Финансовые проблемы России, возникшие из-за проведения политики «сухого закона», продолжались и после свержения самодержавия, так как политики, захватившие бразды правления, не торопились от нее отказваться. 2 марта 1917 г. в стенах Таврического дворца Петрограда возник новый орган власти – Временное правительство, который после отречения Николая II взял на себя управление Российской империей до выборов в Учредительное собрание. Левое крыло здания, нарочно или по иронии судьбы, заняли левые политические силы – Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, или Петросовет. Правая часть дворца осталась за правыми, за Государственной думой, точнее, после февральских событий за ее Временным комитетом. В первый состав Временного правительства вошли одиннадцать человек. Все они, за исключением крупного предпринимателя, миллиардера М.И. Терещенко, взявшего портфель министра финансов, были членами Государственной Думы или Государственного совета и состояли в разных политических партиях. Кресло председателя занял князь Г.Е. Львов, в то время известный и популярный политик либерального направления. Он же стал министром внутренних дел.

3 марта 1917 г. была обнародована декларация Временного правительства о его составе и задачах. Согласно этому документу, полиция подлежала замене на народную милицию, которая должна была подчиняться даже не Временному правительству напрямую, а органам местного самоуправления. Доступ в новую милицию полицейским чинам был запрещен. Милицию полагали сделать как народное ополчение правопорядка, правда, на штатных должностях. Жалованье было небольшим, и желающих стать милиционерами имелось немного. 4 марта князь Г.Е. Львов лично отправил циркуляр на имя губернаторов о том, что их должности тоже упраздняются, а обязанности перекладываются на председателей земских управ. Реформу органов правопорядка он как министр внутренних дел также контролировал лично.

Министром иностранных дел стал П.Н. Милюков, основатель Конституционно-демократической партии. Он, неформальный лидер прогрессивного блока, т. е. думского большинства, считался однозначным кандидатом на этот пост. Адвокат А.Ф. Керенский вошел во Временное правительство как министр юстиции. Сделал он это по собственной инициативе, его никто не выдвигал. Первое, с чего начал А.Ф. Керенский на новом посту, – раскрыл тюрьмы и освободил узников царского режима. Должность военного и временно морского министра занял А.И. Гучков, до этого возглавлявший Центральный военно-промышленный комитет. На новом месте А.И. Гучкову пришлось непросто. Первым решением, которое принял Петросовет, был так называемый приказ № 1. По сути, этот документ полностью отменял в армии субординацию и дисциплину, и министр Временного правительства тоже был обязан этому следовать.

Временное правительство И марта 1917 г. сделало заявление о признании им обязательств царского правительства и о характере своей финансовой политики: «После отречения императора Николая II и великого князя Михаила Александровича полнота власти перешла к Временному правительству. Решительно отбросив приемы управления прежней власти, угнетавшей народ, Временное правительство видит свой долг в безостановочном осуществлении всех задач государственного управления. Проникаясь при этом всецело духом правового государства, где права каждого твердо охранены и где каждый неуклонно исполняет свои обязанности, и памятуя, что колебание основ государственного хозяйства во время войны грозило бы отечеству неисправимыми бедствиями, Временное правительство заявляет, что оно приняло к непременному исполнению все возложенные на государственную казну при прежнем правительстве денежные обязательства, как то: платеж процентов и погашения по государственным займам, платежи по договорам, содержание служащим, пенсии и всякого рода иные платежи, следующие кому-либо из казны, по закону, по договору или на другом законном основании. Вместе с тем и все платежи, следующие в казну, – налоги, пошлины и иные всякого рода поступления – должны вноситься по-прежнему, впредь до изменения их новым законом. Временное правительство вменяет в непременную обязанность всем государственным установлениям соблюдать крайнюю бережливость в расходовании народных денег и для обеспечения этого примет необходимые меры действительного надзора и контроля. При громадности текущих военных расходов и при вызванном войною увеличении государственного долга повышение некоторых налогов окажется неизбежным. Министерство финансов безотлагательно составит план податной реформы для покрытия из обычных налоговых источников как текущих расходов государственного управления, так и платежей по займам, внешним и внутренним, а равно для удовлетворения некоторых потребностей населения, давно уже ставших неотложными. Власть, сообразуясь с платежными силами отдельных классов населения, будет стремиться к облегчению бремени налогов более справедливым распределением их. Временное правительство твердо уверено, что в тягостное время грозной внешней опасности все граждане отныне свободной России с готовностью будут нести возложенные на них законом обязанности перед Родиною»[178]. Подписал это заявление и первый министр финансов Временного правительства М.И. Терещенко (2 марта – 5 мая 1917 г.).

Временное правительство также отметило свое пребывание у власти выпуском новых денег. Из всех задуманных Временным правительством видов бумажных денежных знаков успели войти в обращение государственные кредитные билеты с датой «1917», достоинством в 250 и 1 000 руб., и казначейские знаки в 20 и 40 руб., получившие народное название «керенки». 16 марта 1917 г. Комиссия по делам искусств при Исполнительном комитете Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов обратилась в Министерство финансов Временного правительства с предложением о составлении новых рисунков кредитных билетов. Министр финансов М.И. Терещенко в ответном письме, одобряя предложение комиссии, вместе с тем высказал следующие соображения: «Рисунки кредитных билетов должны быть скомпонованы, прежде всего, так, чтобы гравирование и затем воспроизведение их на кредитных билетах представлялось вполне удобным. Далее необходимо, чтобы рисунки по своей выписанности и подробной отделке деталей могли создавать полную гарантию в смысле защиты билетов от подделок, иной раз весьма искусных и тонких»[179].

Подготовка к выпуску новых денежных знаков началась с апреля 1917 г. Было принято решение выпускать кредитные билеты номиналом в 1 000 руб. Они были выпущены в соответствии с постановлением Временного правительства от 26 апреля, подписанным премьер-министром Временного правительства князем Г.Е. Львовым. Основной причиной выпуска называли необходимость увеличения массы денег без дополнительной загрузки и так перегруженных печатных станков. Указывалось также, что выпуск более крупной купюры был вызван расширением сделок за наличные деньги, заменивших прежние кредитные сделки и учет векселей. Оформление выпущенных билетов было выполнено на высоком художественно-полиграфическом уровне, практически не уступавшем прежним деньгам. На обеих сторонах билета имелись виньетки сложной структуры и филигранной работы. Они вместе с защитной сеткой и водяными знаками на бумаге обеспечивали высокую степень защиты от подделок[180].

Ко времени выпуска тысячерублевого кредитного билета правительство князя Г.Е. Львова не имело государственного герба. В качестве нового символа в центре оборотной стороны билета в многоцветной виньетке было помещено изображение Таврического дворца в лучах солнца, обрамленного гирляндой лавровых листьев, и с надписью «Государственная дума» в память о деятельности Думы в этом дворце[181]. Эти тысячерублевые кредитные билеты из-за приведенного на них рисунка и уточняющей надписи стали называться «думскими билетами», или «думками». В первое время выпуск тысячерублевых билетов производился из Петроградской конторы Государственного банка и подотчетных ей казначейств. Затем выпуск распространился и на другие местные учреждения Государственного банка и казначейства по мере снабжения их достаточным запасом этих билетов.

Через четыре месяца после выпуска тысячерублевых кредитных билетов Временное правительство, уже возглавляемое А.Ф. Керенским, решило выпустить кредитные билеты достоинством в 250 руб. Постановлением Временного правительства от 22 августа 1917 г. были выпущены кредитные билеты номиналом 250 руб. В газете «Вестник Временного правительства» от 16 сентября было опубликовано это постановление, в котором отмечалось, что выпуск таких кредитных билетов «носит характер технического мероприятия» и связывается он не с увеличением массы денег, а с введением денежного знака ранее отсутствующего номинала[182]. Выпуск кредитного билета 250 руб. осуществлялся еще по всем правилам полиграфии, отработанным многолетней отечественной и зарубежной практикой эмиссии государственных кредитных билетов. Правда, усугублявшийся кризис денежного обращения все же не мог не сказаться на оформлении этого билета: отдельные орнаментальные его элементы, по сравнению с ранее выпущенной серией, выполнялись более упрощенными. Да и в целом этот билет выглядит не столь ярко и эффектно[183].

Ко времени выпуска 250-рублевого кредитного билета уже существовал новый государственный герб России в виде двуглавого орла с опущенными крыльями (по рисунку И.Я. Билибина), который был рекомендован к использованию в качестве государственного герба Юридическим совещанием при Временном правительстве. Этот герб и был изображен на оборотной стороне билета. Из-за отсутствия на нем многочисленных монархических регалий он в народе получил меткое прозвище «голого» или «общипанного». Кроме того, согласно постановлению Временного правительства от 9 мая 1917 г., был выпущен государственный кредитный билет 5 руб. образца 1909 г. с упрощенной нумерацией, а билеты старого типа с порядковым номером перестали изготавливаться.

Расходы Российской республики беспрерывно увеличивались. Требовалось все большее количество денежных знаков. Экспедиция заготовления государственных бумаг не имела возможности своевременно печатать в громадном числе кредитные билеты установленного образца. Поэтому было принято решение изготовить деньги нового образца, новой формы, более легкой и удобной по техническим условиям для скорейшего изготовления и в то же время достаточно защищенной от подделок. По постановлению Временного правительства от 22 августа 1917 г. были выпущены казначейские знаки номиналами 20 и 40 руб. (так называемые «керенки»). Знаки поступили в обращение в октябре 1917 г., когда министром финансов стал В.М. Бернацкий. Изображение на знаках повторяло рисунок российской марки консульской почты.

Отдел кредитных билетов Государственного банка 6 октября 1917 г. разослал всем управляющим конторами и отделениями циркуляр № 168 «О мерах ознакомления населения с выпуском в обращение казначейских знаков 20 и 40 руб. достоинства». Необходимость этого документа была вызвана случаями недоразумений, имевших место при выдаче вновь выпущенных казначейских знаков 20– и 40-рублевого достоинства. В ряде мест новые деньги не принимались. Циркуляр устанавливал, что все управляющие конторами и отделениями Государственного банка должны были сделать немедленные распоряжения о напечатании в достаточном количестве специального объявления от Министерства финансов и о рассылке его для выставления на видных местах в своих помещениях и снаружи зданий, во всех снабжаемых разменным капиталом казначействах, в правительственных и общественных учреждениях, городских общественных банках, учреждениях мелкого и взаимного кредита.

«Керенки» печатались и выпускались только неразрезанными, большими листами. Тем самым в денежное обращение попадала купюра, форма выпуска которой одновременно удовлетворяла две насущные потребности в денежном обращении. С одной стороны, в обращении появлялись крупные купюры в 800 руб. (20 руб. по 40 шт.) и 1 600 руб. (40 руб. по 40 шт.), которые были необходимы для оплаты военных поставок, хлебозаготовок и других крупных платежей. С другой стороны, «керенки» в 20 и 40 руб. прекрасно дополняли ряд средне-номинальных купюр в 25, 50 и 100 руб. Помимо вышеперечисленных денежных знаков в обращение выпускались «марки-деньги» номиналами 1, 2 и 3 коп., повторяющие выпуск 1915 г., но без изображения орла (малого государственного герба) на оборотной стороне.

Отношение населения к царским деньгам и купюрам Временного правительства оказалось различным. Несмотря на инфляцию 1914–1916 гг., народ считал царские купюры «крепкими» деньгами и использовал их для сбережений. Подобно тому, как в 1914 г. исчезли из обращения золотая и серебряная монеты, в 1917 г. из оборота стали исчезать царские бумажные деньги. Все виды денег, выпущенных при Временном правительстве, довольно быстро вошли в обращение в городской среде, так как рабочим и служащим выдавали ими заработную плату.

Между тем финансовое положение России продолжало ухудшаться. Прежде всего, с июля 1914 до июля 1917 г. расходы по военному фонду выросли с 2 546 млн до 37 841 млн руб., в 15 раз, с июля 1914 по декабрь 1916 г. они составили 27 188 млн руб. (72 %), а только за шесть месяцев 1917 г. – 10 653 млн руб., иными словами – выросли в 2,5 раза. Ежедневные военные расходы в 1916 г. составили 42 млн руб., повысившись на 16 млн руб., за шесть месяцев 1917 г. – 59 млн, повысившись на 17,2 млн, больше, чем за весь предыдущий год. Что касается обыкновенного (ординарного) бюджета, то только его сверхсметные расходы с марта по октябрь 1917 г. составили 974,5 млн руб., увеличившись более чем в три раза по сравнению со всем предыдущим 1916 г.

Второй министр финансов Временного правительства А.И. Шингарев (5 мая – 2 июля 1917 г.) был сторонником продолжения политики «сухого закона». «Всего больше собиралось доходов у нас косвенными налогами, т. е. такими налогами, которые не прямо требуются с плательщиков, не налагаются на их земли, дома, доходы, капиталы, а накладываются в виде акциза, добавочной платы, на некоторые товары, потребляемые людьми… До войны косвенными налогами (акцизами) у нас в России были обложены сахар, спички, табак, керосин, вино, пиво и все привозимые из-за границы товары (чай, кофе, резина, рис, хлопок, ткани, машины, готовые изделия и проч.)… До 1894 г. был акциз на хлебный спирт и водку, но затем само государство взяло в свои руки торговлю водкой, введя винную монополию и косвенный высокий налог на водку вошел в продажную цену монопольной водки. С этого года водочная монополия стала давать государству большие доходы, увеличивавшиеся непрерывно. В последний год перед войной всякими косвенными налогами было собрано 1 607,3 млн руб., т. е. почти половина всех государственных доходов и в шесть раз больше, чем прямыми налогами. Косвенные налоги считаются несправедливыми налогами. Они удорожают цену необходимых людям товаров и всего тяжелее падают на бедные классы населения, составляя почти незаметную долю в расходах богатых людей… главный из них – доход с винной монополии – был самым вредным. Торговля водкой давала государству громадные доходы. В 1913 г. от винной монополии поступило 899,3 млн руб., а за вычетом всех расходов на покупку спирта, посуды, выделку водки, укупорку, перевозку, помещения и служащих, казне оставалось чистого дохода 665,3 млн руб. На 1914 г. ожидалось около 800 млн руб. чистой прибыли. Этот ужасный барыш, составлявший самый крупный доход государства, был налогом на народный порок, на народное несчастье. Пьянство разоряло население, губило его здоровье, отравляя и тела, и душу, вызывала преступления, пороки, сумасшествия и другие бесчисленные болезни. Наполнялись тюрьмы, больницы и дома для душевнобольных пьяницами и их слабосильным потомством. В семьях бедняков царила вечная нужда, болезни, ссоры и драки. Государство, само торгуя водкой, заинтересованное в больших доходах, не могло бороться с пьянством и русский государственный бюджет, т. е. свод годовых доходов и расходов государства, справедливо называли „пьяным бюджетом“. Благополучие казны было связано с пьянством и несчастием народа. Царская власть не желала улучшить и сделать более справедливыми доходы государства. Она не хотела сильнее облагать богатых и всего больше собирала налогов с малоимущих классов населения, эксплуатируя его слабость к водке»[184].

Вместе с тем А.И. Шингарев считал, что «сухой закон» нанес российским финансам существенный урон. «Старая государственная власть, прежде всего, закрыла на время мобилизации винную монополию. Было ли это внушено свыше или боязнью волнений пьяных солдат, но мера эта была встречена громадным сочувствием всего населения. Все сочли ее великим благом для государства, и прекращение продажи водки осталось на все время. Благо народа явилось однако крупным ущербом для казны. Только за вторую половину 1914 г. недобор доходов, ожидавшихся от винной монополии, составил 432 млн руб… На 1915 г. ожидалось недобора доходов уже свыше 1 млрд руб. Крупный недобор доходов заставил министерство финансов увеличить налоги… В 1916 г. налоги по-прежнему повышались… Общий недостаток средств за время войны к 1 января 1917 г. выразился, таким образом в размере 26,7 млрд руб., а за 1917 г. грозил почти удвоиться… Уже с первого полугодия доходы уменьшились, их стало не хватать даже на расходы по бюджету мирного времени… Чем же государство покрывало эти чудовищные, эти невероятные расходы на войну? Откуда Россия взяла за три года 37,5 млрд руб. денег, когда до войны ее годовые доходы не превышали 3,5–4 млрд руб.?…Все воющие государства прибегают для покрытия своих военных расходов к… трем источникам: они увеличивают налоги, они заключают займы и они выпускают бумажные деньги… К началу современной войны весь государственный долг России… равнялся 8,1 млрд руб. К 1 июля он уже превысил 43,9 млрд руб. и грозил вырасти к концу года до 60 млрд руб.»[185].

С началом Февральской революции финансовое положение России еще больше осложнилось. «Притязания к казне быстро росли. Уже в марте новые требования стали принимать массовый характер, в апреле и мае они сделались постоянным и все более и более грозным явлением, достигая иногда крайних степеней преувеличения. На фабриках и заводах рост заработной платы, под давлением революционных рабочих масс, достиг невиданной высоты и поставил многие предприятия в очень затруднительное положения. Нуждаясь в деньгах, они стали предъявлять усиленные требования на кредит со стороны частных и государственных банков; органы самоуправления, земства и города вследствие плохого поступления платежей их сборов и страшного роста расходов на оплату труда служащих оказались почти без средств и также стали обращаться за помощью к Государственному казначейству. Государственные расходы по обыкновенному бюджету с марта стали быстро увеличиваться на устроение нового порядка на местах, расходы на новую милицию, на содержание местного суда, на добавки к пенсиям, на покрытие расходов по смете почты, телеграфов, на увеличение издержек по эксплуатации железных дорог и проч, потребовались десятки миллионов рублей. Повышение оплаты труда народных учителей и прибавило свыше 40 млн руб. расходов, дважды увеличение содержания почтово-телеграфным служащим и единовременная выдача им пособий обойдется в 150 млн руб., повышение платы служащим, мастеровым и рабочим железных дорог потребует в год не менее 540 млн руб. добавочных расходов, установление нового жалованья солдатам (5 руб. в месяц в тылу и 7 руб. 50 коп. на фронте) обойдется не менее 500 млн руб. в год, повышение содержания чиновникам и единовременное пособие им будет стоить несколько десятков миллионов и т. д. В результате предположенный на 1917 г. бюджет обыкновенных государственных расходов будет не 4 077,8 млн руб., а не менее 5 400 млн руб., если еще не больше»[186].

Положение усложнялось тем, что «старые учреждения, собиравшие налоги, были уничтожены; само население просто не желало платить и поступление доходов за первые 3–4 месяца было слабое… Прежде доходные предприятия казны, почта, телеграф и железные дороги стали резко убыточными. Предложения же о бюджете на будущий 1918 г. дают при подсчете громадную сумму не менее 7,8 млрд руб… Революционному правительству пришлось прибегнуть прежде всего к выпуску бумажных денег в очень усиленной степени… с 1 марта по 1 июля 1917 г. – 788 млн руб… Революция увеличила больше чем в два с половиною раза месячный выпуск бумажных денег… до революции право Государственного банка на выпуск кредитных билетов было увеличено на 8 млрд руб. Только за первые 5 месяцев революции это право вновь было расширено на 6 млрд руб… Работа экспедиции заготовления государственных бумаг, этой фабрики бумажных денег, дошла до крайней степени напряжения. В начале войны в ней имелось 700 человек рабочих, теперь же работает здесь свыше 8 000 человек. До войны каждый день печаталось 200–300 тыс. руб. бумажных денег, к началу революции ежедневный выпуск их достиг 18 млн руб., к маю месяцу 1917 г. экспедиция выпускала уже 30 млн руб. в день, а к июлю свыше 50 млн. Почти 200 пудов бумаги идет каждый день на печатание этих кредитных билетов, все машины, все рабочие руки без отдыха заняты ими и все же денег едва хватает. Государственный банк не успевает удовлетворять требований, во многих его отделениях, в провинции уже начинают чувствоваться затруднения вследствие недостатка бумажных денег. Куда же идти дальше?»[187].

А.И. Шингарев обратился к бывшему царскому министру финансов П.Л. Барку с вопросом: «Что делать?». Тот ответил, что «пока будут заниматься спасением революции вместо того, чтобы спасать Россию, никакие меры не приведут к ограждению нашего рубля от падения»[188]. Впрочем, Временное правительство не слишком ценило П.Л. Барка, который, как и другие назначенные члены Государственного совета, 5 мая 1917 г. был оставлен за штатом. Летом 1917 г. П.Л. Барк выехал с семьей в Крым, в Керчь, где его застала Октябрьская революция, окончательно поставившая крест на бюрократической карьере экс-министра – 14 декабря 1917 г. он был уволен со службы вместе с остальными назначенными членами Государственного совета. А.Н. Наумов, общавшийся с П.Л. Барком во второй половине 1918 г. в Ялте, вспоминал: «Несмотря на все ужасы пережитого, Петр Львович казался по-прежнему ровно-спокойным человеком, не терявшим, видимо, надежды на лучшее будущее и на собственные свои силы. Меж тем положение его было тогда не из легких – Барк лишился всего и сильно бедствовал»[189].

Очевидно, не от хорошей жизни с ноября 1918 по апрель 1919 г. он являлся финансовым консультантом Крымского краевого правительства, возглавлявшегося С.С. Крымом (Соломон Самойлович Крым – премьер-министр Крымского краевого правительства в 1919 г.). Летом 1919 г. П.Л. Барк выезжал в Париж, где просил французское правительство оказать моральную и финансовую поддержку «белым» правительствам России. В апреле 1920 г. главой Правительства Юга России при генерале бароне П.Н. Врангеле стал А.В. Кривошеин, который пригласил П.Л. Барка в Финансово-экономическое совещание при генерале и намеревался провести давнего соратника в министры финансов. Пока же, в октябре 1920 г., П.Н. Врангель командировал П.Л. Барка в Париж и Лондон для ведения переговоров о финансовой помощи, но в ноябре в связи с приближением «красных» его семья приехала к нему в Париж, откуда Барки перебрались в Лондон.

В Англии П.Л. Барк сделал карьеру не хуже, чем в России, благодаря начавшейся еще во время его поездок за границу в 1915–1916 гг. дружбе с Монтегю Норманом (1871–1950), который как раз в 1920 г. стал управлять Английским банком. М. Норман назначил П.Л. Барка своим советником по восточно-европейским делам и в административные советы зависимых от него банков – Англо-Австрийского, Англо-Чехословацкого, Хорватского, Британского и Венгерского банков и Банка стран Центральной Европы. П.Л. Барк являлся директором-распорядителем Английского международного банка, располагавшегося на фешенебельной Ломбард-стрит. П.Л. Барк характеризовался А.Н. Наумовым, относившим его и категории «счастливых беженцев», как «человек, сумевший восстановить почти полностью условия своей былой профессиональной деятельности, материальную обеспеченность и видное положение в обществе».

В мае 1921 г. П.Л. Барк выступил на Общем съезде представителей русской промышленности и торговли в Париже с докладом «Привлечение иностранного капитала для хозяйственного восстановления России». В июне 1921 г. на Рейхенгальском монархическом съезде его избрали в состав Центрального комитета Комиссии промышленного восстановления России. В январе 1922 г. П.Л. Барк вошел в Совет созданного в Париже по инициативе В.Н. Коковцова Объединения деятелей русского финансового ведомства и позднее руководил Лондонским отделением этой организации. В 1920-е гг. П.Л. Барк был близок к политическому окружению «национального вождя» эмиграции – великого князя Николая Николаевича и 2 июня 1927 г. в Шуаньи участвовал в совещании под его председательством. В первой половине 1930-х гг. П.Л. Барк носил звание члена Государева совещания при императоре в изгнании Кирилле Владимировиче, хотя это звание имело только почетный характер.

В самой Англии П.Л. Барк был поверенным короля Георга V по части ведения финансовых и имущественных дел вдовствующей императрицы Марии Федоровны, являвшейся родной тетей короля, и ее дочерей – великих княгинь Ксении Александровны и Ольги Александровны. В 1929 г. за заслуги перед его родственниками, а значит – и перед ним, Георг V наградил П.Л. Барка Большим крестом ордена Виктории и хотел дать ему титул баронета, однако для этого требовалось принять английское подданство, чего П.Л. Барк избегал до марта 1935 г., когда король и возвел его в баронеты, причем новоявленный рыцарь сохранил православную веру. Именно в середине 1930-х гг. П.Л. Барк надиктовывал по-английски свои воспоминания, хотя первый подступ к ним он сделал еще в 1922 г., после прочтения тогда еще не опубликованных «Тяжелых дней» А.Н. Яхонтова.

По свидетельству третьего министра финансов Временного правительства А.Г. Хрущова (И июля – 24 июля 1917 г.), 25 июля А.И. Шингарев выступил на Съезде парти Народной свободы и дал мрачную характеристику финансовому положению революционной России: «"Неладно скроенный, но прочно сшитый“, как хвалился В.Н. Коковцов, бюджет довоенного времени не выдержал войны, революции и хозяйственной разрухи. С небольшим бюджетом в 3,5 млрд руб. в год и с государственным долгом в 8 млрд вступила Россия в небывалую войну, потребовавшую колоссальных расходов, достигавших в 1917 г. 50 млн в день, и стоившую нам до конца 1917 г. свыше 50 млрд руб… Отмена винной монополии лишила государство дохода свыше 800 млн руб. в год. Покрыть его было нечем, дефицит в стране оказался с очевидной ясностью… Если не было дефицита в бюджете, составляемом В.Н. Коковцовым, был дефицит в стране… Из трех способов покрытия военных расходов – налоги, собираемые с населения, займы, т. е. „капитализированные налоги будущего времени“, выпуск бумажных денег, смешанная форма самого скверного налога и самого скверного займа, мы вынуждены были прибегнуть к последнему, самому тяжелому и нерациональному, ибо налогов нам не платили и денег взаймы в достаточном количестве не давали… Оставался один безнадежный исход – выпуск бумажных денег, который вел к падению стоимости их, к небывалой дороговизне… Революция нанесла финансам государства огромный удар с двух сторон. Она, с одной стороны, обострила чувство права индивидуальной личности, поставивши в фокусе его „я“, его право на заработок, на свободу и пр., совершенно еще пока слабо затронула и мало воспитала гражданское чувство обязанности. Все потребовали себе увеличения оплаты, потребовали с чудовищной быстротой и поразительной настойчивостью, при чем никто не вспомнил об обязанностях перед государством. Платежи налогов стали приостанавливаться, по местному самоуправлению местные налоги почти не поступали. Все требовали себе прибавок чуть не каждую неделю, почти каждый час прибавки росли с поразительной быстротой, а поступление в государство замедлилось, падало и еле-еле повышалось. Получилась картина, ни с чем не сообразная. Демократические массы, получившие некоторую возможность влиять на власть и сами претендуя быть властью, в первую очередь нанесли огромный удар финансам государства… Повышение заработной платы мастеровым, служащим и рабочим фабрик поглощает целые миллиарды. Откуда государство могло бы покрыть этот чудовищный, невероятный рост расходов, происшедший на протяжении нескольких месяцев? Исключительно бумажным станком. Тот самый яд, который с такою суровостью осуждался представителями демократии в Государственной думе, тот самый яд, которому они отказывали не только в доверии, но даже в возможности, этот самый яд полными пригоршнями и чашами стали они пить в тот момент, когда они сами являлись хозяевами своей судьбы… Новые требования увеличения платы растут, претензии обостряются, настроение повышается, в среде иногда совершенно безумных людей слышатся крики: „Какое нам дело до вас, все равно давайте!“. Вот этот лозунг – „давайте!“ – разрушает хозяйственную жизнь без всякого сообразования с возможностями государства»[190].

На этом же Съезде партии кадетов А.И. Шингарев предложил свой финансовый план: «Налоговое обложение, как прямое, так и косвенное, реформа наследственных пошлин, поимущественный налог взамен единовременного сбора, обложение прироста имущества. Повышение акциза или введение монополии на сахар, на чай, на керосин, на спички и проч., увеличение гербовых пошлин. Приведение почты, телеграфа и железных дорог в состояние равновесия по отношению к доходам и расходам. Усиленная эксплуатация лесов и оброчных статей с установлением вывозных пошлин на лес и лен. Займы внутренние и внешние. Энергичная постановка аппарата взыскания налогов. Суровые меры к сокращению расходов: пересмотр всех военно-строительных и прочих работ, пересмотр всех военных заказов, особенно заграничных, возможное сокращение состава армии… громадный рост задолженности государства, при долге почти в 60 млрд руб., заграничного долга придется около 16 млрд, долга с необходимой уплатой процентов за границу свыше 1 млрд. Пассивность торгового баланса, создавшаяся за время войны, не сразу изменится в лучшую сторону. Первое время привозить из-за границы… придется на большую сумму, чем вывозить. Необходимость демобилизации почти… всей военной промышленности. Глубокое потрясение всей денежной системы государства. Опасность отечественному хозяйству от дешевых продуктов иностранной промышленности. Предстоящая аграрная реформа… широко поставить реформу Государственного банка в смысле отделения эмиссионного банка от банка промышленного и торгового кредита. Усиленный выпуск бумажных денег – это налог, который сам себя поглощает, это змея, которая ест себя с хвоста, пожирает сама себя… Призадуматься о так называемой „девальвации“, т. е. нового расчета неполным рублем… Какое же заключение, какое лекарство, какое лечение при таком положении? В первую очередь, господа, оздоровление налоговой системы. Это первое обязательное условие. Я понимаю, что те суровые налоговый меры в области прямого обложения, которые я имел честь провести, они вызовут очень горькие сетования, большие нападки, раздражение, часто непонимание, но они необходимы, они неизбежны, ибо война, господа, это не шутка… В первую очередь они должны понять, что жертва государству – их первейший долг… Я считаю, что для Министерства финансов нужно иметь гражданское мужество вопреки всем демократическим программам, вопреки нашей собственной программе развивать косвенное обложение… И затем, господа, если мы не будем проповедовать и сами не следовать самой суровой бережливости в нашей личной, частной, общественной жизни, если мы будем производить, например, безумные расходы, которые поставили Петроград накануне банкротства… то к чему же мы придем?…Итак, суровая бережливость и в личной и в частной жизни, если вы сбережете рубль, сотню рублей, отдайте государству в заем»[191].

Между тем 12 августа 1917 г. на заседании Государственного совещания следующий министр финансов (четвертый по счету) Временного правительства Н.В. Некрасов (25 июля – 31 августа 1917 г.) признал, что финансовое положение революционной России катастрофическое: «Эта картина была вам вполне ясна. Она очень проста и определенна. Она, в сущности, сводится к одной только цифре: 15 млрд руб., не покрытых на срок по 1 января 1918 г… Ни один период российской истории, ни одно царское правительство не было столь расточительно, – я не касаюсь мотивов этой расточительности, – ни одно не было столь щедро в своих расходах, как правительство революционной России… Как дошли мы до этого положения? В 1914 г. за последние его военные месяцы в среднем ежемесячно выпускалось 219 млн руб., в 1915 г. – 223 млн, в 1916 г. – 290 млн, в первые два месяца 1917 г. в среднем – 423 млн и с 1 марта по 16 июля в среднем – 832 млн… За все четыре года – 1914, 1915, 1916 и 1917 – этот бюджет сводится с превышением доходов в 1 779 млн руб., т. е. по этому нормальному бюджету мы как будто живем даже ниже своих средств. И только обратившись к бюджету военному, вы видите действительную картину. За четыре года вы видите 49 млрд расхода и 35 млрд дохода. Вот где источник этого нашего колоссального дефицита: это – необходимость покрыть громадный расход, перед которым мы стоим сейчас. Временное правительство не могло остаться равнодушным к тому, с чем оно встретилось при расходовании этих средств из военного фонда. Здесь больше, чем где-либо, было это расходование средств не по карману. Здесь больше, чем где-либо, мы встретились с преступным легкомыслием, которое доходило до грани всего допустимого… Специальная комиссия, работавшая при Министерстве внутренних дел по вопросу о так называемых солдатских запасных пайках… предъявила Министерству финансов требование, исчисляемое в сумме 11 млрд руб. в год. Мне нечего говорить вам, что не только у российского Министерства финансов, но и у Министерства финансов всякой иной, гораздо более сильной экономически страны не оказалось бы возможности произвести расход, хотя сколько-нибудь подобный тому, что испрашивается в данном случае… По предварительным расчетам, расходы продовольственных комитетов на их организацию могут достигнуть 500 млн руб. в год. Расходы земельных комитетов исчислены по предварительным соображениям Министерства финансов в 140 млн руб. в год. Мне нечего говорить вам, что такого рода расходов Государственное казначейство выдержать не может и что им должен быть положен предел»[192].

Также, по сведениям Н.В. Некрасова, в обвальном темпе снижалась собираемость налогов: «За первые три месяца поступления государственного поземельного налога упали на 32 % по сравнению с 1916 г., с городских недвижимых имуществ – на 41 %, квартирных – на 43 %, военного – на 29 %, промыслового – на 19 %, закладных – на 11 %, с наследственных пошлин – на 16 %, страховых пошлин – на 27 %, выкупных платежей – на 65 %. Граждане, эти цифры не могут не заставить министра финансов очень и очень задуматься, особенно если посмотреть на апрельские цифры, где эти недопоступления продолжаются и растут, где государственный поземельный налог дал уже 31 % недобора, недвижимые имущества – 24 %, военный налог – 39 % и выкупные платежи – 69 %. И только повышение податного пресса, усиление налогового давления даст возможность до некоторой степени скрадывать эту разницу в поступлении доходов»[193].

На плохое финансовое положение страны влияло и массовое требование рабочих повысить им заработную плату: «В первые моменты революции требования повышения заработной платы особенно легко были удовлетворены в тех предприятиях, которые работали на оборону, и особенно легко в некоторых частных предприятиях, и казалось, что это дело домашнее, так сказать, что это промышленники и рабочие между собой урегулировали этот вопрос. Это глубокая ошибка. Все эти требования в конечном счете появляются в памятном листе министра финансов, ибо и частная промышленность, не выдерживая тех расходов, которые ей приходится производить, в той или иной форме появляется либо у министра финансов, либо в Государственном банке с требованием чрезвычайных кредитов, с требованием внеуставных ссуд, на которые Министерство финансов идти не может. И характерно, что при этом поддерживать эти требования являются прежде всего представители рабочей демократии»[194].

По сравнению с 1916 г. в 1917 г. доля налоговых поступлений понизилась с 22,2 до 12,1 %, приблизительно в два раза, хотя в марте – октябре 1917 г. Временное правительство получило от повышения только прямых и косвенных налогов на 295 млн руб. больше, чем царское – за тот же период предыдущего года. Отмеченное понижение произошло, прежде всего, потому, что в 1917 г., сравнительно с 1916 г., доля доходов от выпуска бумажных денег выросла с 19,7 до 42,9 %, в два раза. Временное правительство увеличивало эмиссионное право Государственного банка 4 марта 1917 г. – на 2 млрд руб., 15 мая – на 2 млрд и 11 июля – на 2 млрд, всего – на 6 млрд. Если царскому правительству для увеличения упомянутого права на 6,2 млрд понадобились два с половиной года войны, то Временному правительству, для увеличения на меньшую сумму в 6 млрд, – лишь пять месяцев. С марта по октябрь 1917 г. было выпущено бумажных денег почти столько же (7 340 млн руб.), сколько их выпустили за все предыдущее время войны (8 317 млн). После победы Февральской революции каждый месяц в обращение поступала сумма, приблизительно в четыре раза большая, чем за месяц войны до революции (1 048 млн руб. против 264 млн руб.). Если с июля 1914 до марта 1917 г. бумажные деньги покрывали приблизительно 30 % всех военных расходов, то с марта по сентябрь 1917 г. – почти 80 %. Таким образом, усиленная денежная эмиссия стала для Временного правительства, в отличие от царского, главным источником покрытия расходов.

После Февральской революции 1917 г. была введена хлебная монополия и государство вступило на путь регулирования потребления. Циркуляром от 7 марта 1917 г. министр предложил местным органам обсудить вопрос о запрещении выпечки для продажи сдобных булок, куличей, пряников, пирогов, тортов, пирожных и всякого рода печенья из сдобного теста и в случае положительного решения вопроса провести это решение в жизнь. Наряду с этим проводится ряд мер по организации потребления в количественном отношении. Положением от 25 марта 1917 г. устанавливались нормы отчуждения хлеба у его владельцев, имеющих излишки хлеба. Причем нормы отчуждения имели в виду обеспечить посевные, кормовые и продовольственные потребности хозяйств. Продовольственные нормы равнялись 50 фунтам на душу вообще и 60 фунтам на одиноких рабочих в месяц. Закон от 25 марта 1917 г. устанавливал предельные нормы потребления сельского населения и других владельцев хлеба. Приказом министра земледелия от 29 апреля 1917 г. вопрос о нормировке потребления получил дальнейшее развитие. В городах и поселениях городского типа основные нормы душевого потребления устанавливаются в 30 фунтов муки и 3 фунтов крупы на месяц. Для лиц, занятых тяжелым физическим трудом (по определению местных комитетов), устанавливается дополнительный паек в 50 %. Все указанные нормы являются предельными, но население не получает права требовать фактического снабжения и в размере их. Род и сорт выдаваемых продуктов определяется по совокупности условий местными продовольственными комитетами. Для губерний и областей, на которые не простирается действие закона от 25 марта 1917 г., про довольственным комитетом с утверждения министра предоставляется право делать отступления от изложенных правил[195].

В дальнейшем нормы потребления подвергаются различным изменениям. Так, приказом министра продовольствия от 26 июня 1917 г. нормы потребления сельского населения оставляются в прежнем размере, а нормы потребления городов и селений городского типа определяются в 25 фунтов муки и 3 фунта крупы. Лицам же, занятым тяжелым физическим трудом, предлагается обязательно выдавать увеличенный хлебный паек, но не свыше 37,5 фунта муки. Далее правила 6 сентября 1917 г. понижают предельную норму потребления для сельских местностей и вообще для владельцев хлебов, подпадающих под учет хлебных запасов, до 40 фунтов зерна на душу на месяц и 10 золотников крупы в день (3 фунта в месяц). Для взрослых рабочих-одиночек зерна полагается 50 фунтов (в Сибири и Степном крае нормы потребления выше: 50 фунтов на душу и 60 фунтов на взрослого рабочего-одиночку). Наконец, приказом от 20 сентября 1917 г. нормы потребления сельского населения оставляются прежние, а нормы потребления для населения городов и селений городского типа устанавливаются на месяц в 25 фунтов муки и 3 фунта крупы, а для лиц, занятых тяжелым физическим трудом, – увеличенный паек, но не свыше 36 фунтов муки на месяц[196].

Приказ от 29 апреля 1917 г. предлагает производить выдачу продуктов исключительно по карточной системе во всех городах и поселениях городского типа. Определить форму распределения в сельских местностях предоставляется местным продовольственным комитетам, причем равномерность распределения и здесь должна быть гарантирована тем или иным документальным способом. Что касается самой карточной системы, то она распространяется на все население городского типа, исключая воинские части. Карточки устанавливаются: а) индивидуальные, б) коллективные, в) добавочные для лиц, занятых тяжелым физическим трудом, г) «для приезжающих» – с ограниченным числом талонов, д) для выдачи хлеба посетителям ресторанов, трактиров и т. п., такие карточки могут изготовляться с дробными талонами. Талоны или содержат указание на размер нормы потребления, или не содержат такого указания, и в этом случае нормы определяются продовольственными органами каждый раз на известный период. В соответствии с тем, что установлены лишь предельные нормы потребления, продовольственные карточки носят только ограничительно-распределительный характер в пределах этих норм и не дают права требовать выдачи хлеба обязательно в размерах нормы. При введении карточной системы берутся на учет те пекарни, булочные, рестораны, буфеты и места отпуска хлеба, которым будет выдаваться хлеб для переработки или отпуска населению. С введением карточной системы хлеб отпускается только по карточкам и только из тех торговых предприятий кооперативных и других общественных учреждений, которые взяты на учет. Для ускорения отпуска продуктов потребители приписываются к определенным местам продажи. Устанавливается контроль за выполнением карточной системы. С.Г. Струмилин (заведующий отделом статистики Народного комиссариата труда и ВЦПС и профессор МГУ) писал: «В Москве начали распределять по карточкам сахар – с 16 августа 1916 г., но лишь с момента революции, с марта 1917 г. начались выдачи хлеба по карточной системе. С июня 1917 г. карточки распространились на крупы, в июле – на мясо, в августе – на коровье масло, в сентябре – для яиц, в октябре – на растительные масла, в ноябре и декабре 1917 г. – на кондитерские изделия и на чай. Аналогичную картину наблюдаем мы в Петрограде и в других городах»[197].

Цены с начала революции начали существенно расти. Московский агент пароходства «Самолет» Н.П. Окунев в своем дневнике среди прочего упоминал и социально-экономическую ситуацию в России. Так, 3 января 1917 г. он записал: «Обывательские стенания: грибы – 5 руб. 20 коп. фунт, масло подсолнечное – 10 руб. пуд, сахар – 28 коп. фунт, масло русское -2 руб. 80 коп. фунт, сливочное – 3 руб. 40 коп. фунт, сметана – 1 руб. фунт, молоко – 30 коп. бутылка, говядина русская – 75 коп. фунт, колбаса -2-3 руб. фунт, уголь – 11 руб. куль, дрова – по 45 руб. за сажень. А с другой стороны, вот что делалось в Москве на Новый год: в ресторанах нарасхват требовали вина и водок, платя за них от 50 до 100 руб. за бутылку. Один популярный „веселый уголок“ торговал в новогоднюю ночь на 38 000 руб. Платили в ресторанах за кусок мяса филея на пять персон 80 руб., за стерлядь на 8 человек – 180 руб. Извозчикам лихачам платили за поездку „за город“, то есть в „Яр“ или в „Стрельну“, одиночным – от 50 до 75 руб., парным – от 100 до 150 руб. В общем, газеты считают, что на встречу Нового года москвичи истратили по ресторанам не менее 1 млн руб.!»[198].

18 июля 1917 г. появилась другая запись: «Как-то на днях нужно было пойти в ресторан, по делам, так мы втроем заплатили 93 рубля и были не в „Метрополе“ или в „Эрмитаже”, а у „Мартьяныча“. Съели там по куску белуги, по полтарелки супа с курицей, выпили по стакану кофе (бурда какая-то), еще одну бутылку портвейна и полбутылки коньяку… Я об вине упомянул для того, чтобы засвидетельствовать, что и с пришествием революции, и с устранением полиции пить еще на Руси можно, и взятки кто-то берет по-прежнему, только все это день ото дня дорожает. (За полбутылки коньяку, кажется, посчитали 43 руб.). Спирт через ловких людей можно достать рублей 40 за бутылку… 22 августа 1917 г. – Кстати, наш курс упал до 227 руб. за 10 фунтов стерлингов, а курица уже дошла до 7 руб. 50 коп. Табаку дешевле 25 руб. за фунт не найдешь, ресторанный обед стоит не менее 10 руб., сахар продают (тайно) по 2–2,5 руб. за фунт, телятина -3 руб. 50 коп. за фунт, яйца – 40 коп. штука и т. д. и т. д.»[199].

Сильная инфляция привела к резкому обесценению рубля и обвальному падению его заграничного курса: за семь месяцев нахождения у власти Временного правительства курс рубля в Лондоне и Париже, равнявшийся к марту 1917 г. 68 и 75 % от довоенного уровня, понизился соответственно на 45 и 43 % – до 23 и 32 % – и продолжал понижаться, свидетельствуя если не о наступлении финансового краха, то о его близости. Компенсировать последствия инфляции могли бы внутренние займы, но в 1917 г., по сравнению с 1916, доля расходов, покрываемых ими, упала с 33,3 до 13,7 %, что говорило о неудачной в целом политике Временного правительства в области государственных ценных бумаг.

В 1917 г. сравнительно с 1916 доля расходов, покрываемых внешними займами, возросла с 24,8 до 31,3 %. Казалось бы, что хотя бы в этой сфере Временное правительство превзошло царское. Действительно, к ноябрю 1917 г. военные долги России союзникам составляли 7 223 млн руб. (по довоенному курсу), из них 5 189 млн задолжало царское правительство и 2 034 млн – Временное. С июля 1914 по октябрь 1917 г. от Англии Россия получила 70,6 % займов, от Франции – 18,5 %, от США – 6,4 %, от Японии 3,2 % и от Италии – 1,3 %. Однако английское правительство не только отказалось от подписания финансового соглашения с Временным правительством на основании Меморандума 25 января 1917 г., но с 1 апреля вообще прекратило предоставление ему ежемесячных кредитов. Поведение англичан объяснялось тем, что Временное правительство потеряло их доверие менее чем через месяц после своего образования. В декларации Временного правительства от 27 марта 1917 г., содержавшей указание на то, что целью России в войне не является «насильственный захват чужих территорий», Лондон увидел готовность партнера заключить «мир без аннексий».

Из-за прекращения кредитования Англией Временного правительства вся русская наличность английской валюты к началу июля была полностью исчерпана. Те 187 млн долл., которые предоставили Временному правительству США, не могли компенсировать образовавшейся бреши. В результате по линии внешних займов, с марта по октябрь 1917 г. Временное правительство получило на 1 млрд руб. меньше, чем царское правительство за тот же период 1916 г., так что и здесь новые правители России доказали свою несостоятельность. Последствием роста внутренних и внешних займов Временного правительства явился рост государственного долга: если к 1 января 1917 г. он составлял 33 581 млн руб., то к 1 июля 1917-43 906 млн, а к 1 января 1918 (по расчетам специалистов) должен был составить 60 млрд, почти в два раза больше, чем 1 января 1917 г.

Финансовый кризис, охвативший экономику России в годы Первой мировой войны, достался новому Временному правительству по наследству от рухнувшего самодержавия. Стремясь преодолеть этот кризис, новая власть пошла по старому пути – взять взаймы денег у своего народа. Вопрос о проведении «большого» займа революционный министр финансов М.И. Терещенко поставил на вечернем заседании правительства 5 марта 1917 г. Этому предшествовало на вечернем заседании Временного правительства 4 марта рассмотрение вопроса о передаче «Кабинета его величества» в ведение Министерства финансов, причем Терещенко получил поручение выяснить возможность обращения «свободных средств Кабинета в облигации внутреннего военного займа». В данном случае имелся в виду последний, шестой с начала войны, внутренний заем царского правительства, значительная часть облигаций которого осталась неразмещенной[200].

Уже 6 марта 1917 г. М.И. Терещенко, принимая у себя представителей российских банков, поставил вопрос об их помощи Временному правительству в выпуске первого займа. Представители банков обязались в течение ближайших дней выработать проект нового займа, который будет назван «Заем свободы» и выразили уверенность, что заем пройдет с колоссальным успехом, и со своей стороны отказались от общественной комиссии. Уже через три дня вопрос о займе был рассмотрен на совещании представителей акционерных коммерческих банков, в результате этого совещания были выработаны «Общие основания выпуска нового государственного военного займа». Первоначально этот заем решено было назвать «Займом победы» и лишь позже, по-видимому, под влиянием эсероменьшевистских лидеров, ему было дано более помпезное название – «Займа свободы»[201].

Постановление о выпуске «Займа свободы» было принято Временным правительством 26 марта, а подписка на него открылась с 6 апреля. Таким образом, 28 марта 1917 г. между министром финансов М.И. Терещенко и синдикатом, состоявшим из следующих банков: Государственного, Волжско-Камского коммерческого, Петроградского международного коммерческого, Русского для внешней торговли, Петроградского учетного и ссудного, Русско-Азиатского, Азовско-Донского коммерческого, Русского торгово-промышленного, Сибирского торгового, Петроградского частного коммерческого, Русско-Французского коммерческого, Петроградского торгового, Русско-Английского, Союзного, Петроградского, Восточного, Русско-Голландского, Русского коммерческого, Рижского коммерческого, Коммерческого банка в Варшаве, Золотопромышленного, Нидерландского для русской торговли, Кавказского, Московского купеческого, Московского промышленного (бывшего «И.В. Юнкер и К°»), Московского, Соединенного, Московского торгового, Московского частного коммерческого, Московского учетного и Московского народного, было подписано соглашение «О реализации „Займа свободы“»[202]. В отличие от предшествующих военных займов царского правительства новый заем выпускался как долгосрочный – он был рассчитан на 54 года с погашением в течение 49 лет, начиная с 1922 г. Подписная цена была установлена в 85 % от номинальной цены облигации, т. е. за 100-рублевую облигацию необходимо было заплатить лишь 85 руб. Кроме того, при покупке облигации требовалось наличных денег не более 10 %, а остальная сумма могла быть получена в банке в виде ссуды под залог самих облигаций. Столь низкий подписной курс, долгосрочный характер займа, льготные условия подписки, возможность сдачи облигаций в казенные залоги – все это предназначалось для того, чтобы сделать «Заем свободы» максимально выгодным и привлекательным для буржуазии и доступным не только для средних слоев, но и для трудящихся.

В конце марта в Таврическом дворце Петрограда под председательством Н.В. Родзянко состоялось совещание членов Думы, на этом совещании министр финансов М.И. Терещенко сделал сообщение о предстоящем выпуске нового внутреннего займа – «Займа свободы». По словам министра, срок подписки на заем предполагается определить в два месяца. Газеты сообщали, что «выступление министра финансов произвело весьма благоприятное впечатление на членов Думы. Его предложение относительно займа встретило полное доверие». Интерес к первому займу нового правительства в российском обществе явно нарастал, и власти, стремясь поддержать этот интерес, помещают все новые и новые статьи в периодической печати с целью убедить население приобретать облигации этого займа. Так, в новониколаевской газете Сибирского союза независимых социалистов-федералистов сообщалось, что «сумма займа планируется в 3 000 000 000 руб., и половину этой суммы частные банки берутся реализовать своими силами… и за 49 лет облигации займа дадут рост помещенного капитала в 6,288 %»[203]. И действительно, этот заем, по признанию буржуазной печати, был весьма выгодным объектом помещения капиталов. Казалось бы, эта затея Временного правительства увенчается успехом, тем более что еще 8 марта правительство обещало «крайнюю бережливость в расходовании народных денег».

Во многом благодаря настойчивости М.И. Терещенко в течение первой половины апреля в десятках губерний были образованы возглавляемые комиссарами Временного правительства комитеты (комиссии) по популяризации «Займа свободы». 7 апреля такой комитет был создан в Баку, 1 апреля – в Курске, 12 – в Риге, 17 – в Самаре. Приблизительно тогда же подобные комитеты возникли в Кутаиси, Киеве, Казани, Полтаве, Чернигове, Харькове, Воронеже, Тамбове, Рязани, Вятке, Оренбурге, Иркутске и ряде других губернских центров. Однако приступить к широкому распространению займа большинство из них смогло лишь в мае[204].

Впечатляющими по своему размаху и результатам были «Дни „Займа свободы“», проведенные в столицах. Впервые такой «день» прошел в Петрограде 25 мая по инициативе Союза деятелей искусства, образованного, в конце марта 1917 г. Состоялся ряд шествий, концертов, были устроены открытые сцены, где выступали поэты и ораторы. От Зимнего дворца через арку Генерального штаба, а затем по Невскому проспекту и другим улицам двигались колонны украшенных транспарантами и призывами грузовиков, на которых находились представители различных организаций и объединений художественной интеллигенции: Союза деятелей искусства, «Мира искусства», кубистов, футуристов и т. д. По инициативе Союза деятелей искусства была выпущена однодневная газета «Во имя свободы», где были напечатаны патриотические стихотворения Анны Ахматовой, Сергея Есенина, Игоря Северянина, Велимира Хлебникова и других поэтов. Стихотворение Саши Черного (А.М. Гликберга) «Заем свободы», пронизанное болью за судьбу Родины, затем неоднократно перепечатывалось в агитационных изданиях, выходивших в провинции.

«Оживленные и колоритные процессии», энтузиазм толпы описывала газета «День»: «Тянулись тысячи рук с кредитками, с драгоценностями, с обручальными кольцами. Военные снимали с себя знаки отличия, простые женщины, возвращаясь из „хвостов“, отдавали хлеб, сахар и прочее, добытое с таким трудом. Многое сейчас же продавалось с аукциона за неслыханные цены»[205]. Закончился «День „Займа свободы“» проведением в Мариинском театре большого митинга-концерта с участием известных представителей творческой интеллигенции, членов Государственной думы, других видных общественных деятелей. В этот день подписка на заем в Петрограде достигла 75 млн руб. (по стране во второй декаде мая подписка на заем составляла в среднем около 20 млн руб. в день).

Немалая роль в продвижении «Займа свободы» в народные массы отводилась Русской православной церкви. В ответ на письмо М.И. Терещенко об оказании духовенством «содействия к успешному распространению» займа Святейший Синод 29 марта принял специальное определение. Оно предписывало духовенству и учителям церковно-приходских школ «принять самое деятельное участие в разъяснении значения займа как дела великой государственной и отечественной важности», а также всемерно способствовать в «осведомлении» населения об условиях подписки. Всем «установлениям» духовного ведомства предписывалось «могущие быть свободные деньги» обратить в «приобретение облигаций выпускаемого – ныне займа»[206].

Временное правительство проявляло особое усердие, стремясь добиться от населения страны поддержки своего первого займа, в ход шли самые различные аргументы: «Граждане! Помните, успех „Займа свободы“ будет иметь прямым последствием уменьшение количества бумажных денег в стране, а это, в свою очередь, должно поднять стоимость кредитного рубля и, соответственно, уменьшить дороговизну жизни», – писал «Вестник Временного правительства»[207]; «Во имя спасения завоеваний революции мы сегодня настойчиво взываем: граждане, поддержите заем!»[208]; «Стойте на страже свободы и чести Родины! Помогите ей не только словом, но и делом и докажите, что вы благодарный сын вскормившей вас матери. Подпишись на „Заем свободы“»[209]. После того как русской армией было организовано наступление на фронте, которое вскоре закончилось полным крахом, в газетах появляется новый призыв: «Армия исполнила свой долг перед Родиной – перешла в наступление. Исполните же свой долг перед Родиной и вы – поддержите армию – подпишитесь на „Заем свободы“»[210].

Общая сумма «Займа свободы» не была заранее установлена, хотя многие финансовые авторитеты того времени считали отсутствие фиксированной суммы этого займа непозволительной роскошью. Облигации «Займа свободы» выпускались достоинством в 50, 100, 500, 1 000, 10 000 и 25 000 руб. Экспедиция заготовления государственных бумаг в июне 1917 г. сообщала, что больше всего отпечатано 100-рублевых облигаций, так как другие пользуются сравнительно меньшим спросом.

В расчете на широкий охват всех слоев общества был установлен весьма продолжительный срок подписки – с 6 апреля по 31 мая 1917 г. Затем срок подписки на этот заем еще несколько раз продлевался, последний раз Временное правительство продлило его до созыва Учредительного собрания. Поэтому лишь новая революция, начавшаяся в России, – Октябрьская – смогла поставить в этих меняющихся сроках жирную точку. Печатание же облигаций «Займа свободы» закончилось лишь к середине сентября.

Внешний вид облигаций «Займа свободы» выглядел достаточно интересно. В верхней части светло-коричневой облигации стоимостью в 100 руб. было изображено здание Государственной думы, освещенное лучами восходящего солнца. Над этим овальным рисунком была помещена надпись «Заем свободы», а под самим рисунком, чтобы не было никаких сомнений в том, какое здание изображено, была надпись: «Государственная дума». В верхнем правом и левом углах облигации указаны ее номер и серия. В нижней части облигации помещен лаконичный, но берущий за душу текст обращения, над которым, как можно предположить, бились самые светлые умы. На наш взгляд, есть смысл привести текст этого небольшого обращения полностью: «К вам, граждане великой, свободной России, к тем из вас, кому дорого будущее нашей Родины, обращаем мы наш горячий призыв. Сильный враг глубоко вторгся в наши пределы, грозит сломить нас и вернуть страну к старому, ныне мертвому строю. Только напряжение всех наших сил может дать нам желанную победу. Нужна затрата многих миллиардов, чтобы спасти страну и завершить строение свободной России на началах равенства и правды. Не жертвы требует от нас Родина, а исполнение долга. Одолжим деньги государству, поместив их в новый заем, и спасем этим от гибели нашу свободу и достояние». Текст этого обращения был подписан членами Временного правительства первого состава. Первой шла подпись министра-председателя князя Г.Е. Львова, затем министра финансов М.И. Терещенко, обер-прокурора Синода В.Н. Львова, министра иностранных дел П.Н. Милюкова, министра земледелия А.И Шингарева, министра путей сообщения Н.В. Некрасова, министра торговли и промышленности А.И. Коновалова, военного и морского министра А.И. Гучкова, министра народного просвещения А.А. Мануйлова. Венчает этот список временных правителей России быстрый росчерк министра юстиции А.Ф. Керенского. После подписей министров в левом нижнем углу облигации помещен текст: «Петроград, 27 марта 1917 г.».

На обратной стороне облигации помещены основные условия займа. Указано, что заем внесен в Государственную долговую книгу под наименованием «Заем свободы, 1917». Далее идет следующий текст: «Облигации сего займа освобождаются от сбора с доходов от денежных капиталов. Доход по облигациям уплачивается два раза в год, 16 марта и 16 сентября по предъявлению купонов… Облигации сего займа погашаются по нарицательной цене, в течение 49 лет тиражами, производимыми один раз в год в декабре, начиная с декабря 1922 г… Облигации сего займа сохраняют платежную силу в течение 30 лет со сроком, назначенным для их оплаты, а купоны сих облигаций – в течение 10 лет со сроков, назначенных для их оплаты. Каждая облигация этого займа снабжена купонами для получения процентов в течение пяти лет, по истечении каковых облигации подлежат обмену на новые по достоинству с купонами на десять лет…Облигации сего займа выпускаются именные и на предъявителя». Внизу текста условий займа стоит подпись управляющего Государственной комиссией погашения долгов.

Несмотря на широкую агитацию в поддержку «Займа свободы», подписка на него «шла со скрипом». Февральская революция 1917 г. расшатала устои как государственного, так и частного кредита. Буржуазные слои общества, напуганные Февральской революцией, не желали вкладывать свои капиталы без твердой уверенности в том, что они не только смогут вернуть вложенные капиталы, но и получить прибыль. Временное правительство, по их представлению, было плохим гарантом денежных средств. Так, 12 мая на частном совещании членов Государственной думы один из присутствующих заявил, «что нельзя мечтать об успехе займа в периоды, когда публика капитальная, публика, способная подписаться на заем, находится, несомненно, в положении паники». В буржуазных газетах тех дней писали, что российское купечество безразлично отнеслось к «Займу свободы» и дало лишь «жалкие гроши». В новониколаевской газете «Свободная Сибирь» так объясняли слабый успех «Займа свободы» в Западной Сибири: «причина в том, что к состоятельным классам или просто гражданам, имеющим некоторые сбережения, с начала переворота установилось враждебное отношение со стороны малоимущих, их отстранили от участия в строительстве новой России, под влиянием крайних митинговых речей состоятельные классы испугались анархии, а прогрессисты просто отошли в сторону, ущемленные в своем самолюбии»[211].

Общественное мнение, взбудораженное воззваниями, уговорами и заявлениями о значении «Займа свободы», получило дополнительный импульс в июне, когда газета «Русские ведомости» сообщила своим читателям, что бывший император и его семья изъявили желание приобрести облигации «Займа свободы», при этом сумма, на которую будут приобретены облигации, зависит от того, будет ли казна в дальнейшем выделять деньги на содержание царской семьи. Однако Николай II передал на заем через известную революционерку В.Н. Фигнер… 25 руб.

Неустойчивое политическое и экономическое положение Временного правительства порождало различные разговоры, слухи, что заметно отражалось на динамике сбыта облигаций займа. «Вестник Временного правительства» в начале сентября писал о ситуации, складывающейся вокруг этого займа: «за последние дни Петроградская контора Государственного банка приобретала у публики любые партии облигаций „Займа свободы“. Тем самым были рассеяны слухи о том, что якобы эти облигации трудно продать».

Агитация левых сил против финансовой политики буржуазного правительства, неустойчивое положение Временного правительства и частая смена его состава, огромные военные расходы и быстрорастущая инфляция – все эти факторы отрицательно сказывались на распространении облигаций займа. Временное правительство вынуждено было с сожалением признать, что к началу лета общее количество подписавшихся на «Заем свободы» достигло лишь 500 000 человек, в то время как население России составляло 180 млн человек, т. е. процент подписчиков был весьма незначительным. Мало помогали и газетные сообщения о том, что в начале сентября герцог И.Н. Лейхтенбергский в Петроградской конторе Государственного банка подписался на «Заем свободы» на 300 000 руб. Великий русский певец Ф.И. Шаляпин приобрел облигаций на 100 тыс. руб.

В середине сентября 1917 г. истекал срок первого купона по облигациям «Займа свободы», и Министерство финансов приняло все меры, чтобы оплата купонов этого займа была произведена всем держателям облигаций займа без лишней задержки. Даже те, кто еще не успел получить облигации, но уже подписался на них, должны были получить свои проценты по временным свидетельствам.

Наступил октябрь 1917 г. – последний месяц существования Временного правительства, а подписка на «Заем свободы» по-прежнему продолжалась. Управляющий Уральским отделением Государственного банка сообщал министру финансов М.В. Бернацкому, что в Уральской области казаки подписались на заем на сумму в 5 млн руб. Правительство, судя по всему, все еще не теряло надежды всучить этот заем населению свободной России.

18 октября, практически за неделю до вооруженного восстания в Петрограде, газета «Вестник Временного правительства» сообщила своим читателям: «Демократические организации энергично готовятся к предстоящим неделям «Займа свободы». Устроены специальные курсы для подготовки агитаторов займа… Прослушав курс, эти агитаторы разъедутся по всем уголкам России для пропаганды займа. Специальной комиссией уже выработана и утверждена инструкция для агитаторов»[212].

23 декабря 1917 г. Советское правительство опубликовало Декрет о прекращении платежей по купонам и дивиденда. Согласно этому декрету было прекращено, а точнее указывалось, что «временно приостановлена всякая оплата купонов». Нарушителям этого революционного закона грозило «предание суду и конфискация всего их имущества». Декрет был подписан Председателем Совета народных комиссаров В.Н. Лениным и управляющим делами В.Д. Бонч-Бруевичем. В январе 1918 г. Советское правительство вернулось к вопросу о «Займе свободы». Так, 20 января на заседании Совета народных комиссаров обсуждался вопрос о выпуске разменных денежных знаков нового образца и было признано принципиально возможным выпускать мелкие купюры «Займа свободы» как денежные знаки. А 30 января был издан Декрет о выпуске в обращение облигаций «Займа свободы» в качестве денежных знаков. Согласно декрету облигации этого займа достоинством не свыше 100 руб. допускались к обращению на территории РСФСР наравне с кредитными билетами. Новые купонные листы при выпуске облигаций этого займа в обращение не выпускались, а те купоны, которые были выпущены ранее, оплате не подлежали. Этим же декретом Советское правительство строго предупреждало, что лица, «отказывающиеся принимать облигации „Займа свободы“ как денежные знаки по номинальной стоимости, подлежат преданию суду и караются по всей строгости революционных законов». Тем самым обращение некоторых облигаций этого займа, столь многообещающего при его выпуске Временным правительством, но с очень короткой и незавидной судьбой, было явлением, на наш взгляд, весьма характерным для тех революционных дней, когда события, политические и общественные деятели появлялись и исчезали с горизонта с калейдоскопической быстротой. Купоны и облигации «Займа свободы» еще некоторое время находились в обращении наравне с другими мелкими денежными знаками, но вскоре и они заняли свое место в коллекциях бонистов и нумизматов[213]. Неудача инициированных Временным правительством внутренних займов, прежде всего «Займа свободы», объясняется его непопулярностью ни в правых, ни в левых кругах российского общества.

Придя к власти после Февральской революции и отречения Николая II, Временное правительство приняло на себя в полном объеме обязательства своих предшественников. Миссия сенатора Э. Рута, направленная американским правительством в Россию, чтобы разобраться в обстановке на месте, пришла к заключению: данная миссия была полна духа оптимизма, доверия Временному правительству, веры в решимость и способность России энергично вести войну против центральных держав. 8 августа 1917 г. эта миссия была вызвана в Белый дом и доложила свои выводы президенту Вильсону. Оптимизм был единодушным, подчеркивалась необходимость американской помощи. Декларации и вдохновенные речи, однако, медленно конвертировались в финансовую и материальную помощь. Что было неудивительно, учитывая крайне нестабильную ситуацию в России. Июньское наступление 1917 г. русской армии провалилось. Произошел тарнопольский прорыв немцев, паническое отступление русской армии, ознаменованное, ко всему прочему, еврейскими погромами. Если к этому добавить июльский путч большевиков и очередной кризис Временного правительства, то осторожность кредиторов была вполне объяснимой.

Кроме открытых до середины июля кредитов на 175 млн долларов Россия нуждалась в дополнительных кредитах на 733,9 млн. Кредиты испрашивались преимущественно не на вооружение и боеприпасы, а на средства транспортировки. Российская инфраструктура не выдерживала напряжения затяжной войны, а проблема доставки грузов, пришедших из-за рубежа, внутрь страны была не менее острой, нежели получение кредитов для закупки этих грузов и транспортировки их из-за океана. К заказам «чрезвычайной срочности» на сумму 154,46 млн долларов были отнесены, прежде всего, заказы Министерства путей сообщения – 30 000 вагонов, 1500 локомотивов, владивостокские мастерские и строения для Сибирской железной дороги – всего на 145 млн. Оставшаяся часть приходилась на долю морского министерства и министерства земледелия.

К ноябрю 1917 г. американское правительство согласилось предоставить России в общей сложности 450 млн долларов в виде займов и кредитов, но в действительности переведено на счета Временного правительства было почти в 3 раза меньше. Динамика выделения кредитов (а сроки здесь очень важны) такова: 16 мая 1917 г. – 100 млн; 17 июля 1917 г. – 75 млн; 23 августа 1917 г. – 100 млн; 12 октября 1917 г. – 50 млн. Также 1 ноября был открыт кредит на 125 млн, аннулированный в декабре 1917 г. Таким образом, общая сумма американских кредитов составила 325 млн руб., однако фактически авансировать успели 187 729 750, а отправить в Петроград и вовсе только 125 млн. По отношению к совокупной сумме американских кредитов, предоставленных союзникам на 1 ноября 1917 г., доля России составила около 5 %[214].

В итоге заграничное финансирование России при Временном правительстве резко сократилось по сравнению с царскими временами. Англия, главный кредитор, отпустила в период с 1 марта по 1 ноября 1917 г. около 408 млн руб., что приблизительно в 5 раз меньше прежних размеров английских кредитов за сопоставимый период. Надежды на американские кредиты не оправдались, и полученные от США суммы ни в коей мере не компенсировали сокращения английских.

В первое время после свержения правительства А.Ф. Керенского в Вашингтоне еще были надежды на скорое окончание политического кризиса в России. Однако кризис принял затяжной характер, поэтому пришлось начать переговоры о расторжении контракта. Последняя партия сертификатов облигаций была напечатана в начале апреля 1918 г., далее состоялась отправка всех 10 млн штук пароходом «Санта-Крус» во Владивосток. Однако к адресату облигации так и не попали и долгое время находились в подвешенном состоянии, поскольку правительства стран Антанты не могли договориться о судьбе этого займа. Лишь 12 сентября 1919 г. облигации были доставлены во Владивосток после проведения дополнительных переговоров с американским правительством[215].

В итоге правительство А.В. Колчака выпустило в обращение I–III разряды выигрышных билетов как наличные деньги по нарицательной стоимости. С установлением в Сибири Советской власти были аннулированы и колчаковские деньги, но «денежный голод» заставил Иркутский губернский финансовый отдел в 1920 г. выпустить в обращение облигации IV–V разрядов со специальными надпечатками. Так, 4,5 %-ный выигрышный заем в определенном смысле стал рекордным – планировался одним правительством, получен был другим правительством, а использован, пусть и частично, третьим.

Долгосрочных внешних займов за годы Первой мировой войны ни царское, ни Временное правительство не получали. Миллиардные займы, предоставленные Англией, Францией и другими союзниками, были оформлены как краткосрочные кредиты с обеспечением краткосрочными обязательствами Государственного казначейства России. За годы войны прирост внешнего долга по некоторым данным составил 8,956 млрд руб., что означало увеличение в 3,2 раза. Объем государственного долга к октябрю 1917 г. был 41,604 млрд руб., из них 14,86 млрд составляли зарубежные заимствования, т. е. доля внешнего долга превышала 35 %. Однако эти 15 млрд руб. в экономическом смысле весили больше, чем 27 млрд, руб., приходящиеся на внутреннюю задолженность, поскольку к моменту октябрьской революции по сравнению с довоенным золотым рублем бумажный рубль упал в цене почти в 15 раз, а большая часть зарубежных займов заключалась либо в золотых рублях, либо в иностранной валюте. За годы войны объем государственной задолженности России приблизительно сравнялся с размером государственного долга стран, лидировавших в мире по этому показателю (в 1914 г. Франция, в 1917 г. – Англия). По некоторым оценкам, размер внешней государственной задолженности России составлял 66 % от суммы внешнего государственного долга остальных стран мира.

В целом политика «сухого закона», которая начала проводиться в России в 1914 г., была во многом спонтанной и непродуманной, к тому же время ее начала было выбрано крайне неудачно. Первая мировая война требовала повышенных расходов на армию, а один из главных источников пополнения государственного бюджета – доходы от продажи алкоголя – был практически уничтожен. В результате этого в стране начался финансовый кризис, пришлось прибегать к политике внешних и внутренних займов, повышению цен на различные товары, а также к выпуску ничем не обеспеченных денежных знаков. Финансовая ситуация в России после Февральской революции 1917 г. еще больше ухудшилась, так как Временное правительство отказалось отменять «сухой закон» и при этом решило продолжать войну до победного конца. Оно решило не поступаться моральными принципами и остаться верным своим союзникам на международной арене. Политика «сухого закона» также входила в систему нравственных координат новой власти, которая пыталась доказать, что существенно лучше царского самодержавия в этическом плане. Мало того, что приходилось печатать деньги для продолжения войны, но к этому еще прибавились требования различных слоев населения существенно увеличить им заработную плату, пособия или содержание. Все это вело к чудовищной инфляции, которая моментально «съедала» данные прибавки, приходилось снова их печатать, что еще больше увеличивало денежную массу. Все это способствовало еще большему недовольству населения, назревала новая революция.