояском, и в белые длинные брюки; с их прической в „скобку“ по-крестьянски; с огромными порциями, которые были слишком обильны для одного человека и которых хватало с лихвой на двоих. Это предупредительно объяснялось и в меню, где указывались цены полной порции и полупорции. Побывали мы также и в общественных банях, считавшихся роскошными сравнительно с петербургскими»[256].

В.С. Литтауэр не забыл оставить описание процедуры застолий в офицерском клубе. «Почти все офицеры завтракали в собрании. Во главе стола сидел командир полка; справа и слева от него три полковника; затем командиры эскадронов, и дальше по убывающей. В торце стола сидели самые молодые корнеты. В первый год службы я был очень доволен тем, что сижу далеко от командования полка. Там велись серьезные разговоры, а на нашем конце стола весело обсуждались девушки и лошади. В то время редко кто курил за столом, но даже те, кто имел такую привычку, закуривали только после того, как командир полка говорил: „Господа, прошу курить“. Обычно пили водку и шампанское. Старшие офицеры заказывали красное и белое вино, а корнеты не были столь разборчивы и уже с утра начинали пить шампанское. Мы жили в Москве, поэтому мало кто из офицеров обедал в собрании. Я это делал в тех случаях, когда не получал приглашений на обед или не имел денег. Иногда вечерами мы собирались небольшой группой, заказывали ужин, приглашали трубачей или певцов и кутили всю ночь. Музыканты с удовольствием отзывались на наше приглашение, поскольку мы хорошо оплачивали их услуги. За каждую музыкальную заявку они получали три рубля. Под воздействием винных паров мы все чаще заказывали любимые мелодии или песни, и все чаще наши трешки исчезали в их карманах»[257].

Б.В. Геруа также уделил внимание тому, как протекали офицерские застолья. «Самый обед, или „еда“, как упрощенно называлось это в записках офицеров, тайно голосовавших „за“ или „против“ чествования уходящего товарища обедом, был шаблонного содержания. Но центр кулинарного искусства во время егерских обедов лежал не в их меню и в исполнении, а в закусках перед обедом. Закусочный стол накрывался посередине соседнего со столовой зала собрания. Под белой скатертью скрывалось не менее двух длинных, вместе составленных столов, и вся эта большая площадь была тесно заставлена самыми разнообразными закусками, бутылками и графинами с водкой, настойками, мадерой, белым портвейном. Закуски холодные и горячие – разных сортов сыры (с которых, в противоположность Европе, начинали обед), маринованные грибки и белые грибы в сметане, гречневая каша „по-драгомировски“, ветчина обыкновенная и вестфальская, колбасы горячие, сосиски в соусе из помидоров, баклажаны с перцем, маленькие биточки в разных соусах… „Выпить рюмку водки и закусить“ обозначало повторить рюмку несколько раз и приложиться, по крайней мере, к полудюжине разных закусок, один вид которых возбуждал аппетит. В результате все шли к обеду насытившись, и неудивительно, что отношение к нему было поверхностным. Пока обедали в столовой, из зала убирали закусочные столы, накрывали другие вдоль стен для послеобеденного кофе, а посредине зала устраивался полковой духовой оркестр. После тостов, если это были проводы, а не рядовой ежемесячный „товарищеский“ обед, играли колено полкового марша и офицеры кричали „ура“. Потом толпой высыпали в зал, расходились по другим комнатам собрания, садились играть в карты, пить кофе и ликеры. За обедом пили то вино, которое стояло на столе и – в случае проводов – то шампанское, которое подавали. Но после обеда можно уже было требовать напитки по своему выбору – и, конечно, сверх той платы, которая была разверстана на участников заранее. Тут случалось, что какая-нибудь группа офицеров подливала, начинались частые тосты, появлялись все новые и новые бутылки шампанского, пели застольные песни и – в особенности известную „чарочку“. Подносился бокал тому, чье имя-отчество называлось в песне – „выпить чару Ивану Петровичу“, „чару выпивать, другую наливать“ и т. п., и „друг“ должен был осушить бокал до дна… Музыка продолжала играть, какой-нибудь любитель пускался плясать лезгинку, шел беспорядочный шум, раздавались веселые выклики, – как вдруг все мгновенно смолкало, отодвигались стулья, все вставали и становились навытяжку, как по сигналу. Это дежурный офицер подошел с вечерним рапортом к командиру полка, и тот встал, чтобы принять его»[258].

В офицерских клубах бывали и невоенные. «Мы часто принимали гостей в офицерском собрании; кого-то приглашал полк, кто-то приходил по приглашению отдельных офицеров. Самый грандиозный обед давался в ноябре, в годовщину полка. Празднование годовщины начиналось с парада на огромном манеже школы верховой езды, а поскольку в этот день отмечался праздник святого Георгия, когда, по преданию, святым был усмирен змий. Георгий был воином в римской армии, отличился во многих боях и походах, был подвергнут за свою стойкость в христианской вере неслыханным мучениям. За свою веру каждый раз воскресал он по воле божьей и одним из первых был причислен к лику святых… Маршировали в пешем строю, в синих доломанах и киверах с султанами из белых перьев… После парада в казармах с рядовыми оставались только младшие корнеты; остальные офицеры спешили в офицерское собрание, чтобы встречать прибывающих гостей. Столы стояли во всех комнатах собрания. По обычаю, среди приглашенных дам не было. Присутствовали друзья, ушедшие в отставку сумские гусары и представители армии и Москвы. Звучало много скучных тостов. Долго зачитывались поздравительные телеграммы, лишенные индивидуальности, словно составленные по одному образцу. „Такая-то батарея такого корпуса поздравляет Сумской полк с годовщиной и с чувством восхищения вспоминает знаменитые сражения прославленного полка“. Я сидел за столом между двумя гостями, которые, к сожалению, пили как лошади. Я уже достаточно выпил к тому моменту, когда мне пришлось осушить большую пивную кружку шампанского за сумских гусар. После этого я уже ничего не помню, ни кто отвел меня домой, ни кто уложил в кровать. В тот день солдаты получили праздничное угощение и каждый по стакану водки и по бутылке пива. На следующий день не было никаких занятий. Повар офицерского собрания тоже получил передышку, и несколько офицеров, пришедших на завтрак, доедали остатки с праздничного стола»[259].

Не все женщины могли посещать офицерские клубы: «Офицерским женам не позволялось посещать наш клуб, и все вечеринки были исключительно холостяцкими. Правда, жены офицеров приглашали некоторых из нас на обеды и ходили в театры и рестораны вместе с мужьями и их друзьями. Однако женщины совсем другого сорта посещали клуб, правда только тайно, по ночам, если у них было свидание с дежурным офицером. Когда на днях я встретился с полковым товарищем, живущим в Нью-Йорке, то разговор зашел о нашем клубе. „Разве ты не помнишь, что задняя часть дома выходила на пустынную улицу и по ночам мы впускали девушек в окно, чтобы их никто не заметил?“. Не собираясь жениться, но понимая, что являюсь завидным женихом, я сторонился девушек из приличных семей. Большинство моих знакомых женщин были женами офицеров, не только моего полка; законы чести не позволяли нам заводить романы с женами друзей. Мое общение с женщинами ограничивалось так называемыми полковыми дамами нашего круга. Они не были проститутками. Скорее, они были женщинами не слишком строгих правил; некоторые забавные, и все без исключения очаровательные. Понимая, что они одаривают своей благосклонностью всех подряд, можно было тем не менее серьезно влюбиться в одну из этих веселых, хорошеньких девушек»[260].

А вот другой случай, описанный Ю.В. Макаровым, когда почетным гостем также была женщина: «Так как в лагерях обед был всегда общий, то за ним строго соблюдались все порядки общего обеда, т. е. явка командиру опоздавших, свечи – знак разрешения курить, отодвигание командирского стула и т. д. Лагерный обед был гораздо лучше зимнего. Четыре блюда, суп, рыба или зелень, мясо, сладкое и кофе. Все это, плюс закуска, вгоняло цену обеда в 1 руб. 30 коп. – 1 руб. 40 коп. Вообще лагеря было дорогое удовольствие. Часто приезжало высокое начальство на всевозможные смотры, которые всегда сходили прекрасно и которые всегда кончались пьянством, увы, иначе это не назовешь. Сразу же после супа собранские начинали разливать шампанское, которое в течение всего обеда, продолжавшегося несколько часов, лилось рекой. Для вящего увеселения скучавших в лагерях господ офицеров существовали еще так называемые „четверговые обеды“. Одно время каждый четверг, а потом два раза в месяц, уже не в полдень, как всегда, а в 7 часов вечера, устраивались большие обеды с приглашенными. Каждый имел право пригласить гостя, военного или статского. Стол украшали цветами из нашей собственной маленькой оранжереи, сооружалась грандиозная закуска и на хорах гремела музыка. Всегда приезжало из города несколько наших бывших офицеров „старых семеновцев“. Всегда являлся великий князь Борис Владимирович, числившийся, но не служивший у нас в полку. Иногда приезжал его брат Кирилл Владимирович в качестве бывшего преображенца. Братья отличались тем, что пили как лошади, но держали себя вполне корректно. С разрешения командира полка, Кирилл Владимирович на один из четверговых обедов привез свою жену Викторию Федоровну и английскую писательницу Элинор Глин, которая у них тогда гостила. Это было совершенно против правил, т. к. дамы допускались в собрании только в кабинеты, помещавшиеся во 2-м этаже, но отнюдь не в большой общий зал. На этот раз было сделано исключение. В английской литературе место Элинор Глин было невысокое, приблизительно то же, что занимала у нас Лаппо-Данилевская, но романы ее, особенно из иностранной жизни, читались в Англии нарасхват. Обед провели очень сдержанно и пили мало. Рядом с писательницей посадили офицеров, говоривших по-английски. Писательница очень интересовалась жизнью русских гвардейских офицеров. В то время в душе ее уже зрел новый роман. Мы всячески старались ее убедить, что жизнь петербургских офицеров очень похожа на жизнь их лондонских собратьев. Они так же, как и англичане, ходят в казарму и учат своих солдат, завтракают и обедают в своих „месс“, занимаются спортом и бывают в театре и у знакомых. Писательница кивала головой и со всем соглашалась. А через год появился ее новый роман из „русской жизни“, где герой ротмистр „князь Грицко“ в своем „дворце“ на Фонтанке играет со своими собутыльниками офицерами в „кукушку“. Для молодого поколения поясню, что в „кукушку“ в свое время, как рассказывали, играли иногда одуревшие от безделья и пьянства офицеры, со стоянкою в диких местах Азиатской России. Игра состояла в следующем. В комнате, преимущественно обширной, еще лучше в сарае, двери закрывались наглухо и устраивалась полная темнота. Четыре человека расходились по углам. По данному знаку из какого-нибудь угла раздавался крик: „Ку-ку“. Тогда остальные трое в этот угол, целясь по звуку, палили из револьверов»[261].

Офицеры также могли посещать рестораны. В.С. Литтауэр вспоминал, что «Москва славилась своими ресторанами, и в этом она, безусловно, превзошла Санкт-Петербург. По мнению многих, лучшим московским рестораном считался „Яр“. Ресторан открывался днем; в теплую погоду можно было пообедать за столиком в саду. Но самое интересное, конечно, начиналось вечером. В ресторане было два зала: большой зал в стиле русский ампир, с высоченными потолками и позолоченной лепниной на потолке; второй, поменьше, более уютный, в бело-розовых тонах. После спектакля ужинали в большом зале, а в районе двух часов ночи переходили в розовый зал. В обоих залах были сцены. Задние двери залов выходили в широкий коридор, по другую сторону которого располагалась кухня. Стена кухни, выходившая в коридор, была стеклянной, и постоянные посетители ресторана могли наблюдать за процессом приготовления еды. Помещение кухни было не просто большим – оно было огромным. Повара, поварята, посудомойки, все в белоснежной, крахмальной форме, множество медной кухонной утвари создавали веселое, праздничное настроение. „Яр“ славился знаменитым цыганским хором. После выступления на сцене цыган можно было пригласить в кабинеты. Особым шиком считалось снять кабинет на двоих и заказать цыган. Удовольствие, конечно, не из дешевых, но уж гулять так гулять! Цыганский хор был и в ресторане „Стрельна“. В огромном зале под стеклянной крышей среди множества тропических растений стояли небольшие столики. Зимой, когда Москва утопала в снегу, приятно было выпить шампанское в такой экзотической обстановке. Цыгане пели не только в „Яре“ и „Стрельне“, но и в частных домах. Их ночные выступления порой затягивались до утра и всегда заканчивались песней „Спать, спать, нам пора отдохнуть“. Рестораны находились в Петровском парке, туда со временем переселилось и большинство московских цыган. Быт московских хоровых цыган практически ничем не отличался от быта зажиточных русских мещан. Богатые цыгане из хористов имели собственные дома, держали русских кухарок, горничных, дворников, посылали детей в частные гимназии. Их более бедные родственники жили во флигелях этих домов или в наемных домах. В свободные от выступлений вечера цыгане приглашали в гости своих постоянных заказчиков. Я никогда не заказывал цыган и не ходил к ним в гости, в отличие от некоторых моих полковых товарищей, которые во время войны часто вспоминали, как они ходили в гости к цыганам с цветами, коньяком и конфетами. Многих офицеров привлекала непринужденная обстановка, красивые, ярко одетые девушки, эмоциональная, бередящая душу манера исполнения романсов. Один из наших офицеров, корнет Леонтьев, тайком женился на неграмотной шестнадцатилетней цыганке Маше. Леонтьев принадлежал к аристократической московской фамилии; в их доме бывала Екатерина Великая. Брак был признан незаконным, а Леонтьеву пришлось уйти из полка»[262].

К военным в ресторанах относились в целом почтительно: «Не только в „Яре“, но и в других московских ресторанах оркестр встречал нас, гусар, исполнением полкового марша. В этот момент внимание всего зала было сосредоточено на нас. Сегодня я бы, конечно, испытал чувство неловкости, но тогда мне было двадцать с небольшим и это казалось в порядке вещей. В летние месяцы часть нашего полкового оркестра играла в саду ресторана „Яр“. По штатному расписанию в оркестр кавалерийского полка входило шестнадцать трубачей, но наш предприимчивый дирижер, Марквард, организовал большой оркестр, наняв музыкантов, многие из которых были студентами консерватории. Порядка сотни музыкантов входили в большой оркестр, который делился на несколько небольших оркестров, и эти группы музыкантов играли в Большом театре, на операх и балетах, где требовались партии трубы, на балах, катках и т. д. и т. п. Удачное сочетание коммерческой деятельности с общественными связями! Когда мы хотели послушать музыку в офицерском собрании, то приглашали только шестнадцать полковых трубачей. Доход от выступлений оркестра шел на покупку новой формы, на строительство закрытого манежа и прочие нужды»[263].

Однако офицеры могли посещать не все рестораны: «В соответствии с приказом командующего Московским военным округом офицеры могли постоянно посещать только дюжину московских ресторанов, среди которых были „Яр“, „Стрельна“, „Максим“ и „Прага“. Этот приказ в какой-то мере был продиктован враждебным отношением к офицерам со стороны либеральной части населения, резко возросшим после подавления революции 1905 г. То тут, то там в публичных местах происходили неприятные инциденты, в ходе которых офицерам, чтобы защитить свою честь, приходилось браться за оружие. Иногда сами офицеры провоцировали гражданское население. К примеру, в Санкт-Петербурге бывший офицер моего полка убил в ресторане штатского за то, что тот отказался встать во время исполнения государственного гимна. В результате в ресторанах было запрещено исполнять гимн»[264].

Учившимся в военных заведениях рестораны посещать запрещалось: «Юнкерам запрещалось ходить на оперетты и комедии, в гостиницы и рестораны. Единственный раз перед окончанием школы я приехал из лагеря в город, чтобы вместе с матерью немного пройтись по магазинам. „Я устала, – сказала мама, когда мы сделали покупки. – Давай сходим позавтракать в „Медведь“. „Меня не впустят“. „Какая ерунда, – ответила мама, не признававшая никаких ограничений. – Через несколько дней ты станешь офицером, и, кроме того, я твоя мать“. Нас, конечно, не впустили в ресторан, и особое подозрение вызвало желание моей очень молодо выглядевшей матери снять отдельный кабинет»[265].

При этом юнкера не считали пьянство каким-то значительным проступком, хотя борьба с «винным духом», по свидетельству генерала А.И. Деникина, велась серьезная. «Юнкерская психология воспринимала кары за пьянство как нечто суровое, но неизбежное. Но преступности „винного духа“ не признавала. Не говоря уже о расплывчатости форм этого прегрешения, училищный режим и общественная мораль находились в этом вопросе в полной коллизии. Великовозрастные по большей части юнкера (18–23 года; бывали и под 30), бывая в городе, в обществе и встречаясь там иногда со своими начальниками-офицерами, на равных со всеми началах участвовали в беседах, трапезе и возлиянии. Но, переступая порог училища, они лишались общественного иммунитета. К юнкеру X., бывшему студенту, приехал из дальней губернии отец, всего на день. Отпущенный „до поздних“ юнкер провел день с отцом, побывали вместе в театре, потом скромно поужинали. X. вернулся трезвым и столкнулся в приемной с начальником училища, который в эту ночь, как на несчастье, делал обход. Отрапортовал ему. Полковник не сказал ни слова, а на другой день появился приказ о переводе юнкера в 3-й разряд „за винный дух“. X., глубоко обиженный, не желая оставаться в положении штрафованного, бросил училище и вернулся в полк. Потеряв год, поступил заново и окончил блестяще. Другой эпизод еще характернее. Юнкер Н. после весело проведенных именин в знакомом доме возвратился в училище на одном извозчике со своим ротным командиром, капитаном Ж. – оба в хорошем настроении и под хмельком. Ротный пошел в свою квартиру, а Н. – являться дежурному офицеру. И за „винный дух“ юнкер был смещен с должности взводного, арестован на месяц и переведен в 3-й разряд. Н. претерпел и даже к выпуску сумел вернуть себе нашивки и „1-й разряд“… Но впоследствии, не продержавшись и двух лет в офицерском звании, был удален из части и скоро опустился на дно. Училищный режим, за редкими исключениями, подходил с одинаковой мерой и к сильным, и к слабым, к установившимся людям и зеленым юнцам, к нравственным и порочным, соблюдая формальную справедливость и отметая психологию. Эпизоды с Н. и К. возмущали юнкерскую совесть. В них мы видели только произвол и фарисейство, так как в то время в армии существовала казенная „чарка“ и не проводился вовсе „сухой“ режим; да и училищное начальство не было пуританами… А между тем этот утрированный ригоризм имел, по существу, благую цель: ударив по единицам, предохранить сотни от многих злоключений в дальнеишей их жизни»[266].

Благодаря суровым мерам, «пьянства, как широкого явления, в училище не было. Но бывало, что некоторые юнкера возвращались из города под хмельком, и это обстоятельство вызывало большие осложнения: за пьяное состояние грозило отчисление от училища (на юнкерском жаргоне – "вставить перо"), за „винный дух“ – арест и третий разряд по поведению… Если юнкер мог, не особенно запинаясь, отрапортовать – это еще полгоря. Если же нет, то приходилось выручать его другим. Обыкновенно кто-нибудь из пришедших одновременно старался подбросить картон с личным номером подвыпившего в ящик, стоявший в дежурной комнате. Но если дежурный офицер, отдыхавший за перегородкой, бывал исполнителен и выходил к каждому приходящему, оставалась лишь одна героическая мера, требовавшая самопожертвования: вместо выпившего являлся один из его друзей, конечно, в том лишь случае, когда дежурный офицер не знал их в лицо. Не всегда такая подмена удавалась… Однажды подставной юнкер К. рапортовал капитану Левуцкому: „Господин капитан, юнкер Р. является…“. Но под пристальным взглядом Левуцкого голос его дрогнул и глаза забегали. Левуцкий оборвал рапорт: „Приведите ко мне юнкера Р., когда проспится“. Когда утром оба юнкера в волнении и страхе предстали перед Левуцким, капитан обратился к Р.: „Ну-с, батенька, видно, вы не совсем плохой человек, если из-за вас юнкер К. рискнул своей судьбой накануне выпуска. Губить вас не хочу. Ступайте в роту!“. И не доложил по начальству»[267].

Правда бывали и послабления: «Только раз в году – в день училищного праздника – начальство закрывало глаза на все наши прегрешения. За неделю или за две, освобожденные от всех нарядов и учений, несколько юнкеров-любителей разделывали мрачную столовую под танцевальный зал: рисовали плафоны, клеили лампионы, вязали гирлянды, устраивали гостиную, „уголки“ и т. д. Днем бывал парад и торжественный обед – с пирожными и полбутылкой вина. Между юнкерскими столами располагался длинный стол для начальства и приглашенных – однокашников, киевлян. Там вспоминали прошлое, произносили горячие речи, тосты, которые горячо принимались юнкерами. Сам грозный командующий, генерал Драгомиров, был однажды на празднике, в год освящения пожалованного училищу знамени (1898). Рассказывают, как за обедом М. И., к смущению училищного начальства, захватил с центрального стола бутылок – сколько мог – и отнес их первому взводу 1-й роты. „Мне врачи запретили пить. Выпейте за меня…“. А вечером, возвращаясь домой, у самого дворца увидел отпущенного в город, „пообедавшего“ юнкера, мирно спящего на тумбе… М. И. доставил его на своей пролетке в училище и, сдавая дежурному горнисту, сказал: „Ты меня знаешь? Осторожно доведи господина юнкера в роту. Да не говори дежурному офицеру… Понял? Веди!“. Вечером – бал. В этот день, кроме „винного духа“, допускался и лакированный пояс, и диагональные штаны в обтяжку, и „кованые галуны“. Нельзя же было, в самом деле, ударить лицом в грязь перед каким-нибудь залетным юнкером Елисаветградского кавалерийского училища, который своими умопомрачительными рейтузами привлекал внимание дам и возбуждал черную зависть в сердцах пехотных кавалеров… Танцевали до упаду, веселились до рассвета, пропадали без всяких формальностей на всю ночь, привозя и увозя своих белокурых и чернобровых знакомых. И юнкерские казематы могли бы порассказать о многом… Несколько дней потом юнкера жили воспоминаниями о празднике»[268].

По сведениям генерал-майора Б.В. Геруа, школу пьянства будущие офицеры начинали проходить еще до службы в полку. «Перед так называемыми „корпусными маневрами“, незадолго до производства в офицеры, пригонявшегося в мое время к первой половине августа, прикомандировывались к полкам и пехотинцы старшего класса. Было принято, чтобы выпускные пажи в течение лета представились офицерскому обществу своих будущих гвардейских полков. Представление это происходило за ранним лагерным обедом и сопровождалось ритуалом неумеренных винных возлияний. В предвидении этого, таким пажам разрешалось вернуться обратно на другое утро, – проспавшись. Обычай этот был жестоким и являлся пережитком давних времен, когда винный разгул входил обязательным слагаемым в область военного молодечества и крепость офицера к спиртным напиткам составляла одну из статей суждения о нем. Лично я, до представления в полк, в свои тогдашние 19 лет не пил водки, с которой начиналась эта церемония. Но отказываться было нельзя. Первые рюмки глотались не без усилия, как лекарство. Однако привычка появлялась скоро!»[269].

В самой низшей точки престижа находились забегаловки при вокзалах. «Железнодорожные буфеты занимали низшую ступень в списке разрешенных для посещения злачных мест, однако кормили там очень неплохо. Я несколько раз обедал в буфете Николаевского вокзала перед поездкой в Санкт-Петербург; моя семья жила в Петербурге, и на выходные я ездил повидаться с родными. Расстояние в 640 км между Москвой и Санкт-Петербургом ночной курьерский поезд покрывал за десять часов; в то время это казалось невероятно быстро. Однажды официант в станционном буфете, посчитавший, что раз я гусар, то наверняка буду пить водку, спросил, принести мне маленький или большой графин. В то время я не увлекался выпивкой, а в данном случае вообще не собирался выпивать. Я не мог посрамить честь полка. „Большой“, – ответил я, про себя решив, что заказать – не значит пить. Официант мгновенно выполнил заказ, и я не успел оглянуться, как он налил мне из графина целый стакан водки. Я выпил, и официант тут же налил опять. Что оставалось делать? Я пил стакан за стаканом, изображая бывалого гусара. В результате я так напился, что с трудом сел в поезд и мучился всю дорогу до Санкт-Петербурга. А все из-за официанта, который считал, что все гусары любят выпить»[270].

Юные офицеры часто считали пьянство доблестью: «Молодые корнеты, особенно в первые несколько месяцев, ужасно боялись сделать что-то не так и тем самым уронить престиж полка, как они его понимали. Как-то вечером я остался дома и уже собирался лечь спать, когда ко мне буквально ворвался корнет Поляков и, выставив на стол несколько бутылок вина, возбужденно прокричал: „Я только что купил чудесную собаку с выдающейся родословной! Потрясающая удача. Давай отметим покупку. Поедем в „Яр”. Я приглашаю“. Мы отлично поужинали и примерно в час ночи решили возвращаться домой. И тут Поляков, ощупав карманы, заявил: „Знаешь, а я забыл бумажник“. Хорошенькое дело: счет на каких-то тридцать пять рублей, а два гусара не могут его оплатить. Что было делать? Мы пошли в кабинет, пригласили цыган, заказали море шампанского и, когда счет превысил несколько сотен рублей, очень довольные подписали его. С легким сердцем мы отправились домой, считая, что не посрамили честь полка. Выглядеть и поступать как гусары из песен времен войны 1812 г. – вот к чему я стремился в те дни. Эти гусары из песен и стихов днем размахивали саблями, а ночи напролет пили вино, сидя вокруг костров. Такой была романтическая жизнь в моем понимании»[271].

Помимо офицерских собраний в местах постоянной дисклокации военных частей, были и офицерские собраниях и там, куда военные ездили на учения. Так, штабс-капитан Ю.В. Макаров оставил описание офицерского собрания Семеновского полка при военных лагерях в Красном Селе: «Лагерное собрание было выстроено за несколько лет до моего выхода в полк на средства офицеров, причем строил его безвозмездно архитектор Пронин, брат двух офицеров полка А.С. и Б.С. Прониных. И извне, и внутри оно было очень красиво, поместительно и производило отличное впечатление. По общим отзывам, оно было лучшее из всех летних собраний всего гвардейского корпуса. Я затрудняюсь сказать, в каком оно было стиле, но так часто строились большие богатые дачи или загородные клубы. Дом был деревянный на высоком каменном фундаменте, двухэтажный, с вышкой в виде башни, с площадки которой открывался дивный вид на Красное, на лагери и на все окрестности, радиусом верст на тридцать. На шпиле башни, когда полк был в лагерях, постоянно развевался синий полковой флаг с желтым полковым вензелем, латинские перекрещенные „П“, Петрус Примус. Эта площадка была самая высокая точка в Красном, и флаг был виден отовсюду. Широкое и глубокое крыльцо поднималось над землей ступеней на восемь, на десять. Помню это хорошо, потому что когда мы, молодые, случалось, прыгали с верхней ступеньки прямо на землю, то летели по воздуху довольно долго. И крыльцо, и лестница были обнесены широкими и массивными перилами. С крыльца большие двойные двери вели в переднюю. Как во всех зданиях этого типа, все стены внутри собрания были голые, деревянные, все балки, карнизы и доски покрыты светло-желтой краской и лаком, что на солнце было особенно красиво. Из передней слева, сбоку, подымалась широкая, с поворотом и площадкой, лакированная лестница в верхний этаж. Из передней же двойные двери вели: налево в бильярдную, направо в читальню, где стояли соломенные кресла и где на круглом столе посредине лежали, газеты, журналы, и „книга заявлений“, и прямо – в очень большой двухсветный зал, служивший столовою. В этот же зал можно было войти через двойные двери из читальни и через маленькую одностворчатую из бильярдной. Когда кто-нибудь из молодежи по неуважительной причине опаздывал к обеду и приходил тогда, когда все, во главе с командиром полка, уже сидели за столом, рекомендовалось проникать в зал через бильярдную дверь, так как с командирского места эту дверь можно было видеть, только повернувшись на 90 градусов. На ширине бильярдной комнаты небольшая часть зала отделялась от главной части сквозной перегородкой из балок, которая шла поверху, на высоте приблизительно метров 4–5, и спускалась в краям. Этой верхней перегородкой весь зал как бы разделялся вдоль на две неравные части: узкая – односветная и широкая – двухсветная. Стекла окон в узкой части были разноцветные, с рисунками, что при закате солнца давало всему залу необыкновенно красивое освещение»[272].

В полевых условиях удалось создать некоторый уют: «В узкой части зала, вдоль цветных окон, стоял длинный закусочный стол, а параллельно ему, в главной части – большой обеденный стол, загибавшийся углом вдоль противоположной от входа стены. По середине шедшей поверху сквозной переборки из желтых лакированных балок, как раз над серединой обеденного стола, висел большой масляный портрет Петра Великого, родной брат того, который висел в зимнем собрании. Никаких других портретов, а тем более картин, в большом зале не было. Те же портреты царя и царицы висели в читальной. Под портретом Петра, по самой середине стола, лицом к террасе, было место командира полка. Насупротив его, лицом к цветным окнам сидел старший полковник. Направо и налево от них садились по старшинству полковники и капитаны. На конце, загибавшемся под углом, сидела молодежь. В зале в стене против Петра, как раз посередине, двойные стеклянные двери вели на очень большую, почти такой же величины, как зал, крытую полукруглую террасу, выходившую в сад. В хорошую погоду на этой террасе почти всегда ужинали и очень часто обедали. В противоположной от читальной стене двойные двери вели в коридор, откуда налево было большое помещение буфета, а направо – выходившая окнами в сад маленькая столовая для вольноопределяющихся, кладовая, большая умывальная комната и уборная. Коридор выходил на заднее крыльцо, откуда асфальтовая дорожка вела в кухню, помещавшуюся в отдельном домике, немного позади главного здания. Над дверью, ведшей в коридор и в буфет, во втором этаже, помещались полуоткрытые хоры, отделявшиеся от зала массивной деревянной решеткой. В парадных случаях на хорах располагался хор музыки. Посередине хора в зал выступал маленький балкончик, как бы нарочно сделанный для оратора или проповедника. Но если таковые и имелись, то были в полку без надобности; единственное лицо, которое стояло иногда на балкончике, и то спиною к залу, был дирижер, старший музыкант Матвеев»[273].

Впрочем, определенные неудобства все-таки существовали: «В лагерях электричества не полагалось. Освещать солдатские палатки электричеством было бы приблизительно так же неуместно, как провести туда воду. Не было электричества и в собраньях. В первую половину лета по вечерам было настолько светло (белые ночи), что вообще никакого освещения не нужно было. А с половины июля во время ужинов в зале на столе зажигали свечи в бронзовых канделябрах, что в большом, высоком и темном зале было очень красиво. Когда в это время года ужинали на террасе, то на стол ставили свечи с колпаками, что на фоне темного сада было также очень красиво. Во время же больших обедов в зале зажигали керосино-кадильные фонари, которые слегка шипели, давали избыток белого пронзительного света и были достаточно безобразны. Помню, что когда их в первый раз повесили и зажгли, то председатель распорядительного комитета Н.М. Лялин, человек хозяйственный, но вкусом не отличавшийся, был своим нововведением очень горд. Большинство же считало, что с этими фонарями наш прелестный обеденный зал стал весьма походить на цирк или на манеж. Но с Н.М. Лялиным спорить было трудно. Все равно сделает по-своему»[274].

Помимо столовой и читального зала, при полевом офицерском собрании Семеновского полка были и другие места, предназначенные для проведения досуга: «Ход во второй этаж шел из передней. Туда вела отлогая широкая, с площадкой и поворотом лестница, с массивными перилами, как и все в собрании, светло-желтого полированного дерева. В передней части верхнего этажа, над передней и над читальней, было два кабинета с мягкой мебелью, оба с балконами. Балкон кабинета, где стояло пианино, был прямо над подъездом. Балкон другого – выходил в сад. Из кабинета над читальней, открытая галерея вела в две отдельные комнаты, приходившиеся над задней частью Собрания. В первой из них жил хозяин собрания – офицер, а во второй вольнонаемный буфетчик. Собранская терраса выходила в сад, который был довольно велик и подходил вплотную к шоссе, идущее из Царского Села в Красное. У самого шоссе стояла старая беседка, но, насколько помню, никто там никогда не сидел. В глубине сада была теннисная площадка, но содержалась она плохо, и вследствие этого почти никто в теннис не играл, хотя из молодежи были хорошие игроки. Сбоку от тенниса был гимнастический городок, с лестницей, трапецией и кольцами. Тут же стояли параллельные брусья. За теннисной площадкой и гимнастикой был устроен кегельбан. Он был в хорошем состоянии, но, насколько помню, за всю мою лагерную службу офицеры играли в кегли раза два или три»[275].

На учениях были свои особенности: «С выступлением в лагере весь уклад жизни радикально менялся. Никакой еды и питья, кроме чая, в бараках у себя офицеры не держали, а все, что елось и пилось, поглощалось в собрании, которое помещалось сзади, в саду, шагах в 150 от линии офицерских бараков. Применяясь к солдатскому укладу жизни, в лагерях после полудня офицерам давался обед, а вечером ужин. К ужину, который в хорошую погоду подавался обыкновенно на террасе, каждый приходил когда ему было удобно, от 6 до 9 часов вечера. Обед же был трапеза строго официальная. К обеду всегда приходил командир полка, и обязаны были являться все офицеры. За полчаса до срока старший собранский вестовой звонил в маленький колокол, привешенный на террасе, что обозначало 1 – й звонок к обеду. У соседей преображенцев был тот же уклад, и часто оба колокола, преображенский и наш, звонили одновременно. От 1-го до 2-го звонка было двадцать минут, которые надлежало употребить на приведение себя в порядок после утреннего учения, где бывало жарко, пыльно, а иногда и грязно. Хватало времени, чтобы переменить сапоги, надеть чистый китель, вымыться, а в жаркую погоду сбегать в офицерскую баню, взять холодный душ. Бриться рекомендовалось утром, до занятий, но если не поспеешь, то уже к обеду нужно было являться начисто выбритым. Без десяти минут час подавался 2-й звонок „к закуске“. К этому звонку приходил командир полка, и к нему нужно было подходить здороваться, т. е. стать перед ним на вытяжку и ждать, пока он протянет руку. Поклон отнюдь не низкий, а военный, одной головой. Так же рекомендовалось здороваться с полковниками и вообще со всеми старшими хотя бы на один чин. Когда все соберутся, командир первый подходил к закусочному столу и накладывал себе на тарелочку чего-нибудь вкусного. Это был знак, что можно приступать. В обыкновенные дни у закусочного стола стояли недолго, минут десять. Когда старшие отходили, командир усаживался под Петром, а за ним рассаживались все, каждый на свое положенное ему по чину место. Собранские разносили суп, уже налитый, а затем большие блюда, начиная, как полагается, с командира и старших. С блюда каждый брал себе по аппетиту. Кстати сказать, в этот час у всех, особенно у молодежи, аппетит был серьезный»[276].

И на учениях бывали приемы: «В лагерях, кроме приемов начальства и „четверговых обедов“, бывали приемы и случайного характера, главное в силу нашего лагерного расположения. Наше отличное лагерное собрание, лучшее во всем гвардейском корпусе, стояло в саду, около которого проходило шоссе, соединяющее Царское Село с Красным. В двух километрах от нас на этом шоссе, по направлению к Царскому, находилась большая деревня Николаевка, где обыкновенно стоял лагерем лейб-гвардии Атаманский казачий полк. С 1906 г. стали вызывать на лагерный сбор в Красное наиболее заслуженные полки из других городов. Первым приехал из Варшавы лейб-гвардии Уланский полк. На следующее лето в ту же Николаевку поставили Нижегородских драгун, привезя их из Тифлиса. Еще через год туда же поместили 13-й Гренадерский Лейб-Эриванский царя Михаила Федоровича полк, по преданию старейший полк русской армии. Обыкновенная их стоянка была под Тифлисом. Мысль привозить на лагерный сбор в Красное такие полки была неглупая мысль. Этим поддерживалась между полками связь и военное товарищество. Но плохо было то, что, кроме дарового проезда, офицерам на поездку в гости никаких лишних денег не давали, а пребывание в гостях стоило недешево. В уланах и нижегородских драгунах служили люди со средствами, но большинство эриванцев, кроме жалованья, ничего не имели и потому залезли в долги. Всем таким гостям, в качестве ближайших соседей, наше собрание считало своим долгом устраивать парадные обеды, с закусками, с цветами и с музыкой. В грязь лицом, конечно, не ударяли и за таким обедом, не столько выпить, сколько открыть и поставить на стол 150 бутылок шампанского считалось делом обыкновенным. Садились вперемешку наши с гостями, и уложить гостя под стол являлось вопросом самолюбия и полкового престижа. Это, конечно, не всегда удавалось. Долго вспоминали потом обед нижегородцам, когда натренированные на кахетинском грузинские князья оказались непобедимы и в состязании немало из нашей молодежи легло костьми. После таких приемов обыкновенно все свободные диваны в наших офицерских бараках были заняты „отдыхающими“ гостями»[277].

Бывали встречи и с другими военными подразделениями: «Существовал еще обычай, который соблюдался из года в год. В конце мая лейб-гусарский полк походным порядком переходил из Царского Села на свою лагерную стоянку в Красном. По шоссе мимо нашего сада гусары проходили всегда в одно и то же время, около часу дня, и, приближаясь к нему, трубачи начинали играть наш полковой марш. Перед трубачами на сером кровном коне ехал самый великолепный молодой офицер из всего гвардейского корпуса, гусарский полковой адъютант и царский флигель-адъютант граф Воронцов-Дашков. Свои флигель-адъютантские аксельбанты Воронцов получил в поручичьем чине. В день прохода гусар обед у нас задерживался и в нашу садовую беседку ставился махальный. Как только вдалеке показывался красавец Воронцов и раздавались звуки Семеновского марша, все наши офицеры выходили гусарам навстречу, а собранские вестовые выносили подносы, уставленные серебряными стопками с налитым холодным шампанским. Не останавливаясь на ходу, гусарские офицеры брали стопки и весело их опрокидывали. Некоторые умудрялись и повторить. После длинного перехода, да в жаркую погоду, это должно быть было приятно. По поводу этих встреч, помню, на одном из общих собраний был поднят вопрос, что раз мы приветствуем офицеров, можно было бы угостить и солдат, хотя бы холодным пивом. Спросили гусар. Те поблагодарили и ответили, что тогда пришлось бы уже слезать с коней и делать привал, а это, пожалуй, и не стоит, в особенности перед самым приходом. В качестве ответа, в те годы, когда на полковой праздник наш полк приходил в Царское Село, обыкновенно накануне чины останавливались в гусарских казармах и получали там вкусный обед, а офицеры приглашались на парадный обед в гусарское собрание. Собрание у лейб-гусар было роскошное. Особенно хорош был двухсветный зал, весь отделанный белым мрамором. В стороне помещалась портретная галерея, и там можно было любоваться портретами родоначальника русских „западников“ ротмистра Чаадаева и лобастого корнета Михаила Лермонтова. Кумовство с лейб-гусарами повелось в нашем полку, сколько помнится, с турецкой войны. Как это ни дико может показаться, но одним из крупных офицерских расходов в лагерях были… маневры. Назначались так называемые „малые маневры“ обыкновенно в самых последних числах июля и продолжались дня четыре, пять с таким расчетом, чтобы к Преображенскому празднику 6-го августа, к Красносельским скачкам, в которых когда-то принимал участие ротмистр граф Вронский, и к парадному спектаклю в Красносельском театре все было кончено. На маневры наш полк выступал имея, кроме законного обоза, по крайней мере, 30 вольнонаемных крестьянских подвод. На них ехали офицерские собственные палатки и собранье, т. е. огромный шатер-палатка на 100 человек, а затем кухня, повара, столовое белье, серебро, посуда, хрусталь, столы, складные кресла и стулья, а главное – целый погреб вина, причем главное место в этом погребе занимали ящики шампанского. Когда останавливались на ночлег, то первым делом разбивался шатер и накрывались столы. Обед подавался, как всегда, из четырех блюд, тарелки с полковым вензелем менялись после каждого блюда, так же как и ножи, и вилки, и перед каждым прибором, с красиво сложенной белоснежной салфеткой, стояло пять стаканов разной формы и величины и между ними – трогательная подробность – одна зеленая рюмка для рэйнвейна. И все это происходило на маневрах, где по-настоящему офицеры должны были бы спать на земле и питаться из солдатских походных кухонь. Как такой разврат мог допускать вел. кн. Николай Николаевич, который, что про него ни говори, был человек военный, – уму непостижимо. Могу сказать еще, что в армии ничего подобного не было. Там маневры были маневры, а не пикник… Поднять бы с гроба великого однополчанина, отца нашего Суворова… Что бы он на это сказал!»[278].

Деятельность офицерских клубов послужила толчком для появления солдатских собраний, или маркитантских буфетов. Они, конечно, существенно отличались от офицерских уже потому, что устраивались для представителей низших сословий, как правило, вчерашних полуграмотных либо неграмотных крестьян. Одна из главных целей, которая преследовалась при организации солдатских клубов, – это отвлечение нижних чинов от посещения кабаков и прочих неблагоприятных заведений. Один из первых солдатских клубов был открыт в 1869 г. в Новогеоргиевской крепости. В 1873 г., когда заметка о нем появилась на страницах «Русского инвалида», он представлял собой «обширный, светлый, казарменный покой, разделенный перегородкой на две части: в передней помещался собственно буфет, а в задней – полковая читальня»[279].

Там отпускались чай, пиво, водка, закуски и папиросы. На столах буфетной комнаты лежали разнообразные игры: шашки, шахматы, гусек, конек-горбунок, штурм крепости и др. В читальне всегда были «Русский инвалид», «Варшавский дневник», а также солдатские и народные издания. Чай в солдатском собрании употреблялся в больших количествах. Вина, по сравнению с чаем, продавали весьма мало. За стаканом чая, бутылкой пива или рюмкой водки в свободное от служебных занятий время солдаты проводили свой досуг в товарищеских разговорах. Выносить из буфета водку или пиво воспрещалось; строго преследовались игры на деньги. За порядком в буфете следил дежурный унтер-офицер. Устраивались и танцевальные вечера, на которые собирались семьи солдат, их знакомые, женская прислуга офицеров – все, кто имел какое-либо отношение к казармам и их населению.

Право свободного входа имели только фельдфебели и унтер-офицеры, а также чины полковой учебной команды; остальные посетители (нижние чины и гости) допускались по билетам, которые раздавали ротные командиры вполне благонадежным солдатам из числа желающих попасть на вечер. Благодаря этому там никогда не бывало ни ссор, ни тем более драк. Они прекращались в самом начале «вмешательством товарищей и дежурного унтер-офицера». Делопроизводство по заведыванию и устройству офицерских и унтер-офицерских собраний было сосредоточено в 7-м отделении Главного штаба.

Накануне Первой мировой войны в правительственных кругах, в обществе, в Государственной думе активно обсуждался вопрос о введении ограничительных мер на продажу спиртных напитков в случае проведения мобилизации и начала военных действий. А 17 апреля 1914 г. по всем губерниям России Министерство внутренних дел разослало секретный циркуляр, в котором говорилось о том, что в случае начала военных действий необходимо полностью запретить торговлю водкой. В мае в Думе обоснованно опасались, что в случае войны без подобных ограничений мобилизация может быть попросту сорвана, и предлагали ввести существенные ограничения на торговлю спиртным, а то и сухой закон. Одним из убежденных сторонников жестких антиалкогольных мер был П.Л. Барк, министр финансов и шеф Отдельного корпуса пограничной стражи. Военный министр В.А. Сухомлинов к маю 1914 г. подготовил проект плана закрытия всех питейных заведений в стране, кроме ресторанов первого разряда в районах мобилизации. В июне он же просил министра внутренних дел Н.А. Маклакова проследить, чтобы во время мобилизации торговля алкоголем была повсеместно закрыта. Так, 22 мая 1914 г. в соответствии с указом царя был издан приказ по военному ведомству № 309 о мерах против потребления алкоголя в армии. Согласно приказу, офицеры, появившиеся в нетрезвом состоянии где бы то ни было, подвергались строгому дисциплинарному воздействию вплоть до увольнения со службы. Работа начальствующего офицерского состава оценивалась по степени трезвости подчиненных. Полковым врачам и священникам вменялось в обязанность проводить работу по пропаганде трезвости среди солдат и офицеров. Начальникам дивизий следовало в годовых отчетах особое внимание уделять тем вопросам, которые способствуют формированию трезвости среди их подчиненных. Нижним чинам всех категорий, а также запасным и ратникам ополчения во время учебных сборов воспрещалось потреблять любое спиртное где бы то ни было. Нижних чинов, наказанных за употребление алкоголя, запрещалось производить в унтер-офицеры и ефрейторы и повышать в званиях, а также назначать учителями молодых солдат. Унтер-офицеры, подвергшиеся дисциплинарному взысканию за потребление алкоголя, не должны быть терпимы в унтер-офицерских должностях. При увольнении в запас нижним чинам, замеченным в употреблении алкоголя, запрещалось выдавать похвальные свидетельства за службу. Таким образом, уже перед войной армия приводилась в трезвый порядок[280].

21 января 1914 г. был издан приказ по военному ведомству № 42. «За последнее время, – говорилось в приказе, – имели место случаи с нежелательными последствиями, которые показали отсутствие выдержки со стороны офицеров, а вместе с тем обнаружили недостаток надлежащего нравственного воздействия и заботливости… со стороны начальствующих лиц… обязанных своим авторитетом давать надлежащее направление молодым офицерам». Далее указывалось, что «государю императору благоугодно было обратить особо серьезное внимание на это явление… и принять самые решительные меры предотвращения возможного повторения подобного в будущем». «Господам офицерам, – говорилось в заключении, – предлагаю проникнуться сознанием, что высокая честь ношения офицерского мундира возлагает на каждого, носящего этот мундир, особую заботу оберегать его от каких бы то ни было нареканий». В соответствии с этим создаются суды офицерской чести. «Для охранения достоинства военной службы и поддержания доблести офицерского звания», – говорилось в приказе № 167 (1914). На эти суды возлагалось обсуждение следующих вопросов: «Рассмотрение поступков, не совместимых с понятиями о воинской чести, служебном достоинстве, нравственности и благородстве; разбор ссор, случающихся в офицерской среде». В 1914 г. были созданы соответствующие суды для отдельных родов войск: суд офицерской чести Главного артиллерийского управления (приказ № 98); суд чести офицеров корпуса военных топографов (приказ № 136); суд чести офицеров казачьих войск (приказ № 167). Был создан даже суд чести офицеров отдельного корпуса жандармов (приказ № 58)[281].

Несмотря на это, пьянство в армии имело широкое распространение. Об этом неоднократно говорилось в прессе. Так, в московской газете «Вечерние известия» буквально накануне войны в статье «Алкоголизм в армии» писалось: «За последнее время в военной и частной печати не раз указывалось и приводились статистические цифры о все растущем потреблении алкоголя в армии. Было доказано деморализующее значение алкоголя на армию в смысле дисциплины и состояния воинского духа. Голоса об этом в последнее время стали раздаваться настолько часто и настойчиво, связывая вопрос об алкоголизме в армии с тревожными слухами о войне, – что военный министр обратил, наконец, на это внимание и издал приказ против употребления в армии спиртных напитков». Касаясь этого приказа, газета критиковала его за неконкретность: «К сожалению, приказ дальше угроз о строгом наказании за пьянство не идет и не указывает никаких культурных и конкретных мер по борьбе с этим страшным злом армии». «А бороться, – заключает газета, – циркулярами и угрозами бесполезно»[282].

Тем не менее 22 мая 1914 г. был издан приказ по военному ведомству № 309, в котором отмечалось: «Государь император в своих непрестанных заботах о благе армии, дабы оградить ее от признанных опытом и наукою вредных последствий употребления спиртных напитков и охранить в ней вящую силу, здоровье и твердость духа, столь необходимые для боевой готовности как в мирное, так и в военное время, высочайше повелеть соизволил принять к неуклонному исполнению прилагаемые у сего „Меры против потребления спиртных напитков в армии“»[283].

Первая часть данного приказа касалась офицеров: 1) начальствующие лица, начиная с самых высших, обязаны принимать все меры к сокращению во вверенных им частях потребления спиртных напитков, действуя в этом направлении личным примером, нравственным воздействием, присвоенными им служебными правами и всеми имеющимися в их распоряжении целесообразными средствами; 2) появление офицера в нетрезвом виде, где бы то ни было, а особенно перед нижними чинами считается тяжким проступком, не соответствующим высокому званию офицера. За такие проступки офицер обязательно подлежит, в зависимости от обстоятельств и обстановки, или нравственному воздействию начальников и старших товарищей, или дисциплинарным взысканиям, или преданию суду чести, или, наконец, увольнению от службы в дисциплинарном порядке; 3) в аттестацию каждого офицера обязательно должно вноситься вполне определенное указание об отношении его к употреблению спиртных напитков. При этом если замечено дурное влияние на младших товарищей, то оно должно быть указано. Офицеру, ведущему нетрезвый образ жизни, делается в аттестационном порядке предупреждение о неполном служебном соответствии. В аттестациях начальствующих лиц всех степеней указывается об отношении их к сокращению во вверенных им частях употребления спиртных напитков; 4) при исполнении всяких нарядов и служебных обязанностей, как то: на дежурствах, в караулах, на учениях, стрельбах, смотрах, маневрах, подвижных сборах, при выступлении в поход и т. д., а также во всех прочих случаях, при совместном исполнении служебных обязанностей, и когда офицеры находятся в присутствии нижних чинов, употребление спиртных напитков воспрещается; 5) офицерские собрания не должны служить местом для кутежей; в силу сего: а) подача спиртных напитков допускается только во время завтрака, обеда и ужина, в часы, точно установленные командиром части; б) открытых буфетов с выставкой вин и закусок не должно быть; в) спиртные напитки во всех случаях подаются только за наличные деньги и на дом не отпускаются; г) во время общих завтраков, обедов и ужинов, бывающих в праздники и другие торжественные дни, полковые музыканты, песенники и балалаечники из нижних чинов допускаются в офицерское собрание только с разрешения начальника части и на точно определенное время; д) дабы устранить заинтересованность буфетов в торговле спиртными напитками, содержание таковых частными антрепренерами не допускается; 6) обществам офицеров предоставляется право постановлять решение о совершенном закрытии продажи спиртных напитков на собраниях. Решение считается законным при большинстве 2/3 голосов, причем об этом доносится по команде командиру корпуса; 7) офицерские экономические общества не могут отпускать спиртных напитков в кредит. Отделениям этих обществ, отправляемым в действующую армию, торговля спиртными напитками безусловно воспрещается. В полковых же офицерских экономических обществах, где таковые имеются, продажа спиртных напитков совершенно не допускается; 8) командирам частей надлежит всемерно содействовать при помощи полковых священников организации полковых обществ трезвенников, обратив особое внимание на привлечение в них вновь производимых из военно-учебных заведений молодых офицеров. Общество трезвенников следует организовывать на основании правил, кои будут выработаны духовным правлением при протопресвитере военного и морского духовенства; 9) для ознакомления офицеров с гибельным влиянием алкоголя на организм человека и на последствия употребления спиртных напитков полковые врачи обязаны ежегодно, не менее двух раз, делать сообщения в присутствии всех офицеров. Полковым священникам предоставляется делать таковые же сообщения для освещения того же вопроса с точки зрения религии; 10) как на средство для отвлечения офицеров от употребления спиртных напитков начальствующим лицам надлежит обратить внимание на соответствующую организацию офицерских собраний, придавая им характер семейный, учебный и спортивный. Для этого следует, возможно, лучше обставлять библиотеки, читальни и всякого рода сообщения и беседы; устраивать при офицерских собраниях фехтовально-гимнастические залы и тиры, организовывать среди офицеров спортивные игры и всевозможные состязания и интересно обставлять в собраниях семейные вечера, концерты и пр.; оказывать содействие офицерам в изучении иностранных языков и музыки; облегчать, где возможно, посещение городских театров; 11) начальникам дивизий в своих годовых отчетах отмечать, что сделано за год в каждой части для уменьшения потребления спиртных напитков и для улучшения в этом смысле быта офицеров и нижних чинов; 12) в больших городах, где устроены гарнизонные собрания, для содержания таковых не отбирать от частей денег, отпускаемых им на улучшение быта офицеров; 13) в каждом гарнизоне ежегодно составлять список гостиниц, ресторанов и увеселительных заведений, которые разрешается посещать офицерам. Список этот объявлять по гарнизону, вывешивать в офицерских собраниях и выдавать каждому приезжающему в город офицеру; 14) все, что в настоящих правилах говорится об офицерах, касается в равной степени военных врачей и всех вообще военных чиновников и военного духовенства[284].

Во второй части были предписания для нижних чинов: 15) нижним чинам всех категорий в течение состояния их на действительно военной службе, а также запасным и ратниками ополчения во время призыва на учебные сборы воспрещается потребление спиртных напитков, где бы то ни было; 16) не разрешается посылать нижних чинов в трактиры, винные лавки, погреба и пр. за покупкой и приносом спиртных напитков; 17) нижних чинов, подвергшихся дисциплинарным взысканиям за потребление спиртных напитков, воспрещается производить в унтер-офицеры и ефрейторы и повышать в званиях, а также назначать учителями молодых солдат; 18) унтер-офицеры, подвергшиеся дисциплинарным взысканиям за употребление спиртных напитков, не должны быть терпимы на унтер-офицерских должностях; 19) нижние чины, замеченные в нетрезвом поведении, заносятся в каждой роте, эскадроне, батарее, команде в особые списки. Эти нижние чины должны находиться под постоянным наблюдением ближайшего начальства, лишаются права увольнения со двора и призываются к специальным беседам священника и врача; 20) о всех нижних чинах, занесенных за пьянство в особый список, сообщается по месту их родины с просьбой не высылать денег; в случае же получения денег на имя такого нижнего чина, они обязательно вносятся в книжку сберегательной кассы и могут расходоваться не иначе, как под наблюдением командира роты (эскадрона, батареи, команды); 21) при увольнении нижних чинов в запас воспрещается выдавать похвальные свидетельства за службу лицам, замеченным в потреблении спиртных напитков; 22) начальствующие лица и духовенство обязаны содействовать всеми мерами к привлечению нижних чинов в полковые общества трезвенников, применяя проповедь об этом особенно по отношению к поступающим в часть молодым солдатам и вновь прибывающим в нее по разным случаям нижним чинам; 23) для более успешной борьбы с потреблением нижними чинами спиртных напитков должны быть принимаемы всевозможные меры нравственного воздействия на этих чинов, с целью вызвать в них сознательное отношение к этому вопросу. Предоставляя в этой области командирам частей широкий почин, надлежит указать на нижеследующие меры: а) развитие и утверждение религиозности, для чего обратить внимание на благолепие храмов и богослужений, улучшение церковных певчих, служение в двунадесятые праздники обеден для нижних чинов, не бывших в храме, в помещение казарм, служение в тех же помещениях в табельные дни молебнов для всех нижних чинов, служение в походное время обеден перед фронтом полка во все праздники; б) организация систематических бесед священника не менее одного раза в неделю со всеми людьми и, кроме того, не менее одного раза с молодыми солдатами, замеченными в пьянстве; постоянные посещения карцеров для бесед с арестованными и больных в лазаретах; в) беседы врачей о вреде употребления спиртных напитков – не менее одного раза в месяц, поясняя их световыми картинами, таблицами и диаграммами, кроме того, с людьми, замеченными в пьянстве, – еженедельно; г) организация воскресных чтений и школ грамоты для желающих, при участии священника, офицеров, членов их семейств и подготовленных нижних чинов, желающих принести пользу делу; содействие желающим нижним чинам к обучению ремеслам; д) развешивать на стенах казарм картины и таблицы о вреде алкоголя и пополнять библиотеки книжками противоалкогольного характера; 24) с той же целью отвлечения от вина, обратить внимание на развитие спорта, устройство состязаний в виде гимнастических, стрелковых, конных и других праздников; организация для нижних чинов всевозможных игр, преимущественно на воздухе; 25) принять все зависящие меры к улучшению быта и обстановки жизни нижних чинов, для сего: организовывать читальни и чайные, где возможно, отдельные для унтер-офицеров; улучшать и разнообразить пищу; требовать в казармах законную температуру; устраивать прачечные и бани; заботиться о развлечении нижних чинов устройством солдатских спектаклей, танцев, осмотром разных достопримечательностей и пр.; содействовать к посещению ими по удешевленным ценам театров, выставок, музеев, цирков, садов и т. п.[285]

А.И. Деникин считал, что введение «сухого закона» имело много отрицательных последствий в армии: «В начале великой войны, как известно, продажа спиртных напитков была воспрещена по всей России. Но в действующей армии эта мера привела лишь к подчеркиванию бытового неравенства: офицерские чины всеми правдами и неправдами, по свидетельствам командиров и комендантов, по требованию лазаретов или по высокой цене доставали спирт, и пили водку – немногим, вероятно, меньше, чем в японскую войну. Военная иерархия смотрела на этот „уклон“ чрезвычайно благодушно, и поэтому перечень „технических надобностей“, на которые шел спирт в армию, был курьезен и неограничен. Мне, например, попалась на глаза переписка: ходатайство духовного лица о разрешении отпуска ведра спирта „на предмет чистки риз и церковной утвари“, с резолюций коменданта: „Полагаю, для сей цели довольно будет и четверти“… Что касается нижних чинов, то они были лишены почти вовсе такой возможности и крепко завидовали. Одним из источников винного довольствия для них была „военная добыча“ в захваченных городах, пока начальство не успевало распорядиться – вылить содержимое складов или поставить к ним караулы; другим – перегонка денатурата через противогазы… После революции в некоторых частях распущенные солдаты гнали и пили самогон. Вообще насаждение трезвости в русском народе и армии – мерами правительственного и общественного воздействия – имело в основании цель благую, но в исполнении – лицемерие. Так было и у других. В германской армии к 1901 г. из солдатских буфетов изъята была водка, но поощрялось пиво – национальный напиток и доходная статья отечественной промышленности, которым напивались не меньше, чем водкой. Французское министерство одной рукой насаждало трезвость (по отделу воспитания), а другой (по отделу хозяйства) – поощряло солдатские буфеты с „умеренной продажей вина“ – настолько, что в циркуляре объявлена была даже благодарность одному ротмистру „за широкую постановку дела в кавалерийском полку“: ротмистр этот за полгода ухитрился продать 600 пятнадцативедерных бочек вина… (1909). В германской и австрийской армиях во время войны спиртные напитки входили в довольствие, а перед атакой солдат, по-видимому, не раз спаивали: мы захватывали пленных – пьяными, а во взятых окопах – бочонки с дрянным, но крепким ромом»[286].

Генерал А.А. Игнатьев утверждал, что Николай II принял окончательное решение о войне с Германией после алкогольных возлияний в офицерском собрании в Красном Селе: «Много таинственного и необъяснимого, в особенности в русских делах, оставила после себя мировая война, и первые загадочные совпадения обстоятельств начались для меня именно в это памятное утро 24 июля[287]… После мимолетной встречи с Гурко я долго еще должен был упрашивать агента спальных вагонов устроить мне место в норд-экспрессе. Все билеты были уже проданы, и мне в виде особого исключения предоставили купе проводника. В нем я устроил и своего посла, Извольского, который уже никакого себе места в поезде не нашел. Торжествующий от достигнутого успеха, я вернулся к Монкевицу, чтобы сообщить о своем отъезде. Шел уже второй час дня. „Сейчас в Красном Селе закончилось экстренное совещание министров под председательством самого государя, – объявил мне Монкевиц. – Военный министр только что телефонировал и, узнав, что вы собираетесь вернуться в Париж, просил вас немедленно съездить в Красное Село. Ему необходимо видеть вас перед отъездом». „До поезда мне остается около четырех часов времени и, чтобы успеть обернуться, надо как-нибудь получить машину“, – ответил я, взглянув на часы. Военный автомобиль мог предоставить только, как особое личное одолжение, начальник автомобильной роты полковник Секретев. Обделывая в Париже свои дела с фирмой „Рено“, он старался быть особенно со мною любезным. „Господин полковник подойти к аппарату не могут. Они только что вышли с молебствия по случаю ротного праздника и в настоящую минуту в офицерском собрании садятся за стол“, – ответил мне дежурный офицер автомобильной роты. „Тут война, а они справляют молебны и ротные праздники“, – подумал я не без возмущения. Я еще не предвидел, что „мирное житье“ будет продолжаться в русском тылу и на протяжении всей кровавой войны! Открытую машину „Рено“ со слегка выпившим лихим шофером я все же получил и в исходе четвертого часа уже подлетел к царской палатке в Красном Селе. Здесь мне представилось необычайное зрелище: на шоссе и на прилегающей к палатке небольшой площадке были выстроены пажи и юнкера, а в середине каре толпилась царская свита, генералитет и иностранные военные атташе. Первыми бросились в глаза блестящие шишаки касок германских военных представителей. Война, участь России была решена слетевшимися в Красное Село Сазоновым, Сухомлиновым и царем за одно утро (посла союзной страны они даже не нашли нужным об этом уведомить), а после хорошего завтрака этот безвольный царь превратился в настоящего вояку и, как дерзкий вызов Германии, досрочно производил юнкеров в офицеры. Германский военный атташе, конечно, хорошо меня знал в лицо, и мое внезапное появление могло только подчеркнуть, как мне казалось, быстрый темп нарастающей угрозы. К тому же все присутствующие были в походной форме, защитных фуражках, при шашках, а я, не успев переодеться, приехал в городской черной фуражке и при сабле»[288].

После начала Первой мировой войны офицерские собрания продолжали функционировать на фронте. По утверждению полковника Л.В. Ветошникова, они находились недалеко от места соприкосновения с противником: «Первая линия окопов прикрывалась 2–3 полосами проволочных заграждений по 4—15 рядов кольев в каждой и рогатками, связанными между собой. В некоторых местах на проволочные заграждения накидывались мелкие сетки для предохранения их от разрушения ручными гранатами. Проволочные заграждения частично электрифицировались. Иногда перед бруствером устраивался волчий ров с проволочной сетью на заостренных кольях. Впереди препятствий были заложены самовзрываемые чековые фугасы. Вторая линия окопов находилась в 300–400 шагах позади первой линии и соединялась с ней ходами сообщения. Оборудование окопов было значительно слабее первой линии, но все же впереди имелись препятствия, усиливавшие эту позицию. Задача второй линии состояла в том, чтобы задержать распространение противника в случае прорыва первой линии. Третья, а затем и четвертая линии располагались в 600–800 шагах от второй линии, и, как правило, устрашались они лишь на особо важных участках, имея не всюду искусственные препятствия. В расстоянии от 1 до 2 км от первой линии располагались прочные убежища для начальствующих лиц и штабов с блиндированными наблюдательными пунктами. В некоторых местах устраивались комфортабельные городки-штабы, с офицерским собранием и прочими удобствами»[289].

По воспоминаниям русского военного ученого А.А. Свечина, слишком близкая расположенность полкового имущества к фронту приводила к большим экономическим потерям: «Неуклюжесть полка, не имеющего никакой оседлости и таскающего за собой огромное имущество, иногда ненужное ему в данный момент операций, невольно наводило на мысль о том, чтобы нанять в дальнем тылу, в 200–300 км от фронта, хороший домик или амбар и складывать там до поры до времени лишние тяжести. Это делалось некоторыми полками, но не разрешалось. Шестой Финляндский полк такого склада не имел. Все полковое имущество, оставленное им в Фридрихсгаме, до винного склада офицерского собрания включительно, к великому содроганию кадровых офицеров, было реквизировано с составлением соответствующих описей сформированным там запасным батальоном. Если бы полкам было разрешено устройство складов, то нет сомнения, что полковые патриоты исподволь начали бы обращать излишки денежной экономии полка в вещевые запасы, ценные для того периода, который должен следовать за демобилизацией»[290].

Но этому противились многие военные начальники: «Громадные экономические суммы, выброшенные на рынок, совершенно дезорганизовали бы его и отвлекли бы работу промышленности от удовлетворения нужд, вызванных войной. Итак, многие полки завели, например, по третьему комплекту инструментов для духового оркестра. Никогда производство музыкальных инструментов в России не работало так напряженно и не поглощало столько меди, как во время войны. Алексеев только осенью 1916 г. раскачался скостить со счетов всех полков по сотне тысяч рублей – мероприятие необходимое, но запоздалое; все полки ожидали его гораздо раньше и заблаговременно занимали оборонительное положение, переводя экономические суммы в имущество, хотя бы и ненужное на время войны. Полки деморализовывались в экономическом отношении и с той легкостью, с которой удовлетворялись все их претензии на утраченное снаряжение и одежду. Начальники дивизий подписывали, зажмуря глаза, свидетельства на утрату любого количества предметов снаряжения, заявленных полками, а интендантство должно было немедленно отпускать по этим свидетельствам шинели, пояса, патронташи, палатки и пр. Этим путем все крестьянские женщины сшили себе юбки из палаток. Полк мог доносить после каждого сражения, что он раздет до нитки, и это не накладывало никакой ответственности ни на командира полка, ни на офицеров и ни в малейшей степени не отражалось на количестве распределяемых между полками наград»[291].

Впрочем, офицерские столовые А.А. Свечин предпочитал держать как можно ближе к фронту: «Штаб полка неотлучно сопровождался офицерским собранием. Столовая подчас раскладывалась в двух км от неприятеля. Хозяйственный Колтышев даже протестовал, утверждая, что я не в праве подставлять под расстрел кухню и столовую, купленные на частные средства офицеров. Однажды после обеда в Тарговицах над столом, где только что закончили обедать офицеры, разорвалась шрапнель, перебила тарелки, ранила убиравших стол стрелков. Но я придавал огромное значение тому, чтобы офицеры были всегда хорошо накормлены, по возможности горячей пищей, чтобы я имел возможность оказать известное влияние на пришедших обедать офицеров резерва; наконец, спокойное, уверенное расположение штаба оказывало большое влияние на стойкость полка. Я слышал, как в начале войны капитальный трус генерал Раух привел в полную негодность свою прекрасную 2-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию требованием, чтобы в штабе, при первом вторжении в Восточную Пруссию, на ночь лошади не расседлывались и ни один офицер не снимал сапог. Дивизия смеялась над начальником дивизии, лично поверявшим ночью, все ли офицеры спят в сапогах, чтобы в случае нужды можно было мгновенно испариться. Поэтому я всегда демонстративно раскладывал весь свой скромный багаж и раздевался на ночь, как дома. Роты должны были знать, что я им верю и сплю спокойно вблизи неприятеля под их охраной. Столовой заведовал симпатичный прапорщик Кудрявцев, киевский статистик, конечно, народный социалист чистейшей воды. Ему было под пятьдесят лет, он имел право служить только в ополчении, по ошибке был зачислен в наш полк, кормил нас и был всеми почитаем, хотя за обедом мы любили подшутить, затронув его демократические идеалы, которые он сейчас же с яростью начинал отстаивать. Как только мы захватывали какой-нибудь рубеж у неприятеля, было известно, что командир полка начнет ругаться – почему нет артиллерийского наблюдателя и где копается в тылу прапорщик Кудрявцев. Пусть не подумает читатель, что я, так высоко оценивающий роль Кудрявцева и офицерской столовой, предавался, командуя полком, обжорству. Я совершенно не выносил примеси сала, мясная пища обостряла у меня катаральные явления, и, опасаясь, что я скисну не от неприятельской пули, а от желудочного катара, первые два месяца командования полком я ел только манную кашу, а впоследствии – изредка суп, изредка котлеты; перед ночным маршем, чтобы отбить сон – стакан черного кофе, иногда стакан красного вина»[292].

Несмотря на введение «сухого закона», в офицерских собраниях продолжали употреблять алкоголь. Прапорщик Д.П. Оськин вспоминал о способах его появления в данных учреждениях: «Очистка квартир от ценного имущества производится поголовно всеми. С легкой руки некоторых офицеров солдаты, в свою очередь, набивают вещевые мешки всяким барахлом. „Куда это вам? – спрашиваю я некоторых солдат. – Неужели до конца войны вы будете таскать всю эту дрянь?“. „Ничего, ваше благородие, потаскаем. Австрийца разбили, небось теперя и мир скоро…“. В подвалах солдаты находят водку и вина. Пока об этом неизвестно офицерам, солдаты напиваются сами, но по мере обнаружения вино и водка забираются в офицерское собрание»[293]. Или другой способ: «Переехал в Переросли. Занял отличную хату. В деревне, кроме моей нестроевой роты, других частей нет. Ежедневно после двенадцати часов ездил в Судовичи разузнавать о предстоящих действиях полка. День офицеров в Судовичах тот же, что и в Бело-Кернеце. С утра до ночи преферанс или шмэн-де-фер, а в перерыве между игрой выпивка, добываемая или в Кременце, или через Шарова, который наладил связь с киевскими виноторговцами и систематически получал для нужд офицерского собрания вино и водку. Интересно, что в то время как в тылу, например в Москве, Туле, продажа спиртных напитков запрещена, в ближайшем к фронту столичном городе – Киеве – идет открытая торговля винами»[294].

Штаб-капитан Шидельский вспоминал, что иногда офицерские собрания располагались в зданиях офицерских собраний вражеских армий, захваченных нашими войсками (в данном случае речь идет о Юго-Западном фронте с Австро-Венгрией): «27 марта 1915 г. В моей землянке светло, горят три свечи и „накрыт стол“. Наш хозяин собрания озаботился приобрести все заблаговременно, даже кахетинское вино. На столе пасхальные подарки, принесенные денщиком. Гренадеры, конечно, тоже получили пасхальное улучшенное довольствие и каждый по крашеному яйцу. На позиции тишина. Из немецких окопов доносятся песни. Ракеты взлетают ввысь всю ночь[295]… 10 мая 1915 г. Вчера, уже поздно вечером, прибыли в Любачев. Выгрузились из вагонов и, пройдя по улицам городка, разместились в прекрасных казармах 89-го пехотного австрийского полка. Здесь уже собрался весь наш полк. Сюда же подошли наши обозы I и II разрядов. Офицерское собрание разместилось в собрании австрийского полка. Остальные части нашего корпуса подтягиваются. 77 мая. Там же. Говорят, что прибыла часть грузинского полка. 14 мая. Там же. Сегодня у нас большое событие: в 10 час. утра приехал новый командир полка Генерального штаба полковник Вышинский (Евгений Евгениевич). Знаем его давно с 1908 г. Он отбывал у нас ценз, как офицер Генерального штаба, командуя III батальоном. 75 мая. Присматриваемся к нашему новому командиру. По всему видно, что он осторожно ко всему прислушивается, за всем наблюдает, я бы даже сказал, он подозрительно на все смотрит. В общем же он любезен и близко подходит и интересуется даже мелочами. Обедает и ужинает вместе с офицерами в собрании. Сейчас устраивали ужин и на него пригласили командира бригады генерал-майора Бельгарда. Выбираем тулумбашем нового командира, он отказывается, но все же, в конечном результате, соглашается быть помощником тулумбаша (хозяина стола). Весело провели время. Вспомнили адаты дорогого Кавказа, и „Алла-Верды“ разнеслось по австрийскому городку… Пережитое забыто; спокойно и уверенно смотрим в будущее. Симпатичного же генерала Бельгарда офицеры проводили до штаба дивизии, который также прибыл в Любачев»[296].

Генерал-лейтенант М.Н. Герасимов оставил свидетельство того, что в военное время в офицерских собраниях Западного фронта, как и в мирные дни, несмотря на «сухой закон», продолжали праздновать дни рождения с алкогольными напитками: «Все гости собрались почти одновременно и теперь сидели за праздничным столом, на котором почетное место занимали огромный жирный гусь и пышная, истекавшая маслом и соками кулебяка. Разнообразные закуски стояли между многочисленными бутылками кахетинского и бутылкой коньяку. В ведре со снегом торчали несколько бутылок пива. Стол освещался яркой „молнией“, которую предприимчивый Понедельников позаимствовал для такого случая у хозяина офицерского собрания, которое не было развернуто, кроме кухни, так как полк стоял на позиции. В полку свято соблюдался хороший обычай. В день своих именин каждый офицер получал бесплатно от офицерского собрания как бы в подарок от всех офицеров полка жареного гуся и кулебяку. Для этого хозяин собрания подробно допрашивал каждого вновь прибывающего в полк офицера и необходимые сведения вносил в специальную книгу. После нескольких тостов за здоровье хозяина и солидного внимания, уделенного присутствующими гусю и кулебяке, которые действительно были превосходны, встал Николай Петрович и предложил выпить за здоровье нового разведчика и за успешный поиск. Все сочувственно и внимательно чокались со мной и желали дальнейших успехов»[297].

Генерал-майор Э.А. Верцинский считал, что иногда празднования дней рождения были лишь поводом для выпивки: «Когда полк стоял в резерве – в сборе, то все офицеры полка во главе с командиром столовались вместе за общим столом. В хорошую погоду за обедом играл полковой оркестр. Во время стоянки в д. Депултыче-Русские кто-то справлял свои именины. Хозяин собрания в его честь заказал пирог, а именинник всех угощал красным вином. Обед прошел оживленно и всем понравился. На следующий день именинника не было. Тогда стали вспоминать, кто недавно был именинником и провел их в окопах, а затем стали назначать очередного именинника по выбору командира полка. В честь назначенного именинника выпекали пирог с его инициалами, а он всех скромно угощал вином. Так мы дружно справили несколько именин, в том числе и мои, хотя по календарю они и не приходились»[298].

Кроме дней рождений отмечались и другие праздники: «1915 г. Западный фронт… Так как штаб полка находился в сфере артиллерийского огня, то во избежание поражения одним снарядом значительного числа офицеров был по случаю Пасхи выстроен длинный блиндаж под офицерское собрание, который внутри всячески украсили. На заутреню и разговенье собрались все свободные офицеры полка и были приглашены все наличные офицеры лейб-гвардейского 4-го стрелкового императорской фамилии полка, штаб которого стоял с нами в одной деревне. Таким образом, уютно и весело встретили Пасху на позиции[299]… 1916 г. К Рождественским праздникам наш хозяин офицерского собрания, поручик Круглевский, съездил в Киев, откуда навез всякой снеди. Воспользовавшись этим, решили устроить вечер с дамами. Местный помещик Барон Кноль любезно разрешил воспользоваться своим домом. Пригласили на 30 декабря на елку окрестных дам и под полковой оркестр молодежь много танцевала; затем был сервирован отличный ужин и все приятно провели вечер, который потом еще долго переживали. Несколько елок было также устроено для стрелков в ротах и командах полка с участием и пляской местного населения»[300].

Посещая фронт Николай II бывал и в офицерских собраниях: «27 декабря 1915 г… Западный фронт. Утром, сев в автомобиль, государь посетил расположение полков гренадерских: Самогитского, Киевского и Московского… Через двадцать минут приехали в деревню Новоселки. В боевой амуниции был выстроен 169-й Луцкий полк, а у землянок стоял без оружия 168 Миргородский. Была и артиллерия и разные команды. Приняв рапорт начальника дивизии, государь обошел все части, осмотрел землянки, спрашивал не тесно ли, тепло ли. В землянке 11-й роты перед образом горели восковые свечи. Государь перекрестился. В землянке офицерского собрания государь поинтересовался, не темно ли там. Выйдя из собрания, государь остановился. Офицеры тесным кольцом окружили его. Государь благодарил их за службу и сказал, что не заключит мира, пока не доведет войны до конца в тесном союзе с союзниками»[301].

Правда, некоторые командиры пытались бороться с пьянством на фронте. Тот же А.А. Свечин в своем полку установил жесткий контроль за алкоголем. «Офицерским собранием 7-го полка заведовал прапорщик Александров, владелец известного крупнейшего петербургского ресторана Аквариум… Я поддерживал среди офицеров полка суровый режим. Женщины, хотя бы в облике сестер милосердия, в район полка не допускались. Алкоголь – только в исключительных случаях, в ограниченных дозах. Относительно карт мной было сделано предупреждение, что в моих глазах человек, обыгравший товарища, будет шулером, независимо от того, честно или нечестно соблюдал он правила игры, и я дал честное слово, что назову его шулером перед собранием всех офицеров. Когда в спокойное время я уезжал в отпуск, режим несколько нарушался, и появлялись, по-видимому, в небольших дозах сестры, вино, карты. Свою угрозу мне пришлось выполнить по отношению к прапорщику Городкову, влившемуся в полк с пулеметной командой Кольта, присланной из Ораниенбаума. Начальник команды Пчелин был достойный прапорщик, честно убитый у своих пулеметов в с. Красном. Но его помощник был явно опустившийся человек. Он играл в пьяном виде в орлянку с фельдшером, обыграл его; произошел спор, они подрались. Собрав всех офицеров, я объявил прапорщику Городкову, что он шулер, предложил ему уйти в землянку с предупреждением, что в его распоряжении пять минут, чтобы застрелиться. Все ждали; выстрела не последовало; Городков был немедленно арестован и предан суду по обвинению в обыгрывании подчиненного; суд присудил ему четыре года каторжных работ»[302].

Офицерские собрания действовали и в прифронтовых местностях. Так, прапорщик Ф.А. Степун вспоминал о веселой жизни в Прибалтике в марте 1915 г.: «Мы в глубоком тылу, в лагере под Ригой, чинимся и пополняемся людьми, лошадьми и даже орудиями, которые все почти расстреляны и попорчены. Кругом кипит знакомая со времен учебных сборов лагерная жизнь, с тою только разницей, что не производится никаких занятий и исчезла дистанция между генералом, штаб-офицерами, штабс-капитанами и прапорщиками. После тяжелых недель галицийского отступления бригада окончательно слилась в одну родную семью и, предчувствуя кратковременность своего блаженства, живет легко и весело. К целому ряду офицеров приехали жены (Наташа тоже вот уже неделя как здесь). В офицерском собрании, наскоро задрапированном зеленым коленкором, по вечерам раздаются вальсы, крутятся пары, поет граммофон и подпевают подпоручики, звенят стаканы и хлопают пробки. В аллеях между „линейками“ мелькают платья и в темноте позвякивают шпоры. А на террасах дач и лагерных „бараков“ кипят самовары тренькают гитары, звучат дуэты и звенит смех. Днем в батарейных и полковых колясках, в казначейских бричках мягко катятся в Ригу поужинать и послушать музыку дамы и офицеры, и по всему лагерю на собранных лошадях на тихих аллюрах красуются артиллеристы, и вихрем носятся ротные командиры и полковые врачи»[303].

История становления и работы офицерских собраний России насчитывает нескольких веков. На первом ее этапе – в конце XVIII в. – совместное времяпрепровождение офицеров проходило без определенных правил. В начале XIX в. для деловых встреч стали использоваться небольшие дома или отдельные помещения (дежурные комнаты), где офицеры могли беседовать на различные темы, читать книги и газеты, играть в карты и бильярд, шахматы и шашки, проводить время в организованных «офицерских ресторациях». Такая форма общения в свободное от службы время стала популярной в военной среде. В этот период вырабатывались первые правила работы и организации сборов офицеров, которые позднее получили название «офицерские собрания». Под термином «офицерское собрание» в то время подразумевался род клуба, объединяющего офицеров отдельной воинской части (гарнизона). В русской армии такие собрания были широко распространены. Их деятельность регламентировалась «высочайше» утвержденными (т. е. одобренными царем) уставами и положениями. Она состояла в том, чтобы во внеслужебное время держать офицеров под неослабным контролем соответствующих командиров (начальников), оказывать на них влияние и воспитывать в духе преданности царю. Председателями собраний являлись командиры воинских частей (начальники гарнизонов). Офицерское собрание содействовало также сближению офицеров, поддержанию между ними товарищеских отношений, развитию общего и военного кругозора, облегчению их материального положения и развлечению в свободное время. Деятельность офицерских собраний продолжалась до 1918 г. Еще в 1917 г. офицеры могли как-то находить силы для объединения, но в связи с приходом новой власти подобная работа прекратилась. Возобновлена она была только в 1943 г., когда в Красной армии снова появились новые знаки отличия для офицеров. На протяжении более 200-летней истории офицерские собрания в вооруженных силах были и остаются одной из наиболее важных форм сплочения офицерского коллектива воинской части, воспитания офицеров в духе преданности Отечеству, верности воинскому долгу и традициям, укрепления офицерского товарищества, а также решения социальных и иных проблем.