Несмотря на введение в России «сухого закона» 1914 г. употребление спиртных напитков в русской армии продолжалось. Не была исключением из правил даже Ставка Верховного главнокомандующего, которую создали для руководства армией на театрах военных действий. Наряду со Ставкой управление вооруженными силами продолжало осуществлять и Военное министерство, в ведении которого оставались задачи укомплектования и снабжения армии, а также прохождение службы личным составом. Спешно подготовленное и принятое 16 июля 1914 г. Положение о полевом управлении войск в военное время не устанавливало подчинения военного министра Верховному главнокомандующему, что заведомо создавало почву для определенного противостояния и конфликтов между высшим фронтовым и тыловым командованием. В этой ситуации особую остроту приобретал вопрос о персональном подборе и взаимоотношениях лиц, занимающих эти посты. Данное положение сложилось по той причине, что в роли Верховного главнокомандующего первоначально предполагалась фигура самого императора, что даже было установлено высочайшим рескриптом от 4 февраля 1903 г. Такое решение автоматически снимало бы проблему приоритетов и взаимного подчинения во всех управленческих звеньях. Однако, столкнувшись с практически единодушным мнением министров, заключавшемся в том, что государь не должен покидать столицу, Николай II не решился провозгласить себя Верховным главнокомандующим. Таким образом, сам выбор кандидата на этот пост, подразумевавший огромную власть, уже приобретал политическое звучание[333].

Первоначально для этого рассматривалась кандидатура военного министра В.А. Сухомлинова, но, как свидетельствует В.Н. Воейков, Николай II после недолгих раздумий высказался в пользу своего двоюродного дяди – великого князя Николая Николаевича – младшего (1856–1929), который был первым сыном великого князя Николая Николаевича – старшего и великой княгини Александры Петровны (урожденной принцессы Ольденбургской), внук Николая I; Николай Николаевич – младший был генерал-адъютантом и генералом от кавалерии. Его супругой была Анастасия (Стана) Черногорская, в первом браке княгиня Романовская герцогиня Лейхтенбергская.

Данное решение император полагал временным. По версии дворцового коменданта В.Н. Воейкова, Николай II хотел сам быть Верховным главнокомандующим: «Государь собрал на ферме в Петергофе Совет министров для совместного обсуждения в высочайшем присутствии вопроса, кому надлежит быть во главе войск. Отрицательный взгляд на принятие этой ответственности лично государем был высказан всеми присутствовавшими, что склонило его величество к решению временно не вступать в роль Верховного главнокомандующего, а назначить на этот пост генерал-адъютанта В.А. Сухомлинова. Генерал-адъютант Сухомлинов упросил государя не назначать его из-за неприязненных к нему отношений со стороны великого князя Николая Николаевича, который в качестве намеченного главнокомандующего Северной армией оказался бы в прямом подчинении ему. Не один Сухомлинов знал о питаемых к нему враждебных чувствах великого князя; их взаимоотношения бросались в глаза всякому, кто их видел вместе… Вследствие отказа В.А. Сухомлинова от вступления в верховное командование государь решил назначить на пост Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича»[334].

Вот что вспоминает генерал-майор Отдельного корпуса жандармов А.И. Спиридович: «С начала войны и до августа 1915 г. Ставка Верховного главнокомандующего была расположена при железнодорожной станции Барановичи в нескольких верстах от прусской границы в месте расквартирования до войны одной из железнодорожных бригад. Ряды солдатских бараков и офицерских домиков в порядке и просторно раскинулись среди сосновой рощи, соединяемые аккуратными дорожками. Деревянная церковь с колокольней придает поселку уютный вид. За ним тянется довольно густой сосновый лес. Вправо приткнулось полу еврейское местечко Барановичи, со всеми незатейливыми удобствами для солдат, для препровождения свободного времени (до войны). Вглубь военного расположения, от главного пути шла подъездная ветка, на которой и жил сам великий князь Николай Николаевич, его брат Петр Николаевич, начальник штаба генерал-майор Янушкевич, генерал-квартирмейстер Данилов и еще несколько состоящих при великом князе лиц. В поезде был вагон-ресторан, где столовались за счет великого князя все жившие в поезде. Невдалеке от главного поезда стоял второй, в котором помещались прочие чины штаба. В бараках расположились канцелярии, а в красивом домике, где жил в мирное время командир бригады, поместилось Управление генерал-квартирмейстера»[335].

Г.И. Шавельский, священник, занимавший тогда должность протопресвитера военного и морского духовенства, член Святейшего Правительствующего Синода считал, то Барановичи были выбраны для размещения Ставки из-за их выгодного географического положения: «Местом для Ставки Верховного главнокомандующего было избрано местечко Барановичи Минской губернии, как пункт центральный, спокойный и весьма удобный для сообщения и с фронтом, и с тылом. Через Барановичи проходили три дороги: Москва – Брест, Вильно – Сарны и Барановичи – Белосток. О месте пребывания Ставки полагалось говорить по секрету, а писать и совсем запрещалось: оно должно было оставаться неизвестным и для неприятеля, и для своих же. А между тем в местечке Барановичи было 35 тыс. населения, преимущественно еврейского. Кто придумал указанные предосторожности, не знаю. Но они были, по меньшей мере, до крайности наивны. Все это приводило, как увидим дальше, к большим курьезам… Сохранить в тайне от неприятеля местопребывание Ставки в таком бойком месте, конечно, было нельзя. Но свои, действительно, иногда никак не могли узнать эту „тайну“. В Ставке много смеялись по поводу одного случая, когда какой-то генерал, желавший побывать в Ставке, никак не мог узнать в петербургских штабах, где же именно Ставка, и, пустившись разыскивать, исколесил весь юго-запад России, побывав и в Вильне, и в Киеве, пока, наконец, кто-то не направил его в Барановичи. Этот случай не был единственным»[336].

По воспоминаниям Г.И. Шавельского, сотрудники Ставки жили в основном в вагонах: «Чины штаба Верховного главнокомандующего размещались в двух поездах. В первом поезде помещались: сам Верховный главнокомандующий с состоящими при нем генералами и офицерами, начальник штаба, генерал-квартирмейстер, я и военные агенты иностранных держав. Во втором – все прочие. Верховный главнокомандующий, начальник штаба и генерал-квартирмейстер имели особые вагоны; прочие пользовались отдельными купе, исключая генерала Ронжина и Кондзеровского, которые вдвоем занимали вагон во втором поезде, и полковника Балинского, казначея двора великого князя, с инженером Сардаровым, начальником поезда великого князя, которые также вдвоем жили в отдельном вагоне первого поезда. Канцелярии разместились в железнодорожных домиках; генерал-квартирмейстерская часть – в домике против вагона главнокомандующего. Поезд великого князя стоял на западной окраине железнодорожного городка, почти в лесу. Пили чай, завтракали, обедали в вагонах столовых»[337].

Вице-адмирал Д.В. Ненюков также считал жизнь в Ставке Верховного главнокомандующего слишком монотонной: «Жизнь в Ставке шла своим чередом. Изредка начали появляться дамы, но всегда на короткий срок и быстро исчезали. Наступала зима с короткими днями и длинными вечерами. Прогуливаться было почти негде, так как кругом был снег. Прочищались только самые необходимые дорожки для сообщения. Одна из дорожек около дома квартирмейстерской части носила название оперативной, так как по ней совершал ежедневную гигиеническую прогулку генерал-квартирмейстер Данилов. Вскоре мы с ним подружились, и я стал составлять ему компанию. Заботясь, чтобы дать какое-нибудь развлечение личному составу, начальство устроило кинематограф в манеже железнодорожной бригады, и все начали его усиленно посещать. Обыкновенно ставили какую-нибудь кинодраму и затем сцены из боевой жизни или посещение частей высочайшими особами. Надо отдать справедливость, почти все военные фильмы были сняты неумелыми людьми, были скучны и однообразны до тошноты. В особенности это бросалось в глаза, когда мы получали подобные же фильмы из Франции. То же можно сказать и про фильмы с высочайшими особами. Все сводилось к выходу из автомобиля и посадке на автомобиль. Самым большим успехом пользовались американские фильмы с дикими зверями и различными трюками, а также разбойники Фантомас, Черная Рука и тому подобные. У меня в морском вагоне завелись свои приятели. Наиболее частыми посетителями были состоящий при великом князе для поручений генерал Петрово-Соловово и кавалерийский генерал Новиков, состоящий при Ставке в ожидании места. Его называли командующим морской кавалерией, так как он обучал верховой езде всю молодежь морского управления и предпринимал с ними длинные прогулки в окрестностях. Оба генерала рассказывали нам новости, слышанные за обедом у великого князя, и мы их совместно обсуждали».[338]

Д.В. Ненюков оставил описание иностранных военных атташе союзников, которые были прикомандированы к Ставке Верховного главнокомандующего: «Развлекали публику еще и военные агенты (атташе союзных стран), которых в Ставке все прибавлялось и прибавлялось. Вначале были только француз, англичанин и серб, но потом постепенно подъехали бельгиец, черногорец, итальянец, японец, румын, и к каждому из них стали подъезжать помощники, так что, в конце концов, собралось немало. Француз маркиз де ла Гиш был очень корректен. Англичанин, генерал Уильямс, был типичным сыном своей расы; всегда с трубкой в зубах и руками в карманах, он мало говорил, но много ел и еще больше пил и хранил при всех обстоятельствах невозмутимое хладнокровие. Серб, полковник Ланткиевич, был очень проворный и юркий господин, очень умно устраивал свои дела. Бельгиец был добродушный толстяк, очень остроумный и веселый, говоривший необыкновенно скоро и притом густым басом. Полковник Муханов, один из офицеров оперативной части, необычно ловко его представлял и морил всех со смеху. Итальянец, полковник Марченго, больше всех пришелся ко двору. Он хорошо играл на гитаре и недурно пел шансонетки. Без него не обходилась ни одна выпивка, и его для простоты даже переименовали в полковника Марченко. Японец, генерал Оба, очень умный и толковый генерал, единственный из всех агентов с боевым прошлым. Он был моим приятелем, мы много говорили о Японии, и он меня поражал своими глубокими знаниями по всем отраслям наук. Все старшие агенты помещались в великокняжеском поезде и столовались у великого князя. Им ежедневно сообщались бюллетени о положении военных действий, и иногда они все вместе или порознь предпринимали поездки на фронт, в сопровождении кого-либо из офицеров Генерального штаба. Иногда случались и комические эпизоды. Так, однажды генерал де ла Гиш был во Львове арестован патрулем, принявшим его за австрийца. Он вышел погулять по улицам и своей формой возбудил подозрение и, не зная по-русски, ничего не мог объяснить. После этого случая агентам было рекомендовано при поездках надевать русскую форму»[339].

По мнению Д.В. Ненюкова, не хватало в первую очередь спиртного, но к этому все постепенно адаптировались: «Кроме кино другим развлечением было хождение на станцию Барановичи, которая, будучи важным узлом, пропускала через себя множество поездов. Это называлось собиранием сведений с мест, так как мимо проезжало много отпускных и раненых офицеров с фронта, а иногда и целые войсковые эшелоны при передвижении с фронта на фронт. Многие сильно огорчались невозможностью достать вина и водки, но потом как-то приспособились, и ловкачи ухитрялись добывать и то и другое в любом количестве. Вероятно, местные жиды на этом делали недурные гешефты, хотя, правду сказать, между напитками попадалась прямо какая-то отравляющая смесь»[340].

23 августа 1915 г., в разгар Первой мировой войны, провинциальный Могилев на полтора года становится практически столичным городом. Дело было в том, что Ставка Верховного главнокомандующего (а руководство армией к этому времени взял на себя сам император Николай II) переехала в Могилев. А вместе с императором в Могилев перебралась часть двора, все командование, тысячи высших офицеров страны, высший свет, миссии и посольства европейских стран. В Могилеве забурлила жизнь. Здесь не только разрабатывались стратегические военные планы, согласовывались дипломатические ходы, велись переговоры, но и проходили светские рауты, премьеры спектаклей, устраивались выступления тогдашних звезд оперы и эстрады. В Могилев прибывают труппы нескольких ведущих театров Санкт-Петербурга, переезжает оперетта, открываются два кинотеатра. Небольшие улочки города заполнились автомобилями, а в гостиницах «Бристоль» и «Метрополь» не было свободных мест. От резиденции Николая II сохранились лишь здания управления дежурного генерала, начальника военных путей сообщения, военно-морского управления и коменданта главной квартиры. Там сейчас расположен краеведческий музей.

Пика светская жизнь Могилева достигала, когда в Могилев приезжала императрица с детьми. Царская семья любила отдыхать в Печерске, на берегах Днепра, выезжала на пикники в Полыковичи. Обычно к Полыковичскому источнику плыли на прогулочном катере вверх по Днепру. Днем Николай II иногда выезжал на автомобиле, особенно ему нравились места неподалеку от Шклова. Царь присутствовал на молебне и жертвовал Пара-скевской церкви. По субботам и воскресеньям в Спасо-Преображенском соборе проходили церковные службы для царя и членов Ставки. Император часто бывал и в Богоявленской церкви, где молился у чудотворной иконы Могилево-Братской Божьей Матери. Вместе с семьей Николай II посещал Буйничский и Свято-Никольский монастыри. Могилевские обыватели были поражены простотой царских дочерей, которые без всякой охраны гуляли по городу, заходили в лавки и магазины. Особенно им нравился галантерейный магазин Бернштейна (теперь здесь магазин «Перекресток»). Еще более тесно общался с горожанами наследник престола цесаревич Алексей. Он запросто играл с живущими по соседству могилевскими мальчишками.

Жителям Могилева супруга императора не понравилась с самого своего первого приезда. Она произвела впечатление «злой и надменной женщины». Останавливалась и жила Александра Федоровна чаще всего в специальном вагоне, на вокзале. В свите императрицы в Могилеве побывал знаменитый поэт С.А. Есенин. Именно в этом городе у него и созрело желание дезертировать из армии. Офицеры штаба главковерха жили в Могилеве вместе с женами и детьми.

Николай II не пропускал ни одного православного богослужения. В церкви широко крестился, становясь на колени, касался руками пола, после каждой службы подходил получить благословение священника. Для того чтобы Николаю II было удобнее добираться до церкви, в апреле 1916 г. туда была проложена асфальтовая дорожка от дома губернатора, где жил самодержец. Сделали ее за личные средства царя. За государственные же средства приказом министра путей сообщения в Могилев доставили небольшую паровую яхту, на которой император летом совершал прогулки по Днепру. Очень нравились царю автомобильные поездки за город. Чаще всего ездил в сосновый лес, окружающий деревню Солтановка, где в 1812 г. произошла знаменитая битва русского войска с французским, и по оршанскому шоссе. Встречался с крестьянами. Император частенько расспрашивал их о жизни. Характерно, что никто из них не обращался к нему с какими-либо просьбами. Как говорится, понимали уровень и «соблюдали такт».

В Могилеве Николай II вел размеренную жизнь, распорядок которой почти никогда не менялся. Выйдя в половине десятого из дома, царь до двенадцати дня работал в Ставке. В полдень был завтрак, после чего – прогулка на автомобиле. В пять часов пополудни император пил чай и затем до половины восьмого вечера разбирал почту. Затем следовал обед, который продолжался час. После чего – работа в кабинете. Поужинав в половине одиннадцатого, царь отправлялся на отдых. Впрочем, из правил были и исключения. Император периодически выезжал на фронт. Однажды, будучи в Тирасполе и находясь перед полками, он приказал поднять руки тем, кто участвует в военной кампании с самого начала. Над многочисленным строем взлетело лишь несколько рук. Впервые Николай II ощутил весь ужас войны.

Журналист М.Я. Белевская писала, что после вступления Николая II в должность Верховного главнокомандующего положение в Ставке ухудшилось: «При Николае Николаевиче Ставка была военным лагерем, деловым и строгим, с первых же дней приезда государя она внешне потеряла этот облик. Сразу все изменилось. Приехала оперетка, которой не было при Николае Николаевиче, театр был до отказу набит дамами и ставочными офицерами. Начались какие-то подношения артистке Лабунской и Грекову, появилась какая-то модная молодая опереточная примадонна, снискавшая кучу поклонников, начались автомобильные поездки к заставному домику, открылся новоявленный ресторан в особняке высланного немца пивовара Яника. Все распустилось, и стало видно всякому, что машина начинает давать перебои. Приехали великие князья, которых раньше не было, а если и были, то незаметно работали в штабе. Теперь на улицах Могилева то и дело можно было видеть царицу, наследника, князей: Дмитрия Павловича, Бориса Владимировича и других лиц царского дома и свиты. Место Ставки, – Могилев приобрел вид резиденции царской семьи, и война отходила на второй план, забывалась. Жизнь была чересчур интересна, чтобы думать о столь тяжелых событиях. Понятно, ни государь, ни царская семья в этом виноваты не были, но была снята тяжелая рука, и сразу все почувствовали, что можно жить легко и весело, не думая о завтрашнем дне»[341].

Особенно раздражали слухи о Г.Е. Распутине. «Самое ужасное, что вместе с приездом государя появился и страшный слух о Распутине. Слух этот варьировался, расширялся и как снежный ком облеплялся всякими подробностями и прикрасами. Об этом говорили все с наслаждением, с каким-то нескрываемым интересом, и, чем слух был ужасней и грязней, тем он сильнее действовал на воображение. Не помню человека, который постарался бы опровергнуть, или хотя бы смягчить страшные подробности этих сплетен. Все принималось на веру, никто не хотел этого опровергать. Говорилось открыто, что Николая Николаевича убрали, чтобы Распутин имел доступ к тайнам командования, что он добивался и раньше приезда в Ставку, но что Николай Николаевич этому противился и должен был сдаться и уйти перед страшной распутинской силой. Хотя ни при Николае Николаевиче, ни при государе Распутин ни разу в Могилеве не был, слухи все же не унимались и, огибая Ставку, называли сообщников, которыми был якобы окружен Распутин. История со временем разъяснит роль Распутина при дворе, роль, может быть, и действительно вредную, но еще вреднее были эти страшные сплетни, которые проникали всюду, колебали авторитет государя и как царя, и как главнокомандующего. К царице появилась общая ненависть. Она не видела не только любви, но и простого уважения. И если это случайно проявлялось, то ценилось и, видимо, доставляло и ей, и всей семье большую радость. Я лично видела, как царица задерживала ежедневно свой автомобиль около домика старого учителя, жившего на краю города и ожидающего у окна проезда царской семьи на прогулку. Царица и царские дочери кланялись ему как родному и улыбались, стараясь взглядами показать, как они ценят его ожидания их проезда. После службы в ставочной церкви ему посылалась просфора (просфора – богослужебный литургический хлеб. – Прим. автора) от государя, а его приемной дочери, девочке лет семи, от наследника. Иногда наследник подходил после службы к девочке и лично передавал ей просфору»[342].

В августе 1916 г. в Могилев прибыл посол Англии Д.У. Бьюкенен, чтобы вручить самодержцу знаки Большого Креста ордена Бани – одной из высших наград Британии. Он был не единственным иностранцем, прибывшим в то время в губернский центр. Что характерно, всем иностранцам нравился могилевский климат: ровные зимы и ясное, безоблачное небо летом. По их мнению, здесь можно было бы открыть прекрасный курорт. В то же время их всех без исключения удивляла бедность крестьян. В восторге от Могилевских окрестностей была и царская семья. Императрица даже присмотрела себе имение Дашковка и хотела его купить. Но владелец поместья – старый и богатый помещик Жуковский – воспротивился монаршему желанию и отказался уступить свою собственность.

При Ставке в Могилеве, как и раньше в Барановичах, присутствовали иностранные военные миссии стран – союзников России. Журналистка М.Я. Белевская считала англичан слишком высокомерными. «Вплоть до выезда Ставки в Орел, в Могилеве проживали иностранные военные представители. Кое-кого из них я знала и всех часто видела. Каждый из них был характерен в своем роде, носил отпечаток своего народа и по-своему относился к России и к русским. Военный представитель Англии, генерал Бартельс, грузный старик, мрачный и насупленный, был всегда всем недоволен. Он брюзжал, не переставая и ему все не нравилось: и гостиница, где их поместили, хотя это была лучшая в городе, и стол, хотя из Петербурга был выписан прекрасный повар, и город, и люди. Вообще все. Единственной, кажется, светлой точкой на темном горизонте могилевской жизни для него была маленькая почтовая чиновница Беленькая, и незаметная она почему-то пленила старого генерала. Он с удовольствием ездил с ней на автомобиле за город, дарил конфеты и несколько просветлялся при виде ее. С первого дня знакомства и до отъезда он собирался изучать русский язык, но так и не собрался. Его адъютанты не были столь мрачны. Наоборот, их можно было видеть целый день с кодаками на улицах, и они снимали все, что попадалось под руку: и людей, и собак, и город, и деревни. У меня создалось впечатление, что они ничем другим, кроме фотографии, и не занимаются. Один из них так же нашел свою светлую точку. Это была молоденькая евреечка, очень некрасивая, но веселая и живая, с увлечением хлопавшая вместе с ними кодаком. Эта евреечка, несмотря на протесты семьи, уехала со своим возлюбленным в Англию, и, по слухам, вышла за него там замуж. Вообще же англичане смотрели на всех остальных сверху вниз, считая себя избранным народом»[343].

Представители Сербии относились к России более восторженно. «Сербы, наоборот, были в каком-то упоении от всего русского: от русской культуры, русских просторов, русских нравов и поровну делили свою любовь между Россией и Сербией. Неудачи России их так же приводили в отчаяние, как и сербские. Сербы были убежденными монархистами и падение у нас монархии их потрясло, им не хотелось верить, что великая монархия окончательно пала. Они были до последней минуты уверены, что все изменится, и что монархия восстановится. По слухам, один из них, Жарко Мичич, желая спасти царскую семью из Екатеринбурга, поехал туда и был якобы там расстрелян большевиками. Впоследствии сербам пришлось познакомиться и с революционными деятелями, но, кроме Савинкова, которого они ставили очень высоко, они относились ко всем отрицательно. О Савинкове они неизменно твердили: „О, вы увидите, ваш Савинков выведет Россию из хаоса!“»[344].

Остальные были более умеренными: «Французов я не знала. Они как-то незаметно сидели в своей гостинице, и ни один слух о них не проникал в город. Изредка их представителя, кажется генерала Жанена, можно было видеть на вокзале. Маленький блондин, по внешности напоминающий простого русского крестьянина, так не гармонировавшей с представлением о французской нации, он скромно и тихо жил в Ставке. Итальянцы красовались. Они выходили на наши маленькие улицы со специальной целью показать себя. И, действительно, было что посмотреть. Голубые, яркие пелерины, перекинутые через плечо, красивые южные лица, важная осанка, все в них приводило провинциалов в восхищение. Они бывали в театрах, клубах, и не одно женское сердце, постаревшее за эти годы, начинает усиленно биться при воспоминании о их генерале, графе Ромей. Выделялся из всех японец Обата. К японцам вообще русские относились с любопытством. Маленький народ, которого не удалось закидать шапками, всегда вызывал в нас интерес. А Обата был типичный сын своего народа. Он весь жил Японией и ее интересами. И в Ставке его ничто не интересовало, кроме того, как всякое событие может отразиться на интересах его родины. Он не страдал за наши неудачи и не радовался нашим успехам. Он наблюдал. Помню как-то, когда пала Ковна и все мы, русские, опечаленные и притихшие, сидели по своим домам, Обата с каким-то другим офицером-японцем ходил по улицам и громко и весело смеялся. Этот смех меня возмутил, и я, встретясь с ним, свое возмущение ему высказала. Он засуетился, заморгал своими раскосыми глазами и начал извиняться. „Он не хотел обидеть русских. Он громко смеялся со своим другом, так как они только что получили посылки из Японии и были оба обрадованы этим. Они так скучают в России, они уже не могут есть русских кушаний, а в посылках было так много их любимых вещей. Они радовались и пусть русская госпожа простит им их неуместную радость“. Обата старался присмотреться к русской жизни и делать все так, как все. Ему кто-то сказал, что, бывая в гостях, надо давать на чай прислуге, и он, как только горничная открывала дверь и снимала с него пальто, уже совал ей в руку рубль. Если же она не знала, что предстоит столь приятное событие и, сняв пальто, быстро исчезала, он ее искал по дому и вручал ей этот рубль. За обедом он считал нужным делать хозяйке подарки. После первого блюда он вставал, говорил витиеватую речь о русском гостеприимстве и дарил три носовых шелковых платочка; после второго блюда – веер с гейшей; после третьего – какую-нибудь соломенную корзиночку. И все с речами. Он изучал русский язык и просил меня порекомендовать ему русские книги. Я дала ему купринского „Штабс-капитана Рыбникова“. Когда он, читая, наконец, понял, что Рыбников – это японец-шпион, он страшно заволновался, начал бегать по комнате, жестикулируя и что-то говоря на своем гортанном, птичьем языке. Единственный из всех знакомых, с которыми приходилось говорить после революции о событиях, надвинувшихся на Россию, японец Обата предсказал всю тяжесть и продолжительность русской разрухи. Он не сомневался, что России придется очень много вынести, что это будет долго, очень долго, но что все пройдет и Россия снова воскреснет»[345].

А.Д. Бубнов считал, что жизнь в Ставке в Могилеве мало отличалась от жизни обычной бюрократии: «Своей жизнью и распорядком службы Ставка при государе, как уже было сказано, мало чем отличалась от обычных государственных учреждений. По управлениям и канцеляриям также разрабатывались разные доклады, соображения и инструкции, составлялись директивы и оперативные указания фронтам и велась текущая переписка. Особенность этой работы состояла в том, что значительная ее часть производилась, для ускорения, при посредстве переговоров по прямым проводам, связывавшим Ставку со штабами фронтов и Петроградом. Каждое утро в 10 часов государь, во время своих пребываний в Ставке, принимал от начальника штаба доклад о положении на фронтах, для чего регулярно приходил из губернаторского дома, где жил со своей свитой, в управление генерал-квартирмейстера. После оперативного доклада государь возвращался к себе и в своем кабинете принимал приезжавших к нему с очередными докладами министров, сановников и шефов иностранных миссии»[346].

Завтрак у царя начинался в середине дня: «Около полудня работа в штабе прерывалась для завтрака, который сервировался в две и даже три очереди, вследствие многочисленности чинов Ставки, в большом ресторанном зале одной из главных гостиниц Могилева. Сидели мы за маленькими столиками, по управлениям, а в глубине зала был большой стол, за которым сидели начальник штаба, начальники управлений Ставки и приезжие должностные лица, поскольку не были приглашены к царскому столу. Во время пребывания государя в Ставке на завтрак к его столу в губернаторском доме приглашались по очереди все чины Ставки и приезжающие к нему с докладами лица. Завтрак продолжался недолго и состоял из двух простых блюд; на маленьком столике у дверей на балкон стояла закуска и государь хозяйским оком следил, чтобы все могли подойти к ней и выпить рюмку водки, особенно мы, младшие чины Ставки, которым преграждали дорогу к закусочному столу старшие начальники и именитые сановники. К завтраку за стол садились – считая свиту – человек 20–25. После завтрака все выходили в гостиную и становились вдоль стен, образуя „серкл“ (по-английски circle – круг – Прим. автора), во время которого государь, куря папиросу, разговаривал с кем-либо из приглашенных. «Серкл» после завтрака продолжался минут 15–20»[347].

Обед был вечером: «Часа два после завтрака посвящались отдыху и прогулкам, которые мы предпринимали уже не на конях, а на автомобилях, выезжая в окрестные леса и урочища. Государь со своей свитой также регулярно и во всякую почти погоду предпринимал такие прогулки. После отдыха работа в штабе продолжалась до обеда, который сервировался от 6 часов вечера, в том же порядке, как и завтрак. Но офицеры, семьи которых жили в Могилеве, обедали обычно дома. К обеду за царским столом изредка приглашались отдельные чины Ставки, по указанию самого государя; эти приглашения считались знаком особого внимания; за стол в обед садилось всего человек 10–12»[348].

По мнению А.Д. Бубнова, Николай II вел себя за столом вполне умеренно: «Государь не был подвержен никаким страстям и излишествам; стол у него был совсем простой, и мы в Ставке никогда не видели, чтобы он у закуски выпивал больше одной рюмки водки и иногда за едой – одной рюмки вина; из игр любил он лишь домино и трик-трак (старинная французская настольная игра, известная с XV в., где шашки по доске передвигают по числу очков, выпавших на костях – Прим. автора), а в карты не играл»[349].

Адмирал А.Д. Бубнов вспоминал в своих мемуарах, что высшие офицеры в штабе в Могилеве принимали пищу в вагонах-ресторанах: «Штаб Верховного главнокомандующего был размещен в нескольких поездах. В „первом поезде“ находился великий князь главнокомандующий, его брат великий князь Петр Николаевич, ближайшая их свита – начальник штаба генерал Янушкевич, генерал-квартирмейстер, генерал Ю.Н. Данилов с офицерами оперативного отделения своего управления, протопресвитер военного духовенства о. Георгий Шавельский и представители союзных армий при Верховном главнокомандующем, генералы: маркиз де ла Гиш и сэр Хембери Вильямс. Во втором поезде находилось управление дежурного генерала во главе с генералом П.К. Кондзеровским, управление военных сообщений во главе с генералом И.А. Ронжиным, военно-морское управление во главе с контр-адмиралом Д.В. Ненюковым, в составе которого был великий князь Кирилл Владимирович, дипломатическая канцелярия, во главе с Н.А. Базили, временно замещавшим не успевшего прибыть князя Кудашева, гражданская канцелярия во главе с князем Оболенским и остальная часть управления генерал-квартирмейстера, не поместившаяся в первом поезде. Эти два поезда собственно и составляли Штаб Верховного главнокомандующего. В каждом из них был свой вагон-ресторан, и чинам штаба был обеспечен максимальный жизненный комфорт и удобства для работы, так как каждый помещался в своем отдельном купе. В остальных поездах помещался служебный персонал штаба и охрана места расположения Ставки»[350].

Сохранились и его свидетельства о распорядке дня: «Работа в штабе продолжалась с раннего утра до позднего вечера, а зачастую и ночью – с небольшими перерывами для завтрака и обеда. Во время завтрака и обеда, когда в вагон-ресторан нашего поезда сходились офицеры штаба, не допускались служебные разговоры и беседа велась на отвлеченные темы, не касающиеся ведения войны. Еда была простая, и к столу подавалось только легкое белое или красное вино. Каждый день известное число чинов штаба из нашего поезда приглашалось к столу великого князя в первый поезд. Вагон-ресторан этого поезда, как и все вагоны-рестораны, был разделен переборкой с дверью на два неравные отделения. В меньшем отделении за столиком в углу сидел великий князь с начальником штаба и протоиереем о. Шавельским; за столиком рядом с ними занимали место представители союзных армий, а за остальными двумя столиками сидели генерал-квартирмейстер и приглашенные гости. В большом отделении сидели остальные чины первого поезда. Великий князь входил в вагон-ресторан в точно назначенный час, пожимал руки сначала всем гостям, а затем переходил во второе отделение, чтобы поздороваться с теми чинами первого поезда, которых он в этот день еще не видел. Ввиду его высокого роста на верхней перекладине дверной рамы в переборке был прикреплен лист белой бумаги, чтобы обратить его внимание на необходимость наклонить голову. Завтрак продолжался очень недолго – каких-нибудь полчаса с небольшим. Беседа за столом обычно носила ненатянутый, но сдержанный характер. Когда дела на фронте шли благоприятно, великий князь принимал в ней живое участие и остроумно шутил, но когда положение на фронте оставляло желать лучшего, великий князь хмурился и завтрак быстро проходил в молчании. В тяжелые же периоды самсоновской катастрофы и отступления из Галиции приглашения к столу великого князя прекратились»[351].

Г.И. Шавельский также оставил после себя интересные сведения о том, как проходил день царя в Ставке: «В 12 часов 30 минут дня на завтраках и в 7 часов 30 минут на обедах, иногда с опозданием на 3–5 минут, раскрывались двери кабинета, и выходил государь. Почти всегда он, выходя, правою рукой разглаживал усы, а левою расправлял сзади свою рубашку гимнастерку. Начинался обход приглашенных, государь каждому подавал руку, крепко пожимая ее. Государь обладал большой физической силой. Когда он сжимал руку, я иногда чуть удерживался, чтобы не вскрикнуть от боли. И при этом как-то особенно ласково смотрел в глаза, а иногда обращался с несколькими словами. При каждом моем возвращении из поездки он, например, здороваясь, спрашивал меня: „Как съездили? Удачно? Потом доложите мне“ и т. п. Лично не известные государю, когда он подходил к ним, прежде всего рекомендовались: „Имею счастье представиться вашему императорскому величеству, такой-то“, причем называли свою фамилию, чин, должность. Только после этого государь протягивал новичку руку. Обойдя приглашенных, государь направлялся в столовую и шел прямо к закусочному столу. За ним входили великие князья и прочие приглашенные. Государь наливал себе и иногда старейшему из князей рюмку водки, выпивал ее и, закусивши чем-нибудь, обращался к своим гостям: „Не угодно ли закусить?“ После этого все приближались к столу, уставленному разными холодными и горячими, рыбными и мясными закусками. Каждый брал себе на тарелку, что ему нравилось, – пьющие выпивали при этом водки, – и отходили в сторону, чтобы дать место другим. Государь, стоя с правой стороны стола, около окна, продолжал закусывать. Иногда он выпивал вторую рюмку водки. Гофмаршал же во время закуски обходил приглашенных и каждому указывал на карточке место, какое он должен занять за столом»[352].

После всех церемоний, по свидетельству Г.И. Шавельского, «когда закусывавшие кончали свою „работу“, государь направлялся к большому, занимавшему средину столовой, столу и, осенив себя крестным знамением, садился на свое место в центре стола, спиной к внутренней стенке и лицом к выходившим во двор окнам, из которых открывался красивый вид на Заднепровье. Против государя, на другой стороне стола, всегда сидел министр двора или, если его не было в Ставке, гофмаршал; справа от государя – генерал Алексеев, старший из князей, если Алексеева не было, или министр; слева – наследник, а когда его не было, второй по старшинству из приглашенных. По правую и левую руку министра двора садились французский и английский военные агенты. При распределении остальных соблюдался принцип старшинства, малейшее нарушение которого иногда вызывало огорчения и обиды. Я сам однажды слышал жалобу князя Игоря Константиновича, что его посадили ниже, чем следовало. В общем же, на той правой стороне, где сидел государь, помещались лица, постоянно приглашавшиеся к столу, а на другой, против государя, иностранцы и временные гости»[353].

Чем же питались в Ставке? Г.И. Шавельский свидетельствует, что «завтрак, обыкновенно, состоял из трех блюд и кофе, обед – из четырех блюд (суп, рыба, мясо, сладкое), фруктов и кофе. За завтраками подавались мадера и красное крымское вино, за обедами – мадера, красное французское и белое удельное. Шампанское пили только в дни особых торжеств, причем подавалось исключительно русское „Абрау-Дюрсо“. У прибора государя всегда стояла особая бутылка какого-то старого вина, которого он, насколько помнится, никому, кроме великого князя Николая Николаевича не предлагал. Если принять во внимание затрачивавшиеся суммы, то царский стол оставлял желать много лучшего, причем, особенным безвкусием отличались супы. Более избалованных он не удовлетворял. Профессор Федоров был прав, когда он называл князя Долгорукова „ни к чорту негодным гофмаршалом“. В конце завтрака, как и обеда, государь обращался к гостям: „Не угодно ли закурить?“. И сам первый закуривал папиросу, вставив ее в трубку (или в мундштук) в золотой оправе, которую всегда носил в боковом кармане гимнастерки»[354].

Военный цензор в Ставке Верховного главнокомандующего, штабс-капитан М.К. Лемке также оставил сведения о том, как проходил прием пищи в Ставке: «26 сентября 1915 г. Завтракал в штабном собрании. Оно устроено из кафешантана, бывшего при гостинице „Бристоль“, где теперь живут чины военных миссии дружественных нам держав. Довольно большой зал с небольшой сценой, занавес спущен… За столом А – весь генералитет штаба; здесь же сажают приезжающих по разным случаям министров, сановников и генералов, если они не приглашены к царскому столу. Место 1 – Алексеева, 2 – Пустовойтенко, 3 – дежурного генерала Петра Константиновича Кондзеровского, 4 – начальника военных сообщений Сергея Александровича Ронжина, 5 – начальника морского управления контр-адмирала Ненюкова, 6 – генерала Борисова. За столом Б – члены военных миссий и прикомандированных к ним наших офицеров. В – дипломатическая канцелярия, место А – князя Кудашева, Г – отдельные столы, за которыми сидят по четыре человека. Мой стол 1, мое место 2; со мною: капитан топограф Александр Васильевич Кожевников, поручик 14-го гусарского полка Николай Иванович Давыдов и корнет 15-го уланского полка Сергей Михайлович Крупин. Весь штаб завтракает и обедает в две смены: первая в 12 часов дня и 6 часов вечера, вторая в 13 часов 30 минут дня и 7 часов 30 минут вечера; вся генерал-квартирмейстерская часть – во второй смене, дежурство и прочие – в первой. Смена смену не видит иногда по целым дням, если не встречаются по службе или где-нибудь в свободное время. Кто опоздал к началу стола, опускает 10 коп. в благотворительную кружку; кто поздоровался в зале с кем-нибудь за руку – тоже 10 коп. Таковы обычаи еще со времени Николая Николаевича. Придя, каждый занимает свое место, и все стоят в ожидании начальника штаба, а если его нет, то Пустовойтенко или Кондзеровского. Когда садится старший, все садятся. Когда кончают, встают вслед за старшим и дают ему выйти; одеваются офицеры после генералов и никогда не вместе с начальником штаба. Во время завтрака было очень просто. Кормят отлично и очень обильно. Каждый, кроме Алексеева, платит в месяц 30 руб. и 3 руб. на прислугу (солдаты), а штаб приплачивает за каждого еще по 40–50 руб.; Алексеев платит за себя всю стоимость. Сегодня, например, давали кулебяку с рыбой и капустой, ростбиф с салатом и огурцами, кофе, чай, молоко, виноград. Легкое вино за особую плату, водки нет. В собрании есть два бильярда, почти всегда занятые, и небольшая читальня с несколькими газетами, „Сатириконом“, „Столицей и усадьбой“ и т. п., почти всегда пустая»[355].

М.К. Лемке записал в своем дневнике, как проходили царские обеды: «15 февраля 1916 г. Сегодня я был приглашен к царскому обеду. Расскажу все по порядку, предупредив, что все так же происходит и ежедневно с понятной разницей в составе лиц в деталях. В 12 часов дня скороход позвонил в управление, просил вызвать меня к телефону. Я подошел. „Вы приглашаетесь сегодня к высочайшему обеду в половине восьмого, форма одежды обыкновенная, при оружии“. Надел защитный китель, снаряжение (без револьвера), шашку, фуражку и коричневую перчатку на левую руку. Ордена не нужны, если нет с мечами. Снаряжение и шашка с фуражкой и перчатками надеваются всеми приглашенными впервые. В 7 часов 20 минут вечера был в доме царя. Проходите сначала парных наружных часовых, потом вестибюль, где справа и слева стоят в струнку по два конвойца-казака. Ближайший к двери открывает ее – и вы в передней. Там скороход и лакей снимают платье. Скороход опрашивает фамилии приходящих, посматривая в свой список. Контроль, собственно, очень слаб. Кто пожелает, может, сговорившись с другим, пойти за него, и его никто не остановит, надо только назваться другой фамилией. У начинающейся тут же лестницы наверх стоит на маленьком коврике солдат Сводного пехотного полка в позе замершего часового, но без оружия. Поднявшись во второй этаж, попадаете в зал. Небольшой, но красивый своей простотой, он оклеен белыми обоями. По одной из внутренних стен висят портреты Александра III и Марии Федоровны в молодые годы их совместной жизни. Тут же рояль, небольшая бронзовая люстра, простенькие портьеры, по стенам стулья. Когда я вошел, там уже были: гофмаршал генерал-майор свиты князь Долгоруков, флигель-адъютант Нарышкин, свиты генерал-майор граф Татищев (состоявший при Вильгельме, когда при царе в обмен состоял генерал Хинц, отличавшийся крайней невоспитанностью и нахальством) и еще кто-то. Через две-три минуты вошли военные представители Бельгии, Японии и Англии. Потом стали подходить остальные. Явились генерал По, великие князья Сергей Михайлович и Георгий Михайлович, недавно в сопровождении графа Татищева вернувшийся из Японии, флигель-адъютант Мордвинов, Граббе, адмирал Нилов и Боткин. Вошел еще какой-то худощавый свитский генерал с порядочной лысиной, весь бритый, с узкой низкой талией, в казачьем бешмете, мило обошел всех, поздоровался и присоединился к разговору великих князей. „Кто это?“. „Великий князь Михаил Александрович“. Вот бы не сказал, судя по тому облику, который рисовался в старой юнкерской памяти. Все, кроме свитских, становятся по стенам без особенного порядка и чинопочитания и ожидают выхода царя. Из столовой вышел Воейков, сделал общий поклон, поздоровался с теми, кого не видел, и пошел здороваться со мной и другими. Через две-три минуты вошел развалина Фредерикс; кажется, вот сейчас его хватит изнутри и он весь рассыплется на части, искусно собранные портным, сапожником и куафером. Тоже общий поклон, обходит не виденных им сегодня за завтраком и становится у двери кабинета царя, но с другой стороны; с противоположной нашу линию начинают великие князья, на первом месте Георгий Михайлович»[356].

Наконец, появился Николай II: «Царь вышел в форме гренадерского Эриванского полка, которую почти не снимает, изредка меняя ее на другие, без большого разнообразия в выборе. Он в суконной рубашке защитного цвета, с кожаным нешироким поясом. Громадные длинные брови очень старят его, улыбка проста и глупа; она говорит: „Ведь я знал, что вы здесь; знаю, как и что будет дальше, но вы цените этот момент, и потому я готов поговорить с вами и вообще соблюсти весь установленный церемониал“. Несколько слов с Георгием Михайловичем, с Сергеем, потом с Татищевым. Я стоял на шестом месте. Со мной рядом, справа, ближе к царю – капитан-лейтенант Солдатенков, слева – какой-то действительный статский советник из военных ветеринаров. Так как я первый раз, то должен представиться: „Ваше императорское величество, обер-офицер управления генерал-квартирмейстера штабс-капитан Лемке“. „Вы у квартирмейстера?“. „Так точно“. „С начала войны?“ „Никак нет, с 25 сентября“. „Вместе со мной?“ „Так точно“. Рука была подана мне после представления. Идет дальше. Ветеринар тоже рапортует. Царь вспоминает, что видел его в 1912 г. в Сувалках. Память его на подобный вздор, по общим отзывам, поразительна. Так обойдены все, кроме свиты, которую царь уже видел за завтраком. Последним стоит вернувшийся вчера японский военный представитель. С ним Николай говорил довольно долго. Потом полуповорот в нашу сторону, идет к дверям в столовую, их открывают оттуда; поворотом головы царь подает знак великим князьям, они и все начинают входить в столовую. Там большой стол для обеда и маленький у окон с закуской. Царь первый сдержанно закусывает, отходит, к нему присоединяются великие князья. Без стеснения все подходят к закуске, сразу же начинается разговор. Водка; разнообразная закуска; чарочки серебряные, не очень большие»[357].

Все рассаживаются по заведенному порядку: «Гофмаршал обходит гостей и указывает, где кому сесть, у него в руках карточка, на которой в известном порядке написаны наши фамилии, имя царя подчеркнуто красными чернилами. Сегодня за столом 31 человек, обычно бывает 26–30. Когда все закусили, царь идет к своему месту и садится спиной к двери зала. Рядом с ним справа Михаил Александрович, слева сегодня бельгийский представитель де Риккель. Рядом с Михаилом Георгий Михайлович, затем Сергей, Шавельский, Штакельберг, Кедров, я и т. п. Против царя – Фредерикс. Против нас с Кедровым – Долгоруков и дежурный Носков. Подчеркнутые фамилии означают постоянные места, все остальные меняются, что и составляет особую обязанность гофмаршала, который должен руководствоваться при распределении гостей разными соображениями. Тарелки, рюмки, стопки и чарки – серебряные, внутри позолоченные. Подают лакеи в солдатской защитной форме, тут же помогает скороход. Сразу начинается разговор соседей между собой. Царь почти весь обед очень весело говорил с де Риккелем, оба много смеялись, а бельгиец при своей тучности временами просто подпрыгивал на стуле. С Михаилом Александровичем несколько – слов в разное время, что и понятно – он свои»[358].

На обеде среди прочего был и алкоголь: «Меню: суп с потрохами, ростбиф, пончики с шоколадным соусом, фрукты и конфеты, которые стояли с начала обеда посредине стола на нескольких блюдах и тарелках. Перед каждым из нас четыре серебряных сосуда, самый большой – стопка для кваса; красное, портвейн или мадера и запасная стопка; все напитки и вина в серебряных кувшинах. Стекла, фарфора и т. п. нет: Ставка считается в походе – ничего бьющегося не должно быть… Конечно, все очень вкусно и красиво, но вовсе не роскошно – как в больших домах, когда приглашены близкие. После сладкого царь вынул массивный серебряный портсигар, в это время всем подали пепельницы и спички. „Кто желает, курите“, – обратился Николай ко всем. Закурили. Подали кофе… Всегда все придворные очень много расспрашивают нас, служащих в управлении генерал-квартирмейстера, о новостях с фронта, очень мало зная о них. Это доказывает, что Николай неохотно им рассказывает. Царь вышел к нам из кабинета в половине восьмого, а встали из-за стола в 9 часов. Он встал первый, перекрестился и вышел в зал, за ним все – и стали на прежние свои места. Он поговорил с Георгием Михайловичем, сказал, чтобы тот пришел завтра в 3 часа и что-то приказал. Великий князь отвечал ему „так точно“, „никак нет“, но без вытяжки, однако и не совсем по-домашнему. Потом царь поговорил еще с двумя-тремя, обошел всех, подал каждому из нас руку; прощаясь с Шавельским, поцеловал его руку; сказал еще несколько слов великим князьям и пошел в кабинет, сделав всем общий поклон. Ответив на него, мы стали спускаться вниз, одеваться и расходиться по домам. При выходе на площадке лестницы стоял Воейков, и с ним прощались все несвитские – те остались в зале. Вот описание всего, что стоит занесения для памяти»[359].

После окончания обеда М.К. Лемке заметил ссору из-за ошибки в месте посадки за столом: «Оказывается, после того, как Кирилл первый же раз сел в столовой не с Алексеевым, а с Ливеном, последний имел с ним очень резкий разговор, доказывая всю бестактность такой выходки. Кирилл был очень недоволен, кричал, но кричал и Ливен, достаточно хорошо знающий великого князя, при особе которого состоял в мирное время»[360].

В Ставке постоянно вместе с отцом проживал наследник, царевич Алексей. А вот супруга императора Александра Федоровна и дочери бывали в этом городе наездами. По сведениям Г.И. Шавельского, царевич Алексей часто шалил за столом, подшучивая даже над великими князьями. Так, летом 1916 г. он «выкинул совсем из ряда вон выходящий номер. Шел обед с большим числом приглашенных, был какой-то праздник… Наследник несколько раз вбегал в столовую и выбегал из нее. Но вот он еще раз вбежал, держа назади руки, и стал за стулом Сергея Михайловича. Последний продолжал есть, не подозревая о грозящей ему опасности. Вдруг наследник поднял руки, в которых оказалась половина арбуза без мякоти, и этот сосуд быстро нахлобучил на голову великого князя. По лицу последнего потекла оставшаяся в арбузе жидкость, а стенки его так плотно пристали к голове, что великий князь с трудом освободился от непрошенной шапки. Как ни крепились присутствующие, многие не удержались от смеха. Государь еле сдерживался. Проказник же быстро исчез из столовой. Однажды я после высочайшего обеда зашел на несколько минут к генералу Воейкову, чтобы переговорить с ним по какому-то делу. Мы вели тихую беседу. Вдруг, быстро открывается дверь, показывается фигура наследника с поднятой рукой, и в нас летит столовый нож. „Алексей Николаевич!“ – крикнул генерал Воейков. Наследник скрылся, но минуты через две повторилась история: только на этот раз полетела в нас столовая вилка»[361].

По воспоминаниям генерала П.К. Кондзеровского, свержение Николая II в 1917 г. для основной массы офицеров в Ставке было неожиданностью: «В феврале я был приглашен к высочайшему обеду. Обед прошел как-то очень скоро, в каком-то придавленном общем настроении. После обеда государь, как всегда, обошел всех, причем передал мне какое-то поручение, какое – теперь не помню. Я уехал домой… Оказалось, что государь император решил направить в Петроград генерал-адъютанта Иванова, дав ему широкие полномочия в целях водворения порядка в столице. Сопровождать генерала Иванова должен был Георгиевский батальон… Я еще не спал, когда уже поздно ночью услышал сильный гул от быстрого движения нескольких автомобилей. Бросившись к окну, я увидел, что мимо полным ходом промчались по направлению к вокзалу царский автомобиль и за ним все машины со свитой. Ясно, что государь уезжал из Ставки. Какое-то жуткое впечатление произвел этот отъезд в глухую ночь. На другой день стало известно, что государь поехал в Царское Село, где была государыня с детьми, больными корью. После этого несколько дней прошли как в тумане. Из Петрограда доходили самые чудовищные слухи о том, что там происходило. О государе первый день ничего не было известно; затем дошел слух, что через станцию Дно царский поезд направился в Псков. Помню, что меня поразило название станции Дно, где оказался царский поезд. Затем события пошли с безумной быстротой: отречение государя от престола в пользу наследника, затем с передачей престола великому князю Михаилу Александровичу – все эти вести приходили одна за другой. Ставка была ошеломлена в полном смысле слова»[362].

После отречения бывший царь вернулся в Ставку: «Затем стало известно, что государь император едет в Ставку. Начальник штаба разрешил присутствовать на встрече государя, кроме старших начальников, встречавших государя при каждом его приезде в Ставку, также и всем чинам штаба, занимавшим должности не ниже делопроизводителей. Почти весь штаб, за исключением самых младших чинов, собрался на платформе. Поезд приходил вечером. Погода была ужасная, сильный холодный ветер, мокрый снег. На военной платформе, к которой должен был подойти поезд, был барак; чтобы временно укрыться от непогоды, я зашел туда; в числе находившихся уже там были великие князья Борис Владимирович и Сергей Михайлович. К приходу поезда метель немного улеглась. Все выстроились в две длинные шеренги. Поезд подошел. Как всегда, к царскому вагону подставили сходни, стали два казака-конвойца, вышла свита. Сейчас же показался государь, поздоровался с великими князьями и своим обычным спокойным тоном заговорил о погоде. Затем как-то сразу оборвал и стал всех обходить, здороваясь с каждым и, как всегда, глубоко в каждого вглядываясь. Я стоял на правом фланге и могу засвидетельствовать, что вначале государь был совершенно спокоен, но мои офицеры говорили мне потом, что к концу обхода всех встречавших у государя по щекам текли слезы. На всех эта встреча государя произвела неизгладимое тяжелое впечатление – по наружному виду как будто бы ничего не изменилось, все как прежде, а между тем это был на самом деле только мираж, ибо царя уже не было. Затем прошло несколько дней пребывания государя в Ставке. Дни эти были тяжелые, ибо в Ставке проявились элементы, которые скоро стали очень живо реагировать на все, что творилось в Петрограде. Из нижних чинов, как я узнал, тон взяли, и притом самый революционный, электротехники, т. е. солдатская интеллигенция. Они влияли на все остальные команды, и их слушались. Хотя, в общем, порядок в Ставке сохранялся еще очень долго, во всяком случае до моего отъезда, т. е. еще три месяца, но настроение нижних чинов, их взгляды и понятия перевернулись почти моментально… Накануне отъезда государь пожелал проститься со штабом. Единственный зал, где могли поместиться все чины штаба, к этому времени уже очень разросшегося, был зал окружного суда, в котором помещалось Управление дежурного генерала. Он был совершенно освобожден от мебели, и к назначенному часу туда собрались все офицеры и чиновники штаба… Надо сказать, что в этот день утром из Петербурга приехали специально для сопровождения его величества четыре комиссара»[363].

М.Я. Белевская утверждала, что после отречения Николая II основная масса офицеров Ставки, по крайней мере формально, перекрасилась под новую власть: «После отъезда государя из Ставки генерал Алексеев принял на губернаторской площади присягу Временному правительству войск могилевского гарнизона и чинов Ставки. Когда войска выстроились на площади, подъехал автомобиль и из него вышли два великих князя, Сергей и Александр Михайловичи. Они встали вместе с офицерами, возвышаясь над всеми своим огромным ростом. Все взоры были прикованы к поднятым рукам князей, присягающих новому правительству. В них как бы символизировалась сущность происшедшего переворота: великие князья переставали быть членами императорской фамилии и превращались просто в граждан Романовых. Они отходили от кормила власти и уступали место власти другой, прежде всего им враждебной… На фронте наступила полная дезорганизация, и в Ставке уже не могли скрывать того, что Россия стоит перед какой-то неслыханной катастрофой… Солдаты же, почувствовав себя хозяевами, начали по своему пониманию пользоваться свободой… Как-то из дома Ставки вышли и направились в штаб, расположенный на противоположной стороне площади главнокомандующий генерал Алексеев и военный министр Гучков. Генерал Алексеев что-то говорил Гучкову, а тот, тяжелый и неповоротливый, шел рядом с ним и в такт словам главнокомандующего, кивал головой. В это время навстречу им, вышла группа распоясанных солдат, они прошли мимо главнокомандующего, даже не потрудившись отдать ему чести. Гучков этого не заметил, у генерала Алесеева же передернулось лицо, и он низко опустил голову»[364].

По мере ухудшения ситуации на фронте в Ставке возник заговор генерала Л.Г. Корнилова: «Когда в Могилеве разнесся слух, что генерал Корнилов хочет объявить диктатуру, весь город пришел в радостное волнение, видя в генерале Корнилове избавление от безалаберщины и хаоса. В ночь на 28-е августа я услышала какой-то странный шум против нашего дома, во дворе мужской гимназии. Подойдя к окну, я увидала, что генерал Корнилов, стоя на столе, при ярком свете двух факелов, что-то говорит на непонятном языке, сгрудившимся около него солдатам Дикой дивизии. Те, замерев, слушают каждое его слово и время от времени повторяют сказанное. Это была присяга. 28 августа все уже знали, что генерал Корнилов объявил диктатуру и идет арестовывать Керенского. И Керенский, и его керенщина всем так надоели, что радости не было границ. Тон всеобщей радости давали иностранные представители при Ставке, которые были поголовно на стороне генерала Корнилова. Два англичанина, капитан Эдварс и поручик Портер, в этот же день выехали в Киев за танками, и никто в успехе генерала Корнилова не сомневался. Но уже на следующий день настроение начало падать. Англичане вернулись из Жлобина по телеграмме из английского посольства и танков не привезли, а Георгиевский батальон отказался поддержать генерала Корнилова, став на сторону Керенского. Через несколько дней генерал Корнилов был арестован и заключен в гостиницу „Эрмитаж“, окна которой выходили на Днепровский проси., соединяющий вокзал со Ставкой»[365].

После подавления мятежа генерала Л.Г. Корнилова в Ставку приехал глава Временного правительства А.Ф. Керенский: «В Могилев приехал Александр Федорович Керенский. И вот тут, при первом же взгляде на нового главнокомандующего, каждый мало-мальски наблюдательный обыватель, невольно увидел разницу между властью, опирающейся на авторитет государства, и властью, выдвинутой революцией и опирающейся на настроение массы и от нее зависящей. Вождь законный осуществляет свою власть просто, уверенно и спокойно. Вождь революционный ждет проявлений энтузиазма толпы, которая неожиданно для него самого его выдвинула. Первому – толпа не нужна, для второго – это почва, без которой кругом уже пустота, которую нечем заполнить. И Керенский, выдвинутый толпой, был рабом толпы, и это чувствовалось в каждом его взгляде и движении. Проезжая в автомобиле в Ставку по Днепровскому проспекту, он жадно ловил крики каждого ничтожного голоса, он влажными глазами всматривался в каждое лицо и как бы говорил: „Кричите, кричите еще, поймите, что без вас, без ваших оваций я ведь всего на всего маленький, ничтожный человек, такой же, как вы, я сольюсь с вами, и вам же от этого будет хуже“. Он проехал мимо „Эрмитажа“, где сидел Корнилов, сделал строгое лицо, не взглянув даже на окно, где виднелась фигура Корнилова. Вечером он пришел в театр. Публика в театре приняла его по-разному. Партер и ложи смотрели на него с любопытством, но без всякого энтузиазма, галерка устроила бурную овацию. У Керенского был утомленный вид, к тому же различие в приеме, по-видимому, подействовало на его настроение и лишило его той атмосферы, которая возбуждала его ораторский талант. Он говорить отказался и вскоре ушел из театра, провожаемый бурными аплодисментами той же галерки. На следующий день в вагоне, где он остановился, он принял союзных представителей при Ставке. Все представители встали кругом стола. Керенский, вместе с генералом Базаровым, переводчиком при иностранных представителях, вошел и, не предлагая никому сесть, опершись на стол руками, начал говорить. Этот вольный жест возмутил английского генерала Бартельса, привыкшего к строгому английскому этикету, и он, чтобы показать, что недоволен Керенским за его небрежное к ним отношение, взял свою фуражку и положил ее посреди стола. Но Керенский с английским этикетом знаком не был и этого жеста не заметил. Старейший из иностранных представителей, кажется бельгийский генерал, от лица всех их обратился к Керенскому с речью, требуя упразднения приказа № 1 и восстановления отдания чести как основного положения воинской дисциплины. Керенский начал возражать, но представители не поняли ни единого слова из речи Керенского, так как это был какой-то истерический вопль, лишенный какого бы то ни было смысла. Керенский умолк и уже никто из союзных представителей не пожелал продолжать разговора. Все поняли, что с Россией кончено, что она выбыла из строя»[366].

Между тем в зоне военных действий разразилась катастрофа: «А на фронте становилось все хуже и хуже. Солдаты бежали с фронта, бросая оружие. Они уже радовались поражениям, надеясь, что это заставит скорее окончить войну. Участились случаи неповиновения начальству и целые дивизии отказывались идти в наступление. В Ставке началось смятение, и когда новый главнокомандующий, генерал Духонин, приказал особому отделу Ставки дать сводку о настроении и боеспособности армии для вручения военным представителям, ехавшим во Францию, то на 15 октября 1917 г., канун болыпевицкого переворота, были ему представлены такие сведения, что он хватился за голову! Он трижды возвращал через генерала Сулеймана эту сводку и просил ее смягчить. Но смягчать было нечего… Армии фактически уже не было, была миллионная вооруженная толпа, не способная не только к военным операциям, но даже к организованному отступлению. Перед русским командованием встала альтернатива: спасать союзников или спасать Россию. Командование сохранило верность союзникам и было сметено народной стихией, стремившейся к миру во что бы то ни стало»[367].

К 1 ноября 1917 г. в составе штаба и подчиненных ему подразделений насчитывалось более двух тысяч генералов, офицеров, военных чиновников и солдат. При штабе находились военные миссии союзников России. За два месяца до Октябрьской революции Ставка явилась центром корниловского мятежа. После отстранения Л.Г. Корнилова от должности Верховного главнокомандующего и его ареста с 30 августа 1917 г. функции Верховного главнокомандующего взял на себя председатель Временного правительства А.Ф. Керенский. Но в Могилеве он почти не бывал, так как ему хватало дел в Петрограде. Поэтому фактически Ставкой руководил генерал-лейтенант Н.Н. Духонин, назначенный 9 сентября начальником штаба Верховного главнокомандующего. 1 ноября 1917 г., в связи с бегством А.Ф. Керенского из Петрограда, Н.Н. Духонин на основании Положения о полевом управлении войск временно принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего. Совет народных комиссаров В.И. Ульянова-Ленина не имел сил на то, чтобы подчинить себе Ставку, а управлять фронтами и всеми вооруженными силами было необходимо. Поэтому 3 ноября 1917 г. Н.Н. Духонина утвердили в должности Верховного главнокомандующего. Правда, в переходный период взятия власти Н.Н. Духонин формально подчинялся еще не расформированному Военному министерству (управляющий – генерал от артиллерии А.А. Маниковский), которое, в свою очередь, подчинялось народному комиссару по военным делам прапорщику Н.В. Крыленко.

М.Я. Белевская вспоминала о том, что офицеры Ставки решили не сопротивляться большевикам: «Болыпевицкий переворот никого в Могилеве не поразил. Многие даже как будто обрадовались, решив, что это начало конца революции. Мало кто из обывателей слышал до революции имя Ленина и знал программу болыпевицкой партии. Казалось, что если Временное правительство продержалось всего девять месяцев, то большевики больше месяца не просуществуют. А потом, после их падения, опять все пойдет по-старому, опять мирно и тихо заживет провинциальный обыватель, как кошмарный сон вспоминая вспышку революции. Более же прогрессивная часть населения твердо верила в Учредительное собрание, думая, что только оно может окончательно восстановить законность и порядок. Но все эти предположения и надежды очень быстро рассеялись как дым. В Могилев шли большевики во главе с Крыленко. В это время в Могилеве заседал общеармейский съезд. Представители его выехали навстречу Крыленко для мирных переговоров в надежде убедить его не предпринимать ничего против Ставки и сохранить ее как необходимый технический аппарат. Встреча произошла в Витебске, но никаких результатов не дала. Духонин предполагал на автомобилях выехать в Киев и перенести туда верховное командование, но Георгиевский батальон задержал уже нагруженные автомобили. В тот же день было собрано общее собрание всех чинов Ставки, начиная от генералов и кончая писарями. На этом собрании надо было решить: сдавать ли большевикам Ставку без боя, или же, пользуясь близостью к Могилеву частей ударного батальона, на которые еще можно было положиться, постараться в Ставку большевиков не допустить. Настроение было мрачное. Каждый понимал, что Ставка была последним опорным пунктом, после чего, всем тогда казалось, начнется неслыханная анархия и хаос. На собрание пришел главнокомандующий Духонин. Он, обрисовав общее положение, сказал, что, по его мнению, сопротивление невозможно и что он сам до последней минуты останется на посту. После него выступало много ораторов, но никто ничего определенного не говорил, и на вопрос начальника ударных батальонов, что он должен делать – выступать против большевиков или уводить свои батальоны вглубь России, никто ему определенного ответа не дал. После его речи, при гробовом молчании, была вынесена резолюция, что сопротивление невозможно, что оно только озлобит большевиков и они могут разрушить Ставку, что нанесло бы смертельный удар фронту. На следующий день в Могилев пришли большевики во главе с главнокомандующим Крыленко. Всеми почувствовалось, что период слов кончился, начался период действия»[368].

Поэтому большевики вошли в Могилев без сопротивления: «На вокзале, несмотря на защиту Крыленко, толпа красноармейцев подняла на штыки генерала Духонина. Его изуродованный труп распяли в товарном вагоне, прибив руки гвоздями. В рот трупа вложили окурок и вся чернь ходила смотреть на поруганное тело генерала Духонина, плюя ему в лицо и осыпая страшными ругательствами. В таком виде нашла его и его жена, которая, узнав об убийстве мужа, приехала на вокзал. После этого все вдруг, как по мановению волшебного жезла, сразу смолкло, попряталось, и город, только что живший шумной жизнью, замер. Все увидели, что пришла страшная сила, сила нечеловеческая и что нельзя жить так, как жили до сих пор. Могилевцы заперлись по квартирам, закрыв ставни и опустив шторы. Даже в домах стали говорить шепотом. А разоренные матросы и красногвардейцы из петербургских рабочих ходили по городу, стреляя по окнам и наводя ужас и на без того уже перепуганного обывателя. И стоя у окна квартиры, приоткрыв краешек шторы, я в волнении смотрела на двигавшихся по улицам красногвардейцев… Вскоре фронт придвинулся к Могилеву, и Ставка во главе с Крыленко переехала в Орел… Через неделю… в Могилев вошли польские войска корпуса генерала Довбор-Мусницкого и торжественно похоронили жертв болыпевицких зверств. С приходом польских войск обыватель вздохнул свободно. Открылись ставни, поднялись шторы, и улицы наполнились толпой, радующейся уходу большевиков. Но они были близко. Тут же, за Днепром, они устроили свой штаб и ждали удобного момента, чтобы снова войти в город»[369].

Через некоторое время Совет народных комиссаров принял решение о ликвидации Ставки. Для этого в Петрограде был сформирован отряд из большевизированных солдат и матросов, а также красногвардейцев (более 1 000 человек). Вместе с отрядом в Могилев направился и Н.В. Крыленко. Кроме того, в Могилев были отправлены два отряда с Западного фронта (северный и южный) и из нескольких городов. Но основной силой, которая должна была ликвидировать Ставку, являлся петроградский отряд. Н.В. Крыленко выехал в Ставку. Утром 20 ноября 1917 г. Н.В. Крыленко прямо с вокзала прибыл в помещение Военно-революционного комитета, где был встречен оркестром, исполнившим «Марсельезу». После этого он отправился в Ставку для фактического вступления в должность. С 9 ноября 1917 г. до 5 марта 1918 г. главнокомандующим оставался Н.В. Крыленко. В связи с приближением к Могилеву немецких войск в конце февраля 1918 г. новые власти покинули город. Должность главковерха была ликвидирована 5 марта, а 16 марта того же года расформирована и Ставка.

Между тем к началу 1918 г. от Георгиевского батальона, предназначенного для охраны Ставки, осталась половина, да и та выполняла свои обязанности кое-как. Ставка запросила у Петрограда подкрепления, и 10 января в Могилев прибыл сводный отряд латышских стрелков, состоящий из 1-го батальона 4-го Видземского стрелкового полка, 4-й и 6-й рот и пулеметной команды 1-го Даугавгривского стрелкового полка. Командовал сводным отрядом командир 1-го батальона 21-летний Я. Лацис. Надо сказать, что латышские стрелки появились в Могилеве вовремя, поскольку 11 января 1918 г. командир 1-го польского корпуса генерал Н.В. Довбор-Мусницкий в телеграмме на имя Верховного главнокомандующего Н.В. Крыленко и главкома Западным фронтом Н.М. Мясникова сообщил, что с 12 часов 12 января польский корпус находится в состоянии войны с Советской Россией. Польские войска двинулись на Могилев, 13 января они заняли Рогачев. Войска Н.В. Довбор-Мусницкого двигались также на Минск, выступления поляков начались и в Витебской губернии. Таким образом, восстание охватило территории Могилевской, Витебской и Минской губернии. Мятеж начался не в лучший момент для Советской республики, большинство войск находилось на Украине.

Первой масштабной военной операцией польских частей стал захват Бобруйской крепости – важнейшего в военно-стратегическом значении опорного пункта противника и к тому же крупнейшего склада вооружения и техники. 13 января Могилевский губернский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов обратился к польским солдатам с призывом перейти на сторону революции. В газете «Известия Могилевского Совета» № 5 за 21 января 1918 г. был опубликован ультиматум Могилевского губернского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов штабу корпуса генерала Н.В. Довбор-Мусницкого, где полякам предлагалось прекратить аресты и насилие, реквизицию хлеба и скота, ограбление населения, снять осадное положение с города Рогачева и Рогачевского уезда.

Попытки советского командования решить вопрос мятежа мирным путем не дали результатов, и 21 января командующий Западным фронтом А.Ф. Мясников отдал приказ о расформировании корпуса и демобилизации солдат и офицеров. Действия по ликвидации мятежа возглавил Революционный полевой штаб при Ставке Верховного главнокомандующего, который назначил двух своих членов – И.И. Вацетиса и И.И. Павлуновского – командующими группами войск из отрядов латышских стрелков, революционных моряков и Красной Гвардии. Решающие бои развернулись во 2-й половине января. А 24 января отряды красногвардейцев и солдат нанесли сильный удар по войскам Довбор-Мусницкого под Бобруйском, где мятежники потеряли 600 человек убитыми и артиллерию. В это же время в районе Витебска отряды Красной Гвардии разоружили 1 200 легионеров. В ночь на 31 января латышские стрелки под командованием И.И. Вацетиса разбили 1-ю польскую дивизию и заняли Рогачев.

Немцы начали сменять поляков с 26 мая 1918 г. Поляки отправлялись пешим порядком в Бобруйск, где находился штаб 1-го польского корпуса, там сдавали вооружение и амуницию и далее партиями по 1 000 человек следовали по железной дороге в Польшу. Их место заняла 18-я ландверная дивизия под командованием генерал-майора фон Будденброка. Ландверная дивизия по качеству личного состава и вооружению уступала обычной немецкой пехотной дивизии и обычно выполняла второстепенные функции. Комплектовалась резервистами второй очереди в возрасте от 27 до 39 лет. Состояла дивизия из трех пехотных полков – 49, 57, 72-го, сведенных в бригаду, 4-го драгунского полка, 5-го полка легкой полевой артиллерии и ряда обеспечивающих подразделений.

М.Я. Белевская писала о том, что немцы к тому времени уже устали от войны. «В Могилев пришли войска, специально предназначенные для оккупации. У них еще была железная дисциплина, но абсолютное отсутствие воинственного пыла. Это были солдаты, которые могли, как прекрасный механизм, стоять на часах у бывшей Ставки, теперь немецкого штаба, могли, по распоряжению своего начальства, провести реквизицию продуктов, могли навести порядок в городе, но к наступлению они были уже не способны. И офицеры, и солдаты мечтали только о мире и о надежде русских на поход вглубь России не хотели и слушать. Могилев не был для немцев маленьким русским городком, каких они видели так много во время войны, это была для них бывшая Ставка, где только что сосредотачивалась жизнь всей русской армии, откуда исходили приказы, где жили главнокомандующие, имена которых были знакомы каждому немцу. Для них на русском фронте Могилев был конечным пунктом. Они не видели уже в русских врагов, это был побежденный народ, не внушавший им страха. Они знали, что русскую армию победили не только они, что русская армия была также побеждена стихийным бедствием и с беспокойством всматривались в начинающиеся и у них признаки разложения армии, не имея возможности скрыть свою тревогу»[370].

Ставка Верховного главнокомандующего состояла из 16 управлений, трех канцелярий, двух комитетов. Здесь работало около тысячи генералов, офицеров, чиновников. Для охраны Ставки в городе разместились два батальона георгиевских кавалеров, автомобильная рота, отряд заградительных аэростатов. При Ставке были пять сотен гвардейских кубанских и терских казаков, а также сводный его величества гвардейский пехотный полк. Гарнизон составлял в общей сложности до 4 тыс. человек, жизнь здесь была рутинной, скучной и однообразной. Офицеры Ставки, как правило, принадлежали к высшим слоям общества, поэтому существенных ограничений в потреблении спиртного у них не было. «Сухой закон» был направлен в основном против низших социальных слоев, которые, по мнению царя, спивались от неумеренного потребления спиртного. Поэтому на различных приемах, царских завтраках и обедах присутствовал алкоголь. Однако за пределами Ставки продажа алкоголя, как и по всей стране, была запрещена, его можно было найти в дорогих ресторанах, которым разрешили торговать спиртными напитками. В связи с этим офицерам Ставки приходилось как-то «устраиваться», т. е. покупать водку у спекулянтов, как и остальным жителям России.