Российские власти опасались вводить «сухой закон» единовременно, поэтому этот процесс осуществлялся постепенно. Так, 28 июля 1914 г. по представлению Министерства финансов Совет министров принял постановление «О повышении продажных цен казенных вина и спирт и размеров акциза со спирта, пивоварения и табачных изделий», которое гласило: 1) устанавливать во всех местностях, где введена казенная продажа питей, цены на вино в размерах, не превышающих следующих высших предельных цен: а) для очищенного вина крепостью в 40° – в 12 руб. 80 коп. за ведро; б) для ректификованного спирта – в 32 коп. за градус; в) для вина высшей очистки (столового) и водочных изделий – в 16 руб. 80 коп. за ведро; 2) акциз с вина и спирта, выкуриваемого из всякого рода припасов, кроме выкуриваемого на фруктово– и виноградно-водочных заводах из виноградных материалов и сырых фруктов и ягод всякого рода, взимать в размере не свыше 20 коп. с градуса (1/100 ведра) по металлическому спиртомеру, или не свыше 20 руб. с ведра безводного спирта; 3) акциз с выкуриваемого на фруктово-и виноградно-водочных заводах спирта из виноградных материалов и сырых фруктов и ягод всякого рода взимать в размере не свыше 14 коп. с градуса (1/100 ведра) по металлическому спиртомеру, или не свыше 14 руб. с ведра безводного спирта; 4) акциз с пивоварения взимать в размере не свыше 3 руб. с пуда поступающего в затор солода; 5) с пивоваренных заводов, производящих затирание солода с применением ручного способа или тяги животных и перерабатывающих в течение отчетного года не более 2 000 пудов солода, взимать акциз в размере не свыше 2 руб. 30 коп. с пуда учтенного солода; 6) с выпускаемых с табачных фабрик изделий, кроме облагаемых пониженной бандеролью, взимать независимо от акциза, уплачиваемого за бандероли, дополнительный акциз в размере не свыше 8 руб. с пуда, или не свыше 20 коп. с фунта заключающегося в этих изделиях табака; 7) акциз с табака-махорки взимать в размере не свыше 20 коп. с фунта[114].

На заседании 1 августа 1914 г. Совет министров пришел к заключению о необходимости продлить срок существовавшего запрещения продажи навынос крепких напитков, а также действовавшего в отношении распивочной торговли ограничительных постановлений, по крайней мере, до 15 августа 1914 г. и предложил предоставить министру финансов «озаботиться надлежащими по данному предмету распоряжениями». Также на заседании 1 августа Совет министров одобрил предложение министра внутренних дел об издании следующего обязательного постановления: «1) воспрещается распитие крепких напитков на улицах, дорогах, площадях и в других открытых местах в черте усадебной оседлости селений и в помещениях крестьянского общественного управления; 2) воспрещается появление в общественных местах в черте усадебной оседлости селений и на проездных дорогах в состоянии явного опьянения; 3) воспрещается хранение в селениях крепких напитков в помещениях частных лиц, населяющих эти помещения; 4) владельцам домов в черте усадебной оседлости селений вменяется в обязанность не допускать в принадлежащих им помещениях неразрешенной продажи крепких напитков и о производстве такой продажи немедленно извещать полицию или сельские общественные власти и 5) чайные, а равно столовые, закусочные и всякие иные заведения трактирного промысла без права продажи крепких напитков не должны иметь внутренние сообщения с этими помещениями как содержателя заведения, так и его служащих и проживающих у него лиц»[115].

Вместе с тем Совет министров признал необходимым поручить финансовому ведомству вместе с прочими заинтересованными ведомствами «войти в соображение финансовых для казны последствий» дальнейшего продления запрещения торговли спиртными напитками и выяснить следующее: 1) с какого срока представлялось бы нужным восстановить свободную торговлю спиртными напитками; 2) какие меры переходного характера являлись бы наиболее «целесоответственными», чтобы избегнуть слишком резкого перехода от полного запрещения торговли навынос к свободной продаже питей. При этом министр финансов П.Л. Барк заявил, что, по его мнению, с 16 августа 1914 г. возможно было бы разрешить продажу виноградных вин, не подлежавших акцизу. Что же касается всех прочих крепких напитков, то необходимо было продлить существовавшее запрещение торговли ими до 1 сентября 1914 г., не предрешая вопроса о дальнейших в этом направлении мерах. Наконец, в отношении продажи денатурированного спирта министр финансов полагал бы желательным разрешить ее в городах с 16 августа, в тех местах торговли, откуда отпуск данного спирта производился и ранее, но при непременном условии совершенного удаления из этих мест казенного вина и не подвергшегося денатурации спирта, а также всех не разрешенных к свободной продаже крепких напитков. Обсудив предложения П.Л. Барка, Совет министров заметил, что в местностях, объявленных на осадном или военном положениях, намеченные меры подлежат применению не иначе как с согласия на то военных властей. Также Совет министров не увидел необходимости запрещать в отдельных местностях продажу виноградного вина и денатурированного спирта[116].

На заседании Совета министров 9 августа 1914 г. было решено продлить до 1 сентября продажу навынос всех, кроме виноградного вина, крепких напитков, а также действовавшие в отношении распивочной торговли ограничительные постановления, «не предрешая этим вопроса о дальнейших, в том же направлении, мерах». При подписании журнала заседания министр внутренних дел Н.А. Маклаков заявил особое мнение. «Полагаю необходимым, – написал он, – закрыть винные лавки на все время военных действий, ясно и решительно объявив об этом решении во всеобщее сведение; думаю, нельзя делать этого периодическими возобновлениями отсрочки открытия лавок»[117].

22 августа 1914 г. последовало высочайшее повеление. Оно называлось «О продлении воспрещения продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в империи до окончания военного времени». Текст его был следующим: «Председатель Совета министров уведомил министра юстиции, что государь император, 22 августа 1914 г., высочайше повелеть соизволил: существующее воспрещение продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в империи продолжить впредь до окончания военного времени»[118].

П.Л. Барк рассказал о визите к нему М.Д. Челышева, который он совершил после высочайшего повеления 22 августа 1914 г.: «Среди многочисленных людей и депутаций, которых мне приходилось принимать в связи с винной реформой… произвело на меня особенно глубокое впечатление… посещение члена Государственной думы Челышева, убежденного поборника трезвости… В беседе со мной Челышев высказал очень много здравых мыслей по интересовавшему нас обоих вопросу и как истинный представитель народа, близко соприкасавшийся с его нуждами и познавший, насколько гибельно отражается пьяный соблазн на всей народной жизни, проникновенно говорил мне о той радости, которую он испытал при чтении рескрипта государя на мое имя 30 января 1914 г. Этим «матфе-супом», как он называл рескрипт, пьянство осуждено с высоты престола, даны твердые указания министру финансов, и на Руси должно наступить отрезвление. Мечта всей его жизни осуществилась. Челышев, подробно рассказывая мне о тех затруднениях, которые он встречал постоянно, с разных сторон, когда прилагал все усилия к широкому распространению своей проповеди о вреде пьянства, говорил об успехах этой проповеди с тех пор как голос его раздался в стенах Государственной думы, и не мог равнодушно вспомнить о графе Коковцове, который всюду чинил ему препятствия, стараясь доказать, что его стремление к насаждению трезвости – пустые бредни, неосуществимые у нас на Руси, и смотрел на него, как на маниака… Не попав в Четвертую думу, Челышев очень опасался, что начатая им пропаганда не найдет должных последователей, что враги трезвенного движения возьмут верх и вопрос пьянства нельзя будет сринуть с мертвой точки»[119].

Однако ситуация коренным образом изменилась: «Рескрипт государя 30 января 1914 г. воскресил все его надежды; он внимательно следил за деятельностью Министерства финансов, которое еще до начала войны успело уменьшить потребление водки, теперь же, когда кабаки закрыты и, ввиду ясно выраженной царской воли и решимости правительства, останутся, по-видимому, навсегда закрытыми, он может с облегченной душой сказать себе: „Ныне отпущаеши раба твоего, владыко“. Я возразил Челышеву, что практическая борьба с пьянством теперь только начинается; до настоящего времени существовала проповедь, зачастую горячая, но все же это были только слова, ныне слова претворяются в дело, в этот момент главные поборники трезвости не только не могут считать свою задачу оконченной, а должны удвоить свою энергию, чтобы идеи свои провести в жизнь. Я добавил, что общая наша цель будет достигнута только в том случае, если правительство сможет опереться на местах на таких апостолов трезвости, как он, и я не сомневаюсь, что нам еще часто придется встречаться за дружной совместной работой в области трезвенности. К сожалению, моему пожеланию не суждено было сбыться, так как в следующем году преждевременная смерть унесла в могилу Челышева – этого искреннего, убежденного проводника трезвости… Через несколько дней после посещения Челышева министр земледелия А.В. Кривошеин, здороваясь со мною в Мариинском дворце перед заседанием Совета министров, обратился ко мне со словами: „Правда ли, что у вас был Челышев и встав на колени, сделал вам земной поклон за вашу решимость покончить с „пьяным бюджетом”?“. Я был очень озадачен этим вопросом, так как даже никому из близких не рассказал о том, как меня поразил Челышев, когда вошел в кабинет, и прежде чем поздороваться, опустился передо мной на колени и сделал земной поклон. Я взял его за обе руки, помог ему подняться, обнял его и сразу не мог сказать ни слова, настолько велико было мое смущение. Только когда Челышев первый заговорил, я овладел собой и мог ответить на его приветствие. На выраженное мною удивление, откуда Кривошеину стало известно о посещении меня Челышевым, Александр Васильевич Кривошеин ответил мне, что во многих газетах, со слов самого Челышева, напечатана беседа его со мной, причем особо отмечено, как этот поборник трезвости меня приветствовал»[120].

Так, журнал «Ресторанное дело» писал о том, что М.Д. Челышева, прежде всего, волновал вопрос о том, на какой срок будет введен «сухой закон»: «Известный по Государственной думе М.Д. Челышев приехал в Петербург хлопотать перед высшими властями о продолжении воспрещения торговли крепкими напитками, если не навсегда, то хотя бы на все время войны. На днях он был принят по этому поводу министром финансов П.Л. Барком, с которым имел весьма продолжительную беседу. „Биржевые ведомости“, со слов Челышева, передают следующее о свидании Челышева с руководителем наших финансов. Гигантскаго роста, чисто русский человек, в высоких сапогах и своей обычной русской поддевке, М.Д. Челышев чисто по-русски поблагодарил министра финансов за закрытие винных лавок; войдя в кабинет министра, М.Д. Челышев в буквальном смысле этого слова поклонился П.Л. Барку в ноги. „Что вы, что вы, Михаил Дмитриевич,“ – смутился министр. „Не за себя благодарю, – ответил М.Д. Челышев, – а за всех тех измученных, исстрадавшихся и несчастных, кто воскреснет теперь к новой жизни. От имени всех земств Самарской губернии, целого ряда городских дум и биржевых комитетов, общественных учреждений и организаций“. М.Д. Челышев обратился к министру финансов с просьбой распорядиться о дальнейшем запрещении всех спиртных напитков на все время войны, а затем и навсегда. Министр финансов поспешил успокоить М.Д. Челышева. „В обычное время, – ответил П.Л. Барк, – я, быть может, и не решился бы применить эту меру. Ведь, мой предшественник всякий раз, как заходила речь о запрещении продажи спиртных напитков, неизменно говорил о том, что благодаря этому разовьются тайное винокурение и шинкарство. Прошло около месяца с тех пор, как запрещена продажа спиртных напитков, и мы видим, что ни того, ни другого, слава богу, нет. И я заявляю вам, что до конца войны продажа крепких спиртных напитков не будет разрешена нигде, а там, где этого потребует население, и вообще спиртных напитков. Путем составления сельских приговоров и постановлений городских дум, население должно заявить, что оно не желает продажи спиртных напитков в такой-то местности. Дайте мне эти приговоры, чтобы я мог на них опереться, и я заявляю вам, что воля государя императора об укреплении трезвости в народе будет осуществлена. Непродолжительный результат этой новой меры уже сказался во всех проявлениях народной жизни»[121].

Также бывший депутат Государственной думы выразил опасения насчет разрешения продажи вина и работы ресторанов: «М.Д. Челышев обратил внимание министра финансов на то, что уже сейчас делается некоторое послабление в смысле разрешения с 16-го августа продажи виноградного вина. „Между тем, – заявил М.Д. Челышев, – под видом виноградного вина может продаваться бог знает что, вплоть до подкрашенного спирта. Статистика, например, показывает, что в Москву ввозится одно количество виноградного вина, а вывозится чуть ли не вдвое больше“. Министр финансов, по словам М.Д. Челышева, заявил, что, если население потребует прекращения продажи спиртных напитков в определенной местности, то запрещение это будет касаться не только крепких напитков, но и виноградного вина, причем продажа всех без исключения спиртных напитков не будет допущена даже в ресторанах»[122].

В связи с вопросом о возмещении убытков казны от закрытия казенных винных лавок министр финансов П.Л. Барк отметил: «В обычное время недобор 70 млн в месяц, быть может, явился бы и ощутительным, но сейчас, когда война все равно потребует от нас высшего напряжения духовных и материальных сил, когда мы вынуждены будем затратить 1–3 млрд руб., то, конечно, недобор в 70 млн руб. не может явиться значительным».

Конечно же, возник вопрос и о том, чем же заменить доходы от продажи спиртного: «М.Д. Челышев обратил внимание министра финансов на незначительность исчисленных по смете текущего года налогов: государственного, поземельного, с недвижимых имуществ, промыслового и сборов с доходов с капиталов. Министр финансов согласился, что эти налоги должны быть увеличены, быть может, даже вдвое против нынешних ставок. „Но я глубоко убежден, – продолжал П.Л. Барк, – что и в мирное время мы сумеем обойтись без доходов от крепких напитков. Трезвое население даст государству хорошие и большие доходы, а главное, оставшиеся у населения сотни миллионов придут в казну другим, более здоровым путем, отчего и населению станет легче, и государству будет лучше. Можете быть уверены, что желание государя императора будет выполнено в точности“. Министр финансов добавил, что он не закрывает глаза на те препятствия со стороны определенных кругов, которые ему придется преодолеть на пути осуществления борьбы с народным пьянством и, между прочим, заметил, что, несмотря на все его усилия, законопроект о мерах борьбы с пьянством 123 до сих пор не стал законом»[123].

Последней была проблема алкоголя в армии: «М.Д. Челышев выразил опасение, не будут ли допущены в армию спиртные напитки, и заявил, что исключительно для этой цели он имел в виду даже исходатайствовать особое разрешение лично просить об этом верховного августейшего главнокомандующего. П.Л. Барк ответил, что в такой поездке решительно нет нужды. Спиртные напитки ни в коем случае не будут допущены в армию. „Даже больше того, – добавил министр финансов, – при занятии нами тех или иных неприятельских местностей немедленно отдается приказ опечатать все спиртные напитки и закрыть все винные лавки“»[124].

После встречи с министром финансов «М.Д. Челышев посетил Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей и осведомился, что здесь в данный момент идет серьезная работа по пути дальнейшей борьбы с пьянством. Прежде всего, принципиально решено вообще закрыть казенные винные лавки, трактиры и пивные на больших дорогах, где обыкновенно происходит большое движение крестьян. Возвращаясь с базаров, крестьяне обыкновенно соблазняются и пропивают здесь все свои достатки. Этот соблазн будет уничтожен»[125].

Невыясненным оставался лишь вопрос о запрещении торговли пивом и портером. Министр финансов, основываясь на отзывах должностных лиц на местах, а также на заключениях представителей органов местного общественного самоуправления о нежелательности восстановления свободной торговли указанными выше напитками, вошел в Совет министров с представлением о дальнейшем продлении существовавшего запрещения их продажи навынос до 1 октября 1914 г. Совет министров заслушал объяснения министра торговли и промышленности С.И. Тимашева, указавшего, что установленное со времени объявления мобилизации запрещение продажи пива и портера поставило многочисленные в России пивоваренные заводы в затруднительное положение. Предприятия эти терпели столь крупные убытки, что по имевшимся в торгово-промышленном ведомстве сведениям в случае дальнейшего, после 1 октября, продления установленных в отношении торговли пивом ограничений большинство из них вынуждено было бы ликвидировать свою деятельность. Прекращение деятельности целой группы заводов, являвшихся крупными потребителями продукции отечественного сельского хозяйства, дававших заработок значительному числу рабочих и уплачивавших немалые суммы в доход Государственного Казначейства, признано было нежелательным. Поэтому С.И. Тимашев полагал необходимым безотлагательно озаботиться изысканием возможных способов к ограждению интересов пивоваренной промышленности при непременном условии «ненанесения» этим ущерба делу охранения народной трезвости.

Совет министров посчитал, что разрешение свободной торговли пивом в значительной степени подорвало бы «благодетельные» последствия от запрещения торговли хлебным вином и водочными изделиями. Выделываемое в России пиво при высокой, сравнительно, крепости (до 9 % алкоголя) и общедоступности его цены легко в таком случае могло бы получить чрезмерное распространение, до известной степени заменив собою неразрешенные к продаже водочные изделия. Поэтому Совет министров не мог не присоединиться к заключению министра финансов о необходимости продления до 1 октября 1914 г. запрещения продажи навынос пива и портера, а также действовавших в отношении их распивочной торговли ограничений. Вместе с тем, однако, Совет министров полагал, что затруднительное положение пивоваренных заводов, несомненно, заслуживало самого внимательного к себе отношения. Поэтому он признал желательным, чтобы до 1 октября были изысканы способы для ослабления вредных сторон потребления пива, прежде всего путем понижения крепости его примерно до 3–4 % и выработки действенных мер контроля за выносной и распивочной пивной торговлей. Для этих целей Совет министров образовал при Главном Управлении неокладных сборов и казенной продажи питей Комиссию из представителей всех заинтересованных ведомств. Также Совет министров обратил внимание на «значительное разнообразие» в местных законах. Так, несмотря на общее запрещение торговли пивом, в Риге, по заявлению министра путей сообщения, «таковая имела место»; торговля виноградным вином, разрешенная в Москве, не разрешена была в Петрограде; правила, регулировавшие распивочную торговлю в заведениях трактирного промысла и в буфетах при железнодорожных станциях, даже в одних и тех же местностях были различными. Вместе с тем и целесообразность предоставления права торговли всеми без исключения крепкими напитками ресторанам I разряда представлялась сомнительной. В результате этого Совет министров признал необходимым, помимо упомянутой выше Комиссии по рассмотрению связанных с торговлей продуктами пивоварения мероприятий, образовать при Министерстве финансов Особое междуведомственное совещание из министров финансов, внутренних дел, путей сообщения, торговли и промышленности, а также государственного контролера и главноуправляющего землеустройством и земледелием для обсуждения и согласования действовавших в области продажи всех крепких напитков постановлений. На это совещание постановлением Совета министров от 2 сентября 1914 г. было возложено также обсуждение вопроса о целесообразности установления предельной крепости виноградного вина, а также принятия мер фискального характера, направленных против излишней доступности более крепких сортов виноградных вин и предотвращения замены ими водочных изделии[126].

Это совещание выработало следующие рекомендации: 1) предоставить министру финансов разрешать, на определяемых им условиях, продажу с 1 ноября 1914 г. пива и портера, с тем чтобы данная продажа производилась в строго ограниченном числе заведений и только в городах, и не иначе как навынос; в местностях, состоящих на военном или осадном положениях, продажа пива и портера может быть разрешаема лишь с согласия на то военных властей; 2) приостановить дальнейшим производством возникшее предположение о повышении акциза с пуда употребляемого при пивоварении солода, поручив министру финансов разработку вопроса о наиболее целесообразных способах повышенного обложения пива и портера акцизом в связи с ограничением предельной крепости обыкновенного пива тремя градусами и, в частности, о возможности такового обложения путем «обандероливания», с тем чтобы выработанные по настоящему предмету предположения были внесены на утверждение Совета министров до 1 ноября 1914 г.; 3) установить впредь до окончания войны, что, по ходатайствам заинтересованных общественных учреждений о полном прекращении торговли крепкими напитками, «таковая прекращается в подлежащих местностях во всех, без всякого изъятия, местах продажи питей: по ходатайствам сельских и волостных обществ, земских собраний и городских дум – распоряжениями губернаторов и городских начальников, по ходатайствам же прочих заинтересованных учреждений, в случаях признания таковых ходатайств уважительными, – распоряжениями министра внутренних дел»; 4) отпускать из казенных винных складов, по разрешениям управляющих акцизными сборами или Министерства финансов, спирт и вино для химических, технических, ученых, учебных, фармацевтических, косметических и тому подобных надобностей; 5) допустить отпуск для тех же надобностей прочих запрещенных к свободной продаже крепких напитков из частных заведений по разрешениям местной полиции, с тем чтобы из аптек пригодные для питья алкогольные вещества отпускались лишь по рецептам врачей или удостоверениям врачебных управлений; 6) сохранить продажу денатурированного спирта и других содержащих алкоголь продуктов, не предназначенных для внутреннего употребления[127].

Однако Совет министров не мог прийти к единогласному заключению по вопросу о возможности разрешения с 1 ноября 1914 г. продажи пива. Два члена правительства (обер-прокурор Святейшего Синода В.К. Саблер и министр внутренних дел Н.А. Маклаков) считали, что нет решительно никаких оснований «колебать столь благоприятно сложившееся положение вещей и вновь подвергать народные массы тому соблазну, против которого устоять они не могут. Таким именно соблазном, несомненно, и послужит разрешение продажи пива». Дешевое по цене, привычное для населения, оно в связи с запрещением продажи прочих крепких напитков, безусловно, сразу же получит весьма широкое распространение. Между тем опьяняющие свойства пива настолько значительны, что потребление его может свести на нет все принятые к утверждению трезвости меры. Как было отмечено в журнале образованной при Министерстве финансов Особой комиссии, бутылка пива с содержанием по объему в 4 % алкоголя соответствует по количеству содержимого спирта, 1/200 ведра сорокаградусного казенного вина, а пять бутылок такого пива – 1/40 ведра водки. Но указанное выше количество алкоголя (4 %) содержат лишь некоторые сорта пива, другие же, как, например, так называемые мюнхенское, пильзенское, мартовское, достигают 5,5 %, а портер и эль по своей крепости значительно превышают и эту норму. К тому же, как было выяснено образованной при Министерстве финансов специальной комиссией, потребление пива в связи с существовавшими способами его изготовления оказывало вредное влияние на человеческий организм, притом в мере, далеко превышавшей степень вреда от содержавшихся в нем чистого алкоголя; особенно губительно действовало пиво на сердце, почки и сосудистую систему. Вместе с тем, по заключению той же комиссии, пиво, обладая свойством возбуждать жажду, развивало неумеренность в его потреблении, что при дешевой продажной его цене являлось весьма опасным для народной трезвости. Также пиво глубоко проникло в рабочую среду и в сельские местности, совершенно вытеснив безвредные напитки домашнего изготовления.

Между тем предполагалось не только разрешить продажу продуктов пивоварения, но и повысить крепость пива по сравнению с принятой Междуведомственными совещанием и Комиссией нормой (2,5 %) до 3,5 % и даже 3,75 % чистого алкоголя с сохранением намеченной комиссией еще большей предельной крепости портера и эля (7 %). Мало того, предлагалось выпустить на рынок без всякой переработки огромные, в сумме свыше 20 млн руб., запасы пива прежней варки, неограниченной и этими пределами крепости. Предвидя от такой меры самые неблагоприятные в отношении упрочения начал трезвости последствия, В.К. Саблер и Н.А. Маклаков считали своим долгом самым решительным образом высказаться за продление всех существовавших ограничительных в отношении торговли пивом постановлений до окончания военных действий, «не предрешая дальнейших в этой области после заключения мира мероприятий». Они осознавали всю тяжесть материальных потерь, ложившихся на пивоваренную промышленность, но, со своей стороны, полагали, что, где затронут общий интерес, приходится жертвовать интересами частными. Бесспорно, пивоваренная промышленность являлась крупным потребителем продукции отечественного сельского хозяйства и давала заработок значительному числу рабочих, приносила немалые суммы в доход Государственного казначейства. Но все эти соображения были применимы и к винокуренной промышленности[128].

Председатель Совета министров П.Л. Горемыкин и десять его членов (морской министр И.К. Григорович, государственный контролер П.А. Харитонов, министр путей сообщения С.В. Рухлов, главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин, министр иностранных дел С.Д. Сазонов, председатель Государственного совета И.Г. Щегловитов, министр торговли и промышленности С.И. Тимашев, министр народного просвещения Л.А. Кассо, министр финансов П.Л. Барк и помощник военного министра В.А. Сухомлинова А.П. Вернандер) полагали, что прочное утверждение трезвости в населении не может быть достигнуто путем одних только запретительных в области потребления каких бы то ни было крепких напитков, постановлений. Напротив, нельзя было не опасаться, что слишком решительные меры могут привести к совершенно обратным последствиям. Так, с одной стороны, огульное запрещение всех без исключения содержащих в себе алкоголь привычных для населения продуктов потребления легко может вызвать недовольство в широких кругах населения и тем самым нарушить столь необходимое между правительственной властью и общественным самосознанием «взаимодействие, при отсутствии коего сколько-нибудь прочное укрепление начал трезвости недостижимо». С другой стороны, нельзя не считаться и с тем обстоятельством, что слишком резкий переход от свободной торговли – как хлебным вином, так и прочими крепкими напитками – к совершенному запрещению продажи каких бы то ни было питей, заключающих в себе хотя бы минимальное содержание алкоголя, повлечет за собой опасное развитие тайного винокурения со всеми отрицательными его последствиями, не говоря уже о возможности усиленного распространения потребления всевозможных суррогатов спиртных напитков: денатурированного спирта, эфира и т. д.

Некоторая постепенность в деле насаждения трезвости сулила более верный успех, чем коренная ломка вековых привычек широких кругов населения. Поэтому, запрещая продажу хлебного вина, необходимо не было запрещать потребления хотя и спиртных, но менее вредных напитков, способных до некоторой степени заменить в обиходе водочные изделия и тем предотвратить неизбежные в противоположном случае поиски суррогатов хлебного вина.

При таких условиях не было достаточных оснований к запрещению продажи пива, являющегося по своей относительной слабости – в сравнении не только с хлебным, но даже и с разрешенным к продаже виноградным вином – почти «безвредным». Тем не менее в целях «вящего предотвращения неблагоприятного для народной трезвости влияния пива» Министерством финансов были намечены некоторые меры, направленные на понижение крепости допускавшихся в продажу пивоваренных изделий, повышение их продажной стоимости, строжайший контроль за пивной промышленностью и торговлей и установление для потребления пива условий, препятствовавших возникновению пьянства. При этом П.Л. Горемыкин и те, кто его поддерживал, полагали возможным несколько облегчить предполагаемые в отношении пивоварения крайние, по своей строгости, ограничительные постановления. Так, образованная при Министерстве финансов Междуведомственная комиссия хотела понизить крепость выпускавшегося в продажу пива до 2,5 % содержания алкоголя.

По мнению «пивного» лобби в правительстве, по техническим условиям производства, перевозки и хранения, а также в силу вкусовых требований – приготовление пива такой крепости являлось для тогдашней пивоваренной промышленности, по единодушным отзывам ее представителей, неосуществимым. Поэтому председатель правительства считал необходимым установить нормальную крепость для пива в 3,5–3,75 % содержания алкоголя.

Также И.Л. Горемыкин не мог не принять во внимание, что на пивоваренных заводах и на складах скопились весьма значительные запасы пива, оплаченные акцизом. Крепость этого пива большей частью не превышала 3–4 % и лишь незначительное количество напитков было с несколько повышенным содержанием спирта. «Надлежащее контролирование степени крепости означенных запасов, разлитых уже и вполне готовых к продаже, представляется, однако же, невозможным. Вместе с тем и переработка их, в видах понижения крепости до ныне устанавливаемой нормы, является по техническим условиям недостижимой». Поэтому И.Л. Горемыкин полагал возможным уполномочить Министра финансов разрешить выпуск на рынок наличных на заводах и складах запасов пива прежних варок вне зависимости от процентного содержания в них алкоголя. По мнению председателя правительства, это являлось жизненным вопросом для российской пивоваренной промышленности, переживавшей тяжелое положение, так как убыток одних только пивоваренных заводов достигал 80 млн руб.[129]

Учитывая огромное значение винокуренной промышленности для сельского хозяйства и неминуемость ее ликвидации в случае отказа в приеме подлежащего выкурке спирта, Министерство финансов решило полностью принять от заводчиков все договоренное на 1914 г. и разверстанное на 1915 г. количество спирта, не делая разницы между поставками, основанными на окончательных договорах или на предварительных соглашениях. В соответствии с этим Главному управлению неокладных сборов и казенной продажи питей, при почти полном отсутствии сбыта, предстояло принять, сверх имевшихся в наличии запасов в 43 млн ведер 30 млн ведер спирта поставки 1914 г. и 94 млн ведер разверстки 1915 г.; между тем емкость имевшихся в распоряжении данного Управления помещений допускала возможность принять не свыше 11 млн ведер. В связи с этим министр финансов П.Л. Барк представил свои предположения: 1) владельцам и арендаторам винокуренных и дрожжево-винокуренных заводов предоставлялось право отказаться, полностью или частично, от поставки спирта, при этом в пользу отказавшихся от поставки отчислялось из полученных ими от казны задатков по 15 коп. за ведро сорокаградусного спирта – при выкурке из хлебных припасов и по 25 коп. за ведро такого же спирта – при выкурке из картофеля или кукурузы; 2) льготы не распространялись на заводы, не производившие винокурения в период 1913–1914 гг.; 3) спирт, подлежавший поставке в 1914 г. владельцами и арендаторами заводов, не пожелавшими отказаться от таковой поставки, принимался не позднее 1 января 1915 г.; 4) цены варьировались следующим образом: а) от заводов, которым была разрешена поставка не свыше 50 000 ведер (в Сибири – не менее 12 500 ведер) – 35 % с поставки, но не менее половины предоставлявшейся им без разверстки, по назначенным министром финансов ценам, поставки, б) от 50 001 до 100 000 ведер – 30 % с предоставлявшейся разверстки и не менее 17 500 ведер от каждого завода, в) от 100 001 до 200 000 ведер – 25 % поставки и не менее 30 000 ведер от каждого завода, г) от заводов с поставкой свыше 200 000 ведер – 20 % поставки и не менее 50 000 ведер по каждому заводу; 5) в случаях, когда подлежащий приемке спирт был, по соглашению с поставщиками, оставлен у них на хранение, под спирт этот выдавался аванс в размере 90 % установленной цены; при этом на покрытие трат по оставленному на хранение спирту отчислялось от его стоимости 0,4 % в год; 6) выдача вновь возникающим винокуренным заводам разрешений на поставку спирта в казну, по назначаемым министром финансов ценам временно повсеместно прекращалась, за исключением лишь тех случаев, когда строительство заводов было начато еще до соответствующего постановления.

Совет министров согласился с мнением П.Л. Барка о том, что «Впредь до окончательного выяснения в связи с упрочением трезвости в населении, будущего нашей винокуренной промышленности надлежит избегать таких мер, которые могли бы неблагоприятно на ней отразиться и тем подорвать эту первостепенной важности для нашего сельского хозяйства отрасль производства». Министр финансов объяснил, что «Вверенное ему ведомство имеет в виду употребить все зависящие меры к принятию в течение наступающего года возможно большего количества разверстанного спирта». П.Л. Барк считал, что западные государства, потреблявшие значительное количество спирта для технических целей и сократившие во время войны свое производство, «Заявят крупный спрос на русский спирт». Таким образом, этот продукт хотя бы на первое время найдет сбыт даже в том случае, если существовавшее запрещение продажи хлебного вина полностью сохранит свою силу. Далее будут изысканы способы для развития потребления спирта в технических целях. Совет министров предписал министру финансов принимать спирт 1915 г. производства до 1 января 1916 г., с тем чтобы не менее 1/3 было принято не позднее 1 сентября 1915 г., а остальные 2/3 – в течение последних четырех месяцев[130].

Один из активистов трезвеннического движения, Д.Н. Бородин, разразился по этому поводу гневной тирадой: «Грозные попытки со стороны пивоваров и виноделов добиться разрешения продажи пива и виноградного вина угрожают позиции, отвоеванной нами у народного пьянства. Запрещение казенной продажи спиртных напитков должно быть закреплено и по отношению к пиву и виноградным винам и тем более прочно, чем грознее и опаснее они представляются в руках врагов народного отрезвления… Пивовары и виноделы, распространяя в широком масштабе Записку Совета Съезда промышленников с изложением мнения Медицинского совета о безвредности 3 % пива основанного на заключении академика Данилевского, добиваются вселить в населении научную неправду о безвредности пива и виноградного вина и тем достигнуть своих плохо скрытых алчных целей – разрешения продажи этих якобы безвредных напитков для спаивания русского народа. Попытка эта зловещая, враг трезвости вооружился, а потому все, кому дорого отрезвление русского народа должны мобилизовать все силы, чтобы раздавить врага и доказать всю фальшь и лицемерие мнимых радетелей русского народа… Запрещение должно быть абсолютно и всякое шатание в сторону, всякие вылазки для возврата к пьяному прошлому – нарушение жизненных интересов русского народа. Совершенно непонятны нам колебания в сторону представителей наибольшего стремления вернуть нас к пьяному разгулу и хулиганству. В Петрограде, например, некоторое время ни водка, ни вино, ни пиво не продавались нигде, кроме первоклассных ресторанов. Затем нашли это почему-то неудобным и пошли на компромисс: из ресторанной продажи изъяли водку, водочные изделия, коньяк, ликеры и крепкие вина и разрешили погребам продавать легкое виноградное вино, а некоторым ресторанам и многоградусное пиво. Спустя короткое время и этот новый порядок подвергся изменению: признали возможным на ряду с легким вином допустить и крепкое, до 16 градусов. С нижних ступеней лестницы (легкое виноградное вино), поднялись на средние (крепкие, по большей части фальсифицированные вина), а там, смотрим, из-за хересов, мадер и портвейнов выплывет знакомый призрак водочных изделий, которые также могут быть крепостью не свыше 16 градусов. Ко всему этому, если удовлетворить домогательство пивоваров и допустить продажу их безвредного 3,7 % пива, то знакомая картина пьяного разгула будет блестяще восстановлена»[131].

Таким образом, полного повсеместного запрета реализации алкогольной продукции не было. Распоряжения о полном запрете оборота алкоголя принимались в отдельных регионах России местными властями. В частности, в высочайше утвержденном Положении Совета министров от 10 октября 1914 г. «О сроках прекращения торговли крепкими напитками по ходатайствам о том сельских и городских общественных управлений» говорилось: «Волостным, тминным, станичным, сельским, селенным, хуторским, аульным и другим заменяющим их сходам и сборам, а в городах и посадах – городским думам и заменяющим их учреждениям предоставляется возбуждать, установленным порядком, выраженные в законносос-тоявшихся постановлениях и приговорах ходатайства о воспрещении в состоящих в их ведении местностях, а также на расстоянии ста саженей от границ означенных местностей продажи крепких напитков»[132].

Первыми на эту инициативу откликнулись Петроградская и Московская городские думы, добившись полного прекращения продажи всяких спиртных напитков. Но в целом полный запрет спиртного коснулся только 22 % губернских городов и половины уездных – в остальных была разрешена реализация вина крепостью до 16 градусов и пива. Продажа водки была разрешена в прифронтовой зоне – ею снабжались солдаты и офицеры.

Постепенно отрицательные последствия «сухого закона» увеличивались. Так, на заседании Совета министров 19 декабря 1914 г. министр торговли и промышленности С.И. Тимашев указал на то, что за трехлетие 1910–1912 гг. при производстве спирта в 117 млн ведер ежегодно 77 % расходовалось на питьевое потребление, вследствие чего, несмотря на ряд принятых мер к поддержанию винокуренных заводчиков, не может не возникать опасение неизбежного сокращения производства спирта, имевшего столь существенное значение для сельского хозяйства. В еще худшем положении оказалась пивоваренная промышленность. В связи с совершенным запрещением торговли пивом в сельских местностях и почти повсеместным прекращением продажи его в городах пивоваренные заводы, оставшись с 20 млн ведер запаса готового и не находящего себе сбыта товара, по всей вероятности, вынуждены ликвидировать свою деятельность, тем более что предоставление общественным учреждениям права произвольно устанавливать запрещение торговли всеми крепкими, не исключая пива, напитками лишает эту отрасль производства должной устойчивости и обеспеченности.

Между тем число пивоваренных заводов уже в 1912 г. достигало 1017, причем общее количество вложенных в них капиталов достигло 200 млн руб., при годовом производстве на 150 млн руб. Если прибавить к этому, что данные заводы ежегодно перерабатывали свыше 14 млн пудов ячменя и 155 тыс. пудов хмеля, уплачивали акциз в сумме около 23 млн руб. и обеспечивали заработок до 24 000 человек рабочих, не считая владельцев и служащих, в 53 000 существовавших пивных лавках, всего, по подсчетам промышленников, до 325 000 человек, то следует признать за ними право отказаться от заключенных различного рода договоров и контрактов и возмещения им уплаченных казенных налогов, а также земских и городских сборов.

Отмечая ущерб, нанесенный запрещением продажи крепких напитков винодельческой промышленности, министр торговли и промышленности указал, что стекольными заводами в 1912 г. было изготовлено бутылочных изделий на сумму свыше 13 млн руб., причем в 1913 г. потребность в стеклянной посуде для нужд одной только казенной продажи питей выразилась в сумме свыше 535 0000 руб. При этом существовавший на рынке спрос на оконное, зеркальное и другие сорта стекла вполне обеспечивался приспособленными для этих разновидностей производства заводами, вследствие чего специализировавшиеся на выделке бутылочного стекла предприятия должны были неизбежно ликвидировать свою деятельность. По сведениям промышленников, насчитывалось уже до 15 закрывшихся стекольных предприятий сверх ряда заводов, сокративших свое производство, из которых только на одном было уволено свыше 1 000 рабочих. В не лучшем положении находилось 21 предприятие по выделке пробочных изделий с годовой суммой производства в 8,5 млн руб. и с числом рабочих в 4 500 человек.

Огромные убытки терпели предприятия трактирного промысла, доходность которых основывалась преимущественно на продаже напитков. Число этих заведений, по большей части вынужденных закрыться, достигало 21 000, к ним нужно было прибавить еще до 3 200 ренсковых погребов и других, специализировавшихся на выносной торговле питиями, предприятий. Большинство этих заведений было расположено в наемных помещениях, нередко по заключенным на продолжительные сроки контрактам, следствием чего являлась необходимость облегчить владельцам данных предприятий возможность освободиться от принятых на себя непосильных обязательств. Возник и вопрос о возмещении всем этим торговцам уплаченных ими государственных, земских и городских сборов. Ссылаясь на огромное количество всех оставшихся в связи с запрещением торговли спиртными напитками без определенного заработка мелких торговцев, служащих и рабочих, С.И. Тимашев пришел к заключению о желательности образовать Междуведомственное совещание с привлечением представителей торгово-промышленных организаций для всестороннего обсуждения условий, которые могли способствовать облегчению ликвидации вышеперечисленных промышленных и торговых предприятий.

Главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин заявил, что предоставленное органам общественного самоуправления право запрещения продажи крепких напитков на практике было истолковано многими городскими учреждениями с чрезмерной широтой и в целом ряде местностей установленные запретительные меры коснулись не только действительно вредных с точки зрения охранения народной трезвости продуктов, но и напитков безвредных, а в некоторых отношениях даже полезных. Следствием отмеченного явления оказывается, что разрешенное на основании высочайше утвержденного 13 октября 1914 г. положения Совета министров пиво, крепостью не свыше 3,7°, а также легкое виноградное, не свыше 16°, вино, допущенное к продаже согласно положению Совета министров от 9 августа 1914 г., во многих местностях изъято из употребления. Это обстоятельство, по мнению главноуправляющего землеустройством и земледелием, не могло «не возбуждать весьма серьезных сомнений». Будучи давним и решительным противником усиленного извлечения доходов посредством казенной продажи водки, А.В. Кривошеин полагал, что именно в целях прочного укоренения трезвости разрешение торговли легким виноградным вином и пивом – «при должном надзоре за правильностью таковой торговли, при ограничении ее исключительно городскими местностями и при полном и безусловном воспрещении торговли водкой и водочными изделиями» – является одним из наиболее верных способов борьбы с развитием тайного винокурения, а также с заметно усиливающимся распространением всяких суррогатов (эфира, одеколона, политуры и денатурированного спирта). Поэтому все внимание должно быть сосредоточено лишь на упорядочении торговли виноградными винами и на мерах настойчивой и беспощадной борьбы с их фальсификацией и подмешиванием алкоголя свыше установленной нормы. Потребление же натуральных виноградных вин, а также легкого пива едва ли может и должно быть запрещаемо. Нельзя упускать из вида и того обстоятельства, что полное запрещение продажи вина и пива грозит разорением двух немаловажных отраслей народного хозяйства, какими являются пивоваренная промышленность и в особенности виноделие. В южных губерниях, в Крыму, на Кавказе и в Туркестане, виноградарством и виноделием жила значительная часть населения; под виноградниками находилось свыше 230 тыс. дес., представлявших ценность в полмиллиарда рублей и дававших ежегодно до 75 млн пудов винограда, две трети которого перерабатывается на вино. Во всяком случае, вопрос о полном запрещении продажи пива и виноградных вин настолько сложен и важен, что разрешить его, в том или ином смысле, может только правительство. Нельзя допускать, чтобы вопросы столь крупного общегосударственного значения решались в зависимости от изменчивых и случайных настроений тех или иных местных общественных групп, вне общего соображения с интересами обширных районов нашего отечества, еще менее допустимо, чтобы один и тот же вопрос о продаже легкого вина и пива разрешался различно для соседних местностей, ибо при современной быстроте сообщений, такая бессистемность мер борьбы с нетрезвостью ведет лишь к бесчисленным обходам и лишает это важное дело всякого значения и устойчивости[133].

14 апреля 1915 г. было принято постановление Совета министров «О некоторых льготах владельцам винокуренных, водочных и спиртоочистительных заводов и оптовых складов, находящихся вне района казенной продажи питей», которое гласило: 1) предоставить министру финансов в местностях, находящихся вне района казенной продажи питей: а) освобождать винокуренные, водочные, фруктово-водочные, виноградо-водочные и спиртоочистительные заводы, а также оптовые склады вина и спирта от уплаты акциза за траты спирта, не превышающие 0,4 % в год на все количество находящегося на хранении заводчика или владельца склада продукта, с соответственным уменьшением отчисления на траты в зависимости от числа дней хранения этого спирта и с тем, чтобы применение данной меры допускалось лишь в отношении к опечатанным акцизным надзором запасам спирта; б) освобождать представленные в обеспечение рассроченного акциза спиртоочистительными заводами и оптовыми складами залоги; в) возвращать винокуренным и спиртоочистительным заводам и оптовым складам акциз, уплаченный за спирт, состоящий в наличности в заводских подвалах и оптовых складах, с тем, чтобы суммы возвращаемого акциза определялись местным акцизным управлением; 2) отпустить из средств Государственного Казначейства, на расходы по возврату акциза, не свыше 2 млн 200 тыс. руб.[134]

В отчете государственного контролера, предоставленном Николаю II, за 1915 г. указывалось на сокращение продажи алкогольных напитков: «Со времени воспрещения, согласно предуказаниям вашего императорского величества, проникновения спиртных напитков в широкие массы населения непосредственное потребление казенных спирта и вина подверглось крайнему сокращенно и в 1915 г. составило всего лишь около 82 тыс. ведер, между тем как в 1913 г., когда казенная продажа питей производилась при прежних условиях, оно превысило 100 млн ведер. Вместе с тем значительно повысился расход спирта на различные специальные надобности, в зависимости от усиления спроса на него со стороны пороховых заводов, аптек, лазаретов, больниц, а также для приготовления косметических и парфюмерных изделий и фармацевтических препаратов, до войны получавшихся из-за границы»[135].

Весь же доход от казенной винной операции составил в 1915 г. лишь около 30 млн руб., тогда как раньше он достигал 900 млн руб. Запрещение казенной продажи питей сопровождалось закрытием большей части винных лавок и увольнением от службы состоявших в этих лавках продавцов. Из винных же складов «оказалось возможным» закрыть лишь немногие, так как все цистерны, имевшиеся в складах хранилища, были заполнены скопившимися громадными запасами спирта, большая же часть помещений складов была отдана либо под лазареты для раненых, либо для различных учреждений военного времени и воинских частей. Ликвидация казенной винной операции потребовала значительных казненных расходов, с одной стороны, на выдачу заштатных пособий уволенным от службы продавцам и другим служащим в количестве до 50 000 человек, а с другой – на выдачу вознаграждения винокуренным заводчикам за неприем от них в казну спирта по заключенным договорам, на уплату договорных неустоек за не-предоставление казной спирта для ректификации, на платежи владельцам помещений лавок за досрочное прекращение договоров с ними и на некоторые другие надобности.

При запрещении потребления спирта в качестве напитка возник вопрос об изыскании новых областей применения спирта. Решить данную проблему, по мнению государственного контролера, можно было путем «расширения продажи спирта в денатурованном виде для технических целей и вывоза его за границу. Широкое использование денатурованного спирта встречает пока серьезные затруднения вследствие несовершенства существующей денатурации, не исключающей возможности употребления такого спирта в качестве напитка, что приводит к необходимости принятия мер для стеснения и ограничения торговли денатуратом… Общее количество проданного в 1915 г. денатурованного спирта составило около 6,6 млн ведер, т. е. лишь весьма незначительную часть того, что расходовалось ранее в виде напитка… Что касается заграничного вывоза, который в будущем должен получить значительное развитие ввиду сокращения во время войны производства спирта западными государствами, то в целях, возможно, более широкой постановки этого дела предприняты уже меры, причем в минувшем году некоторое количество спирта продано французскому правительству, а также запродано для вывоза за границу через Владивосток. Однако более успешному развитию вывоза спирта в 1915 г. в союзные и дружественные страны воспрепятствовала возникшая в конце 1914 г. война с Турцией. В текущем году предполагается, тем не менее, возможность вывоза за границу до 15 млн ведер. Следует иметь в виду, что наша винокуренная промышленность, оказавшаяся ныне, в связи с изменившимися обстоятельствами, в крайне тяжелом положении, за малыми исключениями, тесно связана с интересами сельского хозяйства, причем большая часть винокуренных заводов являются чисто сельскохозяйственными, перерабатывая собственные и местные продукты. Обстоятельства эти заставляют с особым вниманием отнестись к изысканию новых областей применения спирта и расширенного вывоза его за границу. Однако меры эти могут получить широкое развитие не сразу, а лишь в более или менее близком будущем, ввиду чего, наряду с ними, необходимо обсуждение вопроса о возможности использования винокуренных и спиртоочистительных заводов для других производств»[136].

В октябре 1916 г. Совет министров решил запретить свободную продажу денатурата. П.Л. Барк в преамбуле данного постановления указал: «Воспоследовашее с объявлением мобилизации повсеместное воспрещение продажи вина, спирта и водочных изделий, благотворно отразившись на всей хозяйственной жизни страны, в то же время, однако, повлекло за собой довольно значительное развитие, в некоторых слоях населения, потребления всякого рода суррогатов спиртных напитков и в том числе, между прочим, приготовляемых из спирта и отбросов спиртоочистительного производства лака и политуры. Озабочиваясь возможным пресечением указанного явления, министр финансов приходит к заключению о необходимости положить предел свободной продаже означенных изделий, поставив таковую под ближайший контроль чинов акцизного надзора». Наряду с этим П.Л. Барк предложил: «В видах действительного соблюдения проектируемых правил отпуска спиртосодержащих лака и политуры, равно как и воспрещенного уже к свободному обращению денатурированного спирта, установить надлежащую денежную, за нарушение соответствующих постановлений, ответственность».

Данное постановление гласило: 1) продажа лака и политуры, приготовленных из спирта или отбросов спиртоочистительного производства, допускается по предварительному в том заявлению местному управляющему акцизными сборами: а) из лавок, открываемых для продажи только этих изделий, б) аптекарских магазинов, в) москательных лавок. Министром финансов, по ближайшему с министром торговли и промышленности соглашению, может быть разрешаема, в отдельных местностях, продажа означенных изделий, с соблюдением требования предварительного заявления управляющему акцизными сборами, а также из других, кроме перечисленных торговых заведений; 2) министру финансов предоставляется: а) издавать правила о порядке учета и хранения на лаково-политурных заводах и в торговых заведениях лака и политуры, изготовляемых из спирта или отбросов спиртоочистительного производства, а также о передвижении этих изделий из данных заводов в торговые заведения и из одних заведений в другие, б) определять условия отпуска лака и политуры с допущением свободной их продажи, отпуска по особым личным разрешениям либо на иных основаниях; 3) должностным лицам акцизного надзора предоставляется право свободного доступа во все торговые заведения и склады, в которых производятся продажа или хранение лака и политуры; 4) владельцы или арендаторы заводов и заведений, виновные в нарушении изданных министром финансов правил учета, хранения, передвижения и отпуска напитков, изготовленных из спирта или отбросов спиртоочистительного производства лака и политуры, а также денатурированного спирта, подвергаются: в первый и второй разы – денежному взысканию в размере не свыше ста рублей, в третий раз – денежному взысканию в размере не свыше ста рублей и, сверх того, лишению права на получение спирта и отбросов спиртоочистительного производства для изготовления лака и политуры, а также денатурированного спирта, и на торговлю данными изделиями[137].

Огромной проблемой стал поиск замены почти четверти бюджета, который давала продажа спиртных напитков. П.Л. Барк считал, что этого добиться так и не удалось. «В результате решения государя закрыть питейные заведения министру финансов пришлось взяться немедленно за работу для замены доходов от продажи алкоголя другими налогами… Проекты же налогов я намеревался подвергнуть предварительному рассмотрению в небольшой комиссии под председательством государственнаго контролера П.А. Харитонова… П.А. Харитонов согласился быть председателем комиссии, в которую, кроме графа С.Ю. Витте, были приглашены министры: земледелия А.В. Кривошеин, путей сообщения С.А. Рухлов, торговли и промышленности С.И. Тимашев, член Совета министра финансов П.П. Мигулин и бывший товарищ министра финансов, специалист по налоговым вопросам, член Государственного совета Н.П. Покровский. В виду спешности дела, заседания происходили несколько раз в неделю, по вечерам, на квартире П.А., и вследствие привычки всех участников к продуктивной работе Совещание быстро рассмотрело и одобрило предположения Министерства финансов о новых налогах, которые вносились много, отдельными записками, изготовлявшимися к каждому заседанию… Питейный доход был так велик потому, что налог на крепкие напитки захватывал огромное большинство населения, а так как это большинство с закрытием кабаков освободилось от падавшего на него обложения, то представлялось вполне целесообразным привлечь именно это большинство к уплате какого-либо другого налога, более равномерно распределяемого и более справедливого, но захватывающего всю толщу населения. Вследствие сего надлежало обложить такие предметы, которые насущно необходимы в каждом, даже самом скромном обиходе. Граф Витте указывал на то, что каждый человек должен непременно питаться и одеваться, и в поисках за крупными бюджетными поступлениями государство должно изобрести такие налоги, которые захватывали бы продукты питания и одежду. Из продуктов питания граф Витте предложил обложить хлеб, одежду же предполагал обложить при продаже тканей… После весьма обстоятельных прений выяснилось, что большинство нашей коллегии против обложения хлеба каким бы то ни было способом… Что же касается другой его мысли – об обложении одежды, то она встретила, наоборот, всеобщее сочувствие… По моему же мнению, подоходный налог должен был стать краеугольным камнем при перестройке нашей податной системы, и к проведению этого налога были направлены все мои помыслы… Другой мой проект – относительно обложения военных прибылей акционерных и других предприятий, коему в Государственном совете была подготовлена очень недружелюбная встреча… Интересно отметить, что Государственная дума, за все время войны, не удосужилась рассмотреть ни одного из моих налоговых мероприятий… Даже к рассмотрению законопроекта о подоходном налоге, на срочном обсуждении коего я энергично настаивал в своем выступлении летом 1915 г., как только возобновилась сессия, Государственная дума приступила крайне неохотно и так тянула с этим делом, которое лежало в Думе с 1907 г., было рассмотрено в бесконечном количестве комиссий и могло быть проведено в несколько дней, что законопроект не был своевременно передан в Государственный совет и был рассмотрен им только весной 1916 г. Вследствие такой потери времени Министерство финансов лишилось этого дохода в 1916 г. и могло внести свои первые исчисления подоходного налога лишь в бюджет 1917 г.»[138].

Недополученные многомиллионные доходы от казенной винной монополии начали интенсивно компенсировать повышением налогового бремени на спички, соль, дрова, лекарства и пр. Например, табачный доход в 1914 г. достиг 92,8 млн руб., а в 1917 г. наметился к 252,8 млн. За тот же период времени сахарный доход возрос от 139,5 млн до 231,5 млн руб. Придумали чайный налог с бюджетным поступлением в 23 млн руб. Увеличились пошлины с пассажиров и грузов – от 31,4 млн до 201,7 млн руб. возросли цены и на продукты питания. Например, в августе 1914 г. в Архангельской губернии за один русский фунт (490,51241 грамм) цена говядины 1-го сорта определилась в 20 коп., в Петрограде – 27 коп., в Новгороде – 20 коп., в Череповецком уезде Вологодской губернии – 13 коп. Яйца куриные за десяток стоили 22 коп., масло сливочное – 45 коп., сахарный песок – 13 коп., треска – 8 коп. В целях восполнения утраченной винной доходности министром финансов в 1915–1916 гг. последовательно четырежды увеличивался объем бумажных денег (эмиссия), что привело к падению покупательной способности рубля к 1917 г. на одну треть в сравнении с 1914 г. Финансовый эксперт от партии кадетов А.Н. Шингарев подсчитал, что к середине 1917 г. «сухой закон» лишил казну 2,5 млрд руб. дохода, что составляло около 10 % затрат на войну.

В 1914–1917 гг. при Министерстве финансов под председательством П.Л. Барка функционировало Межведомственное совещание при участии членов законодательных учреждений и торгово-промышленных организаций для рассмотрения выработанных министерством предположений о повышении в связи с чрезвычайными обстоятельствами военного времени ставок существующих видов обложения и о введении некоторых новых налогов.

С июля 1914 по октябрь 1916 г. по инициативе П.Л. Барка правительство, принимая во внимание мнение Межведомственного совещания, в чрезвычайно-указном порядке, согласно статье 87 Основных государственных законов, осуществило в области прямого налогообложения: введение временного налога на прирост прибыли лиц и предприятий, сбора с денежных капиталов, обеспеченных в качестве долгов, лежащих на недвижимых имуществах, и военного налога, повышение поземельного, промыслового и квартирного налогов и налога на городскую недвижимость, а также сбора со специальных текущих счетов и оброчной, и кибиточной податей.

В области косвенного налогообложения по инициативе П.Л. Барка правительство в том же порядке установило акцизы на виноградные вина и чай, налог на русский хлопок, перевозимый по железным дорогам, повысило акцизы на фруктово-виноградный спирт и прессованные дрожжи, налог на пиво– и медоварение и таможенные пошлины, дважды повысило налог на табак и акцизы на сахар, на спички и нефтяные продукты.

В сфере пошлин и сборов были введены новая оценка земли для исчисления пошлин с наследств, временные налоги на увеселения и зрелища и на тотализатор, повышены страховые и судебные пошлины, гербовые и портовые сборы. В сферах почтово-телеграфных и телефонных сообщений установлен государственный налог на телефоны и повышены почтовый и телеграфный тарифы, в сфере железнодорожных сообщений введен временный налог на перевозку пассажиров и грузов и повышен грузовой тариф. Законопроекты, соответствующие всем перечисленным мерам, П.Л. Барк неизменно вносил в Государственную думу, которая не рассмотрела их вплоть до Февральской революции 1917 г.

Заполнению пустоты, образовавшейся в доходной части бюджета после введения «сухого закона», призвано было и предусмотренное рескриптом 30 января 1914 г. реформирование налоговой системы в целом, в смысле перенесения центра тяжести с косвенных налогов на прямые, прежде всего путем введения прогрессивного подоходного налога. В связи с этим в 1914–1917 гг. при Министерстве финансов под председательством П.Л. Барка заседало другое Межведомственное совещание, с участием представителей законодательных палат, торговли и промышленности и науки, – для обсуждения предположений министерства о преобразовании действующей налоговой системы.

При этом совещании работали две комиссии: по прямым налогам – под председательством назначенного члена Государственного совета Н.Н. Покровского и по косвенным налогам и монополиям – под председательством товарища министра финансов А.И. Николаенко. На заседании Государственной думы 19 июля 1915 г. П.Л. Барк назвал подоходный налог «краеугольным камнем податной реформы, тем прочным фундаментом, на коем должно быть построено более совершенное здание». Закон о введении прогрессивного подоходного налога в августе 1915 г. был одобрен Думой, в феврале 1916 г. – Государственным советом и 6 апреля того же года утвержден Николаем II, с тем чтобы вступить в силу с 1 января 1917 г.

Главной причиной столь быстрой финансовой реформы стали обстоятельства персонального порядка, заключавшиеся в сознательном стремлении Николая II, провозглашенном в рескрипте 30 января 1914 г., заменить питейный доход подоходным налогом, законопроект о котором царское правительство внесло в Государственную думу еще в феврале 1907 г., и принципиальной готовности П.Л. Барка пойти на подобную замену даже в условиях военного времени.

Когда думский финансист А.И. Шингарев, беседуя 14 мая 1916 г. с тогдашним канцлером английского казначейства Р. Мак-Кенной, попытался парировать его упреки в недостаточном использовании русским правительством налогового пресса указанием на то, что в России уже введен подоходный налог, облагавший от 0,6 до 12 % доходов, канцлер казначейства заявил: «Но вы приняли его только теперь, и вступит он у вас в действие через два года после начала войны, и вы облагаетесь максимум в 12 %, а мы с начала войны, с первого дня, удвоили наше обложение доходов, и они у нас обложены 25 %, а если вы прибавите обложение военной прибыли и всех тех излишков, которые теперь получаются некоторыми, то наше обложение доходит до 48 %. Мы берем в пользу государства почти половину доходов, и когда вы дойдете до такого обложения, тогда вы можете говорить, что средства у вас исчерпаны, а пока вы облагаете себя несравненно легче»[139]. В отличие от Англии в России доля государственных расходов, покрываемых за счет налогообложения, понизилась с 59 % в 1914 г. до 28,9 %, в 1915-м и до 22,2 % – в 1916-м, т. е. почти в три раза.

Если пополнение обыкновенного бюджета П.Л. Барк осуществлял за счет повышения старых и введения новых налогов, то пополнение Военного фонда происходило путем увеличения денежной эмиссии и заключения внутренних и внешних займов. Во всех воевавших странах бумажные деньги и займы стали главным средством финансирования войны, и Россия в этом смысле не представляла собой исключения из правил. К 19 июля 1914 г. финансовая наличность, находившаяся в распоряжении царского правительства, составляла 512 млн руб., однако этой суммы не хватило даже на первые две недели войны, когда в ее топку попали сразу 800 млн. Возникший дефицит можно было покрыть исключительно путем хотя бы временного прекращения обмена кредитных билетов на звонкую монету и усиленного выпуска бумажных денег. Соответствующие законы, пропущенные через одобрение обеих палат 26 июля 1914 г., Николай II утвердил 27 июля, повысив эмиссионное право Государственного банка на 1 200 млн руб. После этого по представлениям П.Л. Барка правительство повышало это право 17 марта (на 1 млрд) и 22 августа (на 1 млрд) 1915 г., 29 августа (на 2 млрд) и 27 декабря (на 1 млрд) 1916 г., всего – на 2 200 млн, доведя его до 6 500 млн руб. Усиление эмиссионного права привело к увеличению количества кредитных билетов, находившихся в обращении: к июлю 1914 г. их было на 1 633 млн руб., к марту 1917 – на 9 949 млн. С июля 1914 г. по март 1917 г. правительство выпустило в обращение бумажных денег на 8 317 млн руб. (в среднем по 264 млн руб. в месяц), и за указанный период они покрыли почти 30 % всех военных расходов. В результате этого в России с июля 1914 по март 1917 г. наличная денежная масса увеличилась почти в 3,4 раза, а товарные цены – в 4 раза.

Для покрытия военных расходов, помимо увеличения денежной эмиссии, П.Л. Барк обращался и к государственному кредиту, как российскому, так и зарубежному, к внутренним и внешним займам. В годы Первой мировой войны в России было шесть внутренних облигационных займов царского правительства на общую сумму в 8 млрд руб., с помощью которых было покрыто около 30 % военных расходов Российской империи в 1914–1916 гг. Еще 26 июля 1914 г. в ходе чрезвычайного заседания Государственной думы П.Л. Барк указывал на неизбежность внутренних займов, отметив, что их выпуск «зависит от условий денежного рынка». В конце лета – начале осени, когда истинные масштабы войны и объемы ее финансирования проявились в полной мере, в печати высказывались мнения о целесообразности незамедлительного проведения крупного внутреннего займа. Министерство финансов изучало вопрос о выпуске большого выигрышного займа, но нашло момент неподходящим, опасаясь провала подобной операции вследствие вызванных началом войны потрясений в финансовой и кредитно-денежной сфере, неясности перспектив войны и условий государственного кредита, а также вследствие преимущественной ориентации правящих кругов на эмиссионное покрытие военных затрат. Вместо этого в качестве «пробного шара» в конце августа состоялся выпуск билетов казначейства («серий») на 250 млн руб. Полученные неплохие результаты, видимо, подтолкнули к выпуску большого внутреннего займа[140].

Уже в начале осени, как казалось многим наблюдателям, хозяйственная жизнь страны стала приспосабливаться к обстоятельствам военного времени. В конце августа Министерство финансов даже обратилось к представителям биржевых, банковских и торгово-промышленных кругов с предложением рассмотреть вопрос о возобновлении деятельности Петроградской биржи, правда, при условии введения ряда мер, ограничивающих спекуляцию фондовыми ценностями. Признаки относительной стабилизации проявлялись и в сфере денежного обращения, несмотря на почти 60 %-ное увеличение количества кредитных билетов (с 1 633 млн руб. в канун войны до 2 613 млн в середине сентября). Благоприятным условием для выпуска займа представлялся также рост курса российской валюты за рубежом, снизившегося в первые недели войны. Если в августе стоимость рубля на заграничных валютных рынках составляла в среднем лишь 73 % от довоенной, то в сентябре – октябре она повысилась до 85 %. Наконец, влиял и социально-психологический фактор. Еще не угасший патриотический подъем, вызванный объявлением войны, давал основания ожидать, что различные слои общества, и в первую очередь крупная буржуазия, примут активное участие в займе. Рассчитывая именно на патриотические настроения населения, в октябре 1914 г. бывший министр финансов и премьер В.Н. Коковцов советовал председателю Совета министров П.Л. Горемыкину не ограничиваться полумиллиардным займом и довести его сумму до 2,5 млрд руб. Однако это предложение вызвало отрицательную реакцию председателя Комитета финансов С.Ю. Витте, который не замедлил обвинить своего давнего оппонента в намерении «утопить саму идею военного займа».

Вплоть до последнего момента идея о выпуске крупного внутреннего займа вызывала разногласия. Особенно много противников имела она в Комитете финансов, состав которого заметно обновился в начале 1914 г. Уповая на бумажно-денежную эмиссию и финансовую помощь союзников, многие члены Комитета считали выпуск крупного займа, по меньшей мере, несвоевременным. Позже П.Л. Барк утверждал, что лишь его личная настойчивость позволила преодолеть в октябре 1914 г. «сомнения» комитета и выпустить первый военный заем. Однако немаловажную роль, по всей видимости, здесь сыграла и позиция С.Ю. Витте, поддерживавшего инициативу П.Л. Барка.

Первый облигационный военный заем в 500 млн руб. был выпущен в России в начале октября 1914 г. Хотя в его официальном названии отсутствовало слово «военный», все средства от его реализации предназначались для покрытия расходов по чрезвычайному бюджету, т. е. для финансирования войны. Правовым основанием для проведения этой операции служил царский указ на имя министра финансов. Заем был рассчитан на погашение тиражами в течение 49 лет, начиная с 1916 г., имел фиксированный доход в 5 % годовых и выпускался по курсу 94 руб. за 100 номинальных.

Подобные кредитные операции проводились в тесном взаимодействии с частными банковскими учреждениями. В короткие сроки 24 ведущих акционерных банка и пять банкирских контор образовали специальный синдикат, который совместно с Государственным банком гарантировал обеспечение подпиской всей суммы займа. В свою очередь, оплачивая эти услуги, Министерство финансов отдавало заем входившим в синдикат коммерческим банкам по цене на 2 % ниже выпускной. Еще не сложившаяся военная конъюнктура, известный спад деловой активности, вызванный началом войны, относительная насыщенность денежного рынка невостребованными капиталами и сохранявшаяся зависимость частных банков от кредитов Государственного банка во многом обеспечили «успешную реализацию займа», как указывалось на заседании Комитета финансов 12 января 1915 г. В результате казна получила свыше 466 млн руб. Однако из-за продолжительной рассрочки при внесении платежей, а также крупных ссуд, которые предоставлялись Государственным банком под реализацию займа, не удалось решить одну из главных задач – существенно снизить количество находившихся в обращении кредитных билетов. Некоторое снижение (на 32 млн руб.) Государственный банк отметил лишь в середине января 1915 г. – сразу после срока уплаты последнего взноса. Однако уже через две недели количество бумажных денег возросло на 61 млн, превысив тем самым на 29 млн показатель предшествующего месяца и почти на 300 млн руб. – объем кредитных билетов накануне подписной кампании[141].

Рост военных расходов (в конце 1914 г. более 18 млн руб. ежедневно) заставил правительство уже в самом начале 1915 г. вновь обратиться к внутреннему кредиту. 12 января Комитет финансов рассматривал проект нового облигационного займа на сумму в 500 млн руб. и схему его реализации. Большую часть, 300 млн, должны были разместить частные банки, с которыми уже была достигнута соответствующая договоренность. В фонд сберегательных касс намечалось зачислить 100 млн, делая им скидку в 1 % от выпускной цены. Оставшуюся часть займа планировалось реализовать через Государственный банк, пенсионные и эмеритальные кассы, а также за счет свободных средств различных ведомств. Предложенную схему Комитет одобрил, и в начале февраля последовал указ Николая II о проведении на внутреннем рынке нового займа.

Датой его официального выпуска объявлялось 2 марта 1915 г. Своими эмиссионными условиями, т. е. процентной ставкой дохода, выпускным курсом, сроком погашения, наконец, номиналами облигаций (свидетельств), новый заем был аналогичен предшествующему. Несколько изменялась лишь техника реализации. В целях ускорения размещения займа и повышения размеров публичной подписки к ее проведению были впервые привлечены постоянные казначейства. Фактически до девяти дней был увеличен период подписки и значительно сокращен срок рассрочки платежей. При подписке на крупные суммы рассрочка составлял 61 день – на три недели меньше по сравнению с прошлым.

По всей видимости, этот шаг был продиктован предыдущей неудачей с попыткой хотя бы на время стабилизировать объем бумажно-денежной массы в обращении. Реализация второго военного займа прошла менее успешно, чем первого. Об этом, в частности, свидетельствовал тот факт, что, несмотря на свои обязательства, синдикат акционерных коммерческих банков смог разместить лишь 72 % от взятой суммы, или 217 млн руб. Государственный банк и его агенты также испытывали немалые трудности. В итоге пришлось на счета сберегательных касс поместить вместо предполагавшихся 100 млн руб. почти 161 млн. В период проведения второго военного займа только с 1 по 8 марта 1915 г. долги частных банковских учреждений главному банку империи увеличились с 310 млн руб. до 462, т. е. более чем на 150 миллионов.

Несмотря на истечение срока поступления платежей по второму военному займу лишь в начале мая 1915 г., уже 20 апреля на заседании Комитета финансов был практически решен вопрос о выпуске на внутреннем рынке очередного займа в 1 млрд руб. Выбор такой суммы третьего займа не был случайным, размер его был «привязан» к тому миллиарду, на который, по решению Совета министров от 17 марта 1915 г., расширялось эмиссионное право Государственного банка. Поэтому одна из главных задач данной операции состояла в аккумуляции той массы кредитных билетов, которая должна была попасть в обращение в последующие несколько месяцев.

Таким образом, если два первых военных займа выступали во многом как средство сокращения наличной бумажно-денежной массы, пусть и малоэффективное, то третий – как инструмент последующего ограничения эмиссии за счет «вторичного» использования казной большей части того количества кредитных билетов, выпуск которых предусматривался указанным актом Совета министров. В период подписки реализовать заем полностью не удалось. Не помогло даже то, что банки перевыполнили свои обязательства и смогли разместить бумаг на 683 млн руб. Характерным являлось и отсутствие интереса к займу на периферии: в 15 наиболее крупных городах России он был размещен лишь на сумму в 32 млн рублей. Естественно, что при таком положении роль публичной подписки была незначительной.

Если первые три военных займа стали своего рода экспериментами, отражением поиска оптимальных для периода войны эмиссионно-технических характеристик кредитных операций государства и стратегии их размещения, то выпущенный в октябре 1915 г. четвертый заем был, по сути, результатом этих изысканий. Его главная особенность заключалась в том, что, в отличие от всех предыдущих правительственных займов, он был ориентирован не только на банки и крупных держателей, но и на массовую, широкую по своей социальной базе публичную подписку. Стремление привлечь к займу «мелкие капиталы» и существенно поднять размеры публичной подписки наложило отпечаток на его эмиссионные характеристики, условия реализации и даже на официальное название – впервые в нем фигурировало слово «военный». Последнее, как подчеркивалось в официальной печати, должно было придать участию в подписке смысл «патриотического шага», «исполнения долга перед Родиной»[142].

С целью популяризации займа массовыми тиражами были выпущены афиша «Что нужно знать о военном займе 1915 г.», агитационная брошюра «Военный заем 1915 г.», а также отпечатан специальный плакат. Он содержал выразительное, подчиненное единой политической идее изображение молодого рабочего, вытачивающего на станке снаряды, и призыв: «Патриотично и выгодно! Покупайте военный 5 */₂ % заем». Исключительно важное значение в деле «демократизации» займа придавало Министерство финансов участию 3 тыс. учреждений мелкого кредита, впервые привлекаемых к подписке.

Несмотря на рост объема публичной подписки, достигшей 340 млн руб., правительству так и не удалось привлечь к ней широкие слои населения и, главное, крестьянство. По признанию самого П.Л. Барка, удалось реально разместить лишь около 800 млн руб., так как к окончанию подписной кампании у коммерческих банков, входивших в синдикат и взявших на себя 600 млн руб., оставалось на руках более 200 миллионов. В дальнейшем вся эта сумма была отчасти отдана банкам по более низкому курсу, отчасти списана на счета государственных кредитно-финансовых учреждений.

Таким образом, большая часть облигаций четвертого военного займа, как, впрочем, и всех остальных, оказалась сосредоточенной в руках крупной буржуазии. Участие ее капиталов по-прежнему оставалось решающим условием успеха внутренних кредитных операций царского правительства.

1916 г. был ознаменован выпуском в феврале и октябре очередных двух военных займов на 2 и 3 млрд руб. соответственно. Официально подписка на пятый военный заем начиналась 15 марта и должна была закончиться 22 апреля. На деле же из-за огромного размера реализуемой суммы и недостаточной подписной активности кампания продолжалась вплоть до середины июня. Аналогичная картина наблюдалась и при проведении следующего займа. Открытая 1 ноября сроком на два месяца, подписка фактически продлилась вплоть до Февральской революции. Задолго до опубликования указа Николая II о выпуске пятого военного займа, получившего несколько позже полуофициальное название «Заем Победы», Министерство финансов развернуло массированную пропагандистскую кампанию в печати. По примеру союзников к популяризации займов был привлечен и кинематограф. В марте 1916 г. фирмой «Русская лента В.С. Глаголин и К°» по заказу Министерства финансов были отсняты две «кинематографические пьесы» пропагандистского характера – «Заветная кубышка» и «Все для войны». Рекомендуя губернаторам и градоначальникам лично содействовать организации широкого показа этих кинолент, директор Департамента полиции генерал-майор Е.К. Климович сообщал, что ввиду «исключительных целей» Синод дал разрешение на их «повсеместное демонстрирование» даже в последнюю неделю великого поста. Позже, к концу года, число подобных кинолент существенно возросло, причем их создание было налажено даже на периферии[143].

Пропаганда займов 1916 г. велась также с помощью воззваний и обращений, авторами которых были видные политики, общественные деятели, военачальники, руководители различных ведомств и учреждений, губернаторы и т. д. В конце февраля с воззванием, обращенным к многонациональному населению Кавказа, выступил наместник, великий князь Николай Николаевич. По сообщениям прессы, отпечатанное на русском и «туземных языках», это воззвание якобы немало способствовало успеху подписки на Кавказе. Почти сразу после вступления в конце марта 1916 г. в должность командующего Юго-Западным фронтом с пространным обращением на эту же тему выступил А.А. Брусилов. Широкое распространение в тылу и на фронте имело и обращение к «русским людям» начальника штаба Верховного главнокомандующего М.В. Алексеева. По рекомендации Министерства внутренних дел накануне выпуска шестого займа со специальным воззванием к мусульманскому населению обратилось руководство магометанского духовенства. С соответствующим обращением выступил и лидер ламаистов Доше Доржиев.

Важное значение в ходе пропаганды займов придавалось плакатам. По данным отчета Государственного банка, в 1916 г. было выпущено более двух миллионов красочных плакатов и свыше 10 млн экземпляров популярных брошюр, в том числе на «местных языках» империи. Кроме того, по сюжетам плакатов в конце года Главное управление почт и телеграфов отпечатало 1 млн почтовых карточек и значительное количество марок-виньеток.

Немало усилий прилагалось для привлечения к подписке на займы крестьянских масс. «С прекращением продажи питей, с выгодной реализацией урожаев последних лет и вообще с притоком в деревню крупных сумм по реквизициям, по военным поставкам и по выдаче пайков, можно с уверенностью сказать, – подчеркивалось в одном из подписанных П.Л. Барком циркуляров, – что сумма сбережений, а вместе с тем и непроизводительно лежащих бумажных денежных знаков, возросла в сельской России до очень крупных размеров, исчисляемых не десятками, не сотнями миллионов, а миллиардами рублей»[144].

С января 1916 г. Министерство финансов привлекало к проведению пропагандистских акций сельских учителей, обещая им «особое вознаграждение». То же делал и Синод. Согласно его предписанию, духовенству, особенно сельскому, а также учителям церковно-приходских школ ставилось в обязанность «всемерно способствовать ознакомлению народа с целями, важностью и выгодностью» подписки на военные займы. Вести пропаганду среди жителей деревни должны были и земские начальники, служащие казенных палат, уездных раскладочных присутствий, почтово-телеграфного ведомства. Наибольшую активность проявляло Управление по делам мелкого кредита и подведомственные ему структуры на местах. Объяснялось это тем, что по распоряжению министра финансов на них была возложена основная работа по популяризации займов и проведению подписки в сельской местности.

Именно при губернских (областных) комитетах по делам мелкого кредита, подчинявшихся непосредственно губернаторам (начальникам областей), в сентябре – октябре 1916 г. во многих регионах империи (Киев, Ростов, Симферополь, Рязань, Тамбов, Воронеж, Саратов, Самара, Казань, Вятка, Красноярск, Иркутск, Чита и т. д.), согласно указаниям министра внутренних дел А.А. Хвостова и его преемника А.Д. Протопопова, были образованы специальные Совещания (особые заседания), занимавшиеся объединением усилий государственных учреждений, должностных лиц и «местных деятелей» по популяризации и размещению военного займа. Совещания должны были придать этой совместной деятельности «надлежащее направление». «Особенно важно» было, как подчеркивалось в одном из министерских циркуляров, «привлечение к подписке на предстоящий заем сельского населения». В целях «демократизации» подписки Управление по делам мелкого кредита в последние месяцы 1916 г. выпустило для бесплатной раздачи сборник под названием «В годину Великой войны. Календарь на 1917 г.». Изданный миллионным тиражом, он был адресован «широким слоям населения, преимущественно сельского».

И все же в масштабе всей страны пропаганде военных займов в 1916 г. среди крестьянства так и не удалось придать широкий и систематический характер. Более того, в ряде губерний, особенно удаленных от центра, она почти не проводилась. Несмотря на содержавшиеся в правительственных циркулярах предложения и рекомендации, которые осенью 1916 г. принимали тон категоричных требований, должностные лица на местах зачастую их просто игнорировали. Как писал после февраля 1917 г. министр финансов Временного правительства первого состава М.И. Терещенко, «успешность пропаганды займа в провинции зависела в значительной степени от отношения к этому вопросу губернаторов, причем, как показал опыт, многими из них не было проявлено достаточного интереса к делу популяризации военных займов»[145].

Драматизм ситуации заключался еще и в том, что с началом войны Россия крайне остро нуждалась в иностранных займах как таком источнике доходов, который, по сравнению с остальными их источниками, мог быть получен быстрее всего, причем не у Франции, традиционного кредитора царского правительства, а у Англии, чей кредит находился на более прочной основе, поскольку она, в отличие от союзников, сохранила золотое обращение. В то же время к началу 1915 г. золотые запасы Франции, России и Англии равнялись, по нисходящей, 168, 150 и 90 млн фунтов стерлингов соотвественно, а потому в связи с необходимостью поддержания британского кредита неизбежно вставал вопрос о пополнении золотого запаса Английского банка за счет его должников.

К 1914 г. Российская империя накопила свыше 1 533 тонн золотого запаса, из которых треть находилась в обращении монетами у населения. Уже в июле 1914 г. посол России в Англии граф А.К. Бенкендорф и агент Министерства торговли и промышленности в Лондоне М.В. Рутковский выступили за высылку русского золота в целях получения первого займа, получив поддержку министра иностранных дел С.Д.Сазонова и военного министра В.А. Сухомлинова. Через А.К. Бенкендорфа английское правительство предложило гарантировать размещение в Англии краткосрочных обязательств Государственного казначейства в сумме, не превышающей 15 млн фунтов стерлингов, при условии доставки в Лондон золота, которое служило бы гарантией исправности платежей, в количестве 50 % учетных обязательств. Одновременно английское правительство желало, чтобы половина суммы займа была бы предназначена для урегулирования в Англии обязательств российской торговли и промышленности по прежним и новым закупкам. П.Л. Барк признал предложение англичан совершенно неприемлемым, тем более что по этому предложению реальный кредит составил бы не 15, а 7,5 млн фунтов стерлингов, и настаивал на улучшении условий займа.

Согласно новому предложению Лондона, сумма учитываемых обязательств равнялась бы 12 млн фунтов стерлингов при условии доставления золота на 8 млн, причем последнее осталось бы в распоряжении русского правительства для производства необходимых ему закупок, и оно располагало бы в Англии суммой не в 7,5, а в 20 млн. Кроме того, британское правительство согласилось уменьшить отчисления на нужды промышленности и торговли до 40 %, реализовать обязательства из того же процента, что и для себя самого, и без комиссии и куртажа (куртаж – вознаграждение, получаемое биржевым брокером, маклером за посредничество в биржевых сделках) для посредника – банкирской конторы «Братья Бэринг и Кº», а также, в случае необходимости, произвести дополнительные краткосрочные кредитные операции на тех же основаниях.

Несмотря на то что П.Л. Барк являлся сторонником сохранения золота в России, под давлением Министерства иностранных дел, а главное – Военного ведомства и, косвенно, Ставки Верховного главнокомандующего, он был вынужден 27 сентября 1914 г. распорядиться о высылке в Англию через Архангельск золота на 8 млн фунтов стерлингов в монетах и слитках. Первое англо-русское финансовое соглашение подписали 17 октября 1914 г. в Лондоне А.К. Бенкендорф и лорд Д. Ревельсток, директор банкирской конторы «Братья Бэринг и Кº». В конце декабря 1914 г. (начале января 1915 г.) английское правительство предоставило России кредит в 20 млн. На время первоначальный валютный голод был утолен, и П.Л. Барк 1 января 1915 г. получил заслуженную награду – чин тайного советника.

Предстояло, однако, бороться за более выгодные условия внешних займов, и полем битвы стала первая финансовая конференция министров финансов трех союзных держав – Великобритании, России и Франции – Д. Ллойд Джорджа, П.Л. Барка и Л. Рибо, которая происходила в Париже 20–23 января (2–5 февраля) 1915 г. В начале конференции П.Л. Барк 20 января встретился с президентом Франции Р. Пуанкаре, который описал его так: «Это толстый, улыбающийся человек, еще молодой, очень хорошо говорящий по-французски и, видимо, большой специалист в области финансов. Я спрашиваю его, как обстоит дело с ружьями и снаряжением. Он ничего об этом не знает. Русский военный министр ни разу не сообщал своим коллегам детали относительно состояния вооружения, характер которых мог бы внушить им беспокойство. Ни разу он не говорил им, что великий князь Николай Николаевич и генеральный штаб обращались к нам с настоятельными и спешными просьбами о посылке оружия. Барк имеет лишь поручение просить у англичан и у нас финансовой помощи. Я напоминаю ему, что ни текст союзного договора, ни дух его не позволяли нам предвидеть, что Россия в один прекрасный день обратится к нам с просьбой поставить наш кредит на место ее кредита или же будет заклинать нас предоставить в ее распоряжение наш военный материал. Мы хотели сделать все, что в нашей власти. Но надо, чтобы нам дали сведения о состоянии русского снаряжения и производства, сведения, которых мы тщетно требовали. Вполне соглашаясь с правильностью моих замечаний, Барк ограничился тем, что обещал довести их до сведения царского правительства»[146].

Хотя переговоры велись между главными союзниками по Антанте, они осложнялись казавшимися непримиримыми позициями английского канцлера казначейства и французского министра финансов: Д. Ллойд Джордж обусловил довольно жестко предоставление Англией займов России и Франции высылкой ими в Английский банк золота, против чего решительно выступил А. Рибо. Помощник агента Министерства финансов во Франции П.Н. Апостол не видел, и вполне резонно, никаких оснований ставить под вопрос справедливость требования, чтобы Россия доставляла свое золото для операций, предпринятых британским правительством на американском рынке в интересах союзников, включая Россию. В позиции Д. Ллойда Джорджа была железная логика, выраженная позднее, в 1916 г., в Палате общин Д. Брайсом, который заявил: «Франция и Россия имеют по 200 млн фунтов золота. Зачем оно им? Они говорят: для поддержания своего кредита после войны, но в настоящее время их кредит поддерживается не ими самими, а нами, потому что платим мы. Почему же им не дать нам часть этого золота в беде? Я нахожу чудовищным такое положение, когда мы финансируем страны, две из которых накопляют золото, не оказывая нам никакой помощи при нашей крайней нужде в золоте. Я хочу, чтобы канцлер казначейства внушил этим странам необходимость сделать это»[147].

В данной ситуации П.Л. Барк предложил поистине соломоново решение – надо согласиться с необходимостью высылки золота в Англию, но в виде не оплаты займов, а временной ссуды, возвращаемой по окончании войны, оговорив это в договоре между тремя странами. В начале 1915 г., как и на двух последующих финансовых конференциях, П.Л. Барк, отмечал П.Н. Апостол, упорно отстаивал ту точку зрения, чтобы Россия оказывала Английскому банку поддержку золотом «на следующих двух условиях: во-первых, она должна носить характер займа, подлежащего возвращению в определенный срок; во-вторых, она должна быть совершенно независима от кредитов, которые Англия предоставит России, другими словами, эти кредиты не должны определяться суммами золота, данного Россией». П.Л. Барку удалось добиться уступок и от А. Рибо, т. е. его согласия на выдачу России максимальной суммы займа в 625 млн франков.

Комментируя это обстоятельство и подразумевая провозглашенную конференцией, по инициативе канцлера казначейства, финансовую и экономическую солидарность союзников, Р. Пуанкаре рассерженно записал 21 января 1915 г.: «Рибо докладывает мне о беседе по финансовым вопросам, которую он вел с Барком и Ллойд Джорджем… Канцлер казначейства не желает и слышать о коллективном займе в пользу трех союзных наций. Зато он желает, чтобы металлическая наличность Французского банка могла быть предоставляема к услугам Англии в случае сокращения золотого запаса Английского банка. Рибо совершенно правильно выступил решительным противником этой комбинации, которая могла обесценить нашу валюту. Самое большее, он соглашался на то, что в случае непосредственной опасности мы ссужаем Англии определенную сумму, например сто пятьдесят миллионов. Взамен этого он требовал, чтобы Англия открыла свой рынок для наших фондов и, во всяком случае, не запрещала своим банкам принимать наши боны национальной обороны. Кроме того, Рибо высказался в том смысле, что Антанта должна сообща выпустить или, по крайней мере, гарантировать займы, необходимые Бельгии, Сербии, Греции, Румынии. По этим последним пунктам еще ничего не решено. Однако установлены некоторые положения и приняты некоторые меры. По инициативе Ллойд Джорджа конференция провозгласила финансовую и экономическую солидарность союзников. В силу этого и в ожидании того, что обстоятельства позволят России разместить свои займы на рынках Франции и Англии, каждое из обоих правительств, английское и французское, выдают русскому правительству ссуды размером до двадцати пяти миллионов фунтов стерлингов. Таким образом, первый кредит, открытый в 1915 г. Францией для России, был установлен в максимальную сумму – в шестьсот двадцать пять миллионов франков. Та солидарность, которую придумал Ллойд Джордж, обращается пока только против нас»[148].

В развитие финансового соглашения от 23 января 1915 г. П.Л. Барк адресовал А. Рибо два письма (ноты) – от 24 января и 31 января. Письма зафиксировали условия получения Россией французской части займа, оказавшиеся весьма выгодными для нее. После окончания парижской конференции П.Л. Барк находился два дня в Лондоне, где 27 января 1915 г. подписал контракт с банкирским домом «Братья Бэринг». По этому контракту Россия получила еще 20 млн фунтов стерлингов. Займы, полученные царским правительством во второй половине 1914 г. – первой половине 1915 г. от Англии и Франции, составляли 120 млн фунтов стерлингов и 625 млн франков. Огромные заслуги П.Л. Барка в области финансового обеспечения ведения войны были бесспорны и для Николая II, который 22 марта 1915 г. наградил его орденом Святой Анны I степени.

Причем никакого золота в дальнейшем за них высылать не пришлось. Но заслуга в этом была не П.Л. Барка, а министра торговли и промышленности в 1915–1917 гг. В.Н. Шаховского, который впоследствии вспоминал, как союзники России начали требовать вывоза российского золота за границу: «С объявлением войны Государственный банк естественно приостановил золотое обращение. Последовавшие громадные расходы на войну и снаряжение потребовали сильнейшего напряжения государственных средств. Для производства этих расходов правительству пришлось неоднократно увеличивать эмиссионное право Государственного банка, что, естественно, вызывало падение покупной способности рубля, так как он все менее и менее имел обеспечение золотым запасом. В конце июля 1915 г. в секретной части заседания Совета министров на Елагином острове, летней резиденции председателя, министр финансов П.Л. Барк сделал Совету министров сообщение о полученной им от агента Министерства торговли и промышленности в Лондоне секретной телеграмме… Он сообщал, что министры финансов Англии и Франции решили сделать заем в Америке с привлечением к нему в равной доле и России, причем Россия должна, для гарантии платежей, перевести в Англию 250 млн золотых руб. Рутковский просил телеграммой ответа Барка о согласии русского правительства на предложенную комбинацию. Барк уже заготовил и прочитал проект своего ответа с принципиальным согласием… При этом Барк просил Совет министров одобрить его ответ. Как ни странно, но члены Совета отнеслись к этому делу крайне равнодушно и были готовы одобрить. Тогда я выступил решительно против этого предложения… Мне горячо возражали Барк и Сазонов… П.Л. Горемыкин приступил к голосованию. Напротив меня сидел А.В. Кривошеин, который очень хорошо понял серьезность моих доводов, но поддерживал всегда Барка, он и на этот раз не пожелал идти против него. Присоединиться прямо к мнению Барка было неловко: слишком мои доводы были ясны. Он вышел из этого положения тем, что заявил: „Я не финансист, я, право, в этих вопросах не разбираюсь“. Когда баллотировка оказалась небольшим числом голосов в пользу предложения Барка о посылке согласительной телеграммы, то я решил употребить последний довод, который произвел эффект разорвавшейся бомбы. Я заявил следующее: „Прошу Совет министров иметь в виду, что я в сегодняшнем постановлении не участвую, а кроме того, что на такого рода меру Совет может еще пойти только три раза“. Фраза эта не сразу была понята, но когда я разъяснил, что предполагаемое к высылке золото составляет почти 1/4 часть нашего золотого запаса, то старик Горемыкин понял первый серьезность только что вынесенного постановления и предложил сам Совету: „А правда, господа, не подождать ли поездки Петра Львовича заграницу?“. Возражений не последовало, и, таким образом, этот первый порыв союзников начать транспортировку нашего золота в свои кладовые был отпарирован». Впрочем, они скоро его возобновили с успехом для них»[149].

19 августа 1915 г. состоялось новое заседание Совета министров, где также рассматривался и вопрос внешних займов. После одобрения представленного А.В. Кривошеиным проекта высочайшего обращения при открытии особого совещания по обороне весь конец заседания был посвящен беседе о требовании союзников отправить в Америку русское золото для обеспечения платежей по заказам и для кредитных операций. Беседа эта в значительной степени носила технический характер. Но отдельные выступления касались общего вопроса об отношениях к нам со стороны союзников.

По свидетельству помощника управляющего делами Совета министров А.Н. Яхонтова, первым слово взял государственный контролер П.А. Харитонов: «Значит, с ножом к горлу прижимают нас добрые союзники – или золото давай, или ни гроша не получишь. Дай бог им здоровья, но так приличные люди не поступают». Ему ответил главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин: «Надо откровенно сознаться, что в отношении финансовом союзники к нам некорректны. Это мнение становится все более распространенным, особенно с той поры, как Государственной думе правительством были конфиденциально сообщены разъяснения по этому вопросу. Даже сам Шингарев не одобряет поведение Лондона и Парижа. Они восхищаются нашими подвигами для спасения союзных фронтов ценою наших собственных поражений, а в деньгах прижимают не хуже любого ростовщика. Миллионы жертв, которые несет Россия, отвлекая на себя немецкие удары, которые могли бы оказаться фатальными для союзников, заслуживают с их стороны более благожелательного отношения в смысле облегчения финансовых тягот. Неужели нельзя воздействовать на них дипломатическим путем». П.Л. Барк сказал что-то невнятное: «Трудно добиться от них реальных результатов, тем более, что сейчас вопрос идет о платежах в Америке, а не у союзников, которые сами вывозят для этого золото». А.В. Кривошеин ответил ему: «Хорошо, не буду спорить в данном случае, раз дело касается Америки, в войне не участвующей и пользующейся удобною обстановкою нажиться на несчастии Европы. Но ведь этой операцией не исчерпывается вопрос о деньгах на продолжение войны. Пусть господа союзники заранее подумают и позаботятся об оказании финансовой нам поддержки, раз они переносят на нас все бремя военных невзгод, а сами ведут себя на фронте за наш счет чрезмерно благоразумно»[150].

Министр иностранных дел С.Д. Сазонов посочувствовал союзникам: «Ну и мы тоже благоразумно отступаем, когда наши неисчерпаемые резервы допускают риск сражения, даже не одного, а нескольких. У французов же все в окопах, резервов у них нет, и риск для них равносилен гибели». Министр торговли В.Н. Шаховской поставил вопрос прямо: «Насколько могу судить, мы, говоря просто, находимся под ультиматумом наших союзников». П.Л. Барку пришлось признать: «Если хотите применить это слово, то я отвечу – да. Если мы откажемся вывезти золото, то мы ни гроша не получим в Америке и с нас за каждое ружье американцы будут требовать платы золотом». А.В. Кривошеин поддержал П.Л. Барка: «Раз вопрос зашел так далеко, то приходится подчиниться, но я сказал бы – в последний раз. Впредь надо твердо заявить союзникам: вы богаты золотом и бедны людьми, а мы бедны золотом и богаты людьми; если вы хотите пользоваться нашею силою, то дайте нам пользоваться вашею, иначе не будет соблюдено равновесие. Не следует забывать, что Отечественная война и вообще вся борьба с Наполеоном велась в значительной степени на английские деньги. Графу Бенкендорфу следовало бы напомнить об этом в Лондоне». П.А. Харитонов косвенно также подхватил мысль министра финансов: «Конечно, и нам нужно поприжать хорошенько союзников. Должен только по чувству справедливости отметить, что едва ли возможно отрицать заслуги Англии в отношении к нам – без ее флота Петроград давно бы не существовал»[151].

Председатель Совета министров П.Л. Горемыкин высказался примирительно-обтекаемо: «Лучше не затрагивать щекотливый вопрос об отношениях с союзниками. Практически это нас ни к чему не приведет. Надо окончательно выяснить, насколько вывоз золота неизбежен и насколько этот вывоз отразится на нашем рубле». В.Н. Шаховской парировал: «Я считаю вывоз золота недопустимым, ибо это должно самым тяжелым образом отразиться на нашем денежном обращении». П.Л. Барк возразил: «Стоимость рубля находится в зависимости не от обеспечивающего его золота, а от перегруженности страны бумажными знаками и, больше всего, от удачливости военных действий. Охрана золотого запаса при запрете свободного размена – фетишизм. Нельзя ради отвлеченного принципа тормозить покупку шрапнелей и ружей. Если Совет министров откажет в согласии на вывоз золота, то я слагаю с себя ответственность за платежи в сентябре. Предвижу неизбежность катастрофы». П.А. Харитонов опять поддержал П.Л. Барка: «Несостоятельность России по американским платежам повлечет за собою такое падение курса, что рубль наш и 10 коп. не будет стоить. Как ни печально, но в данном вопросе приходится идти в хвосте у англичан и французов». А.В. Кривошеин вдруг обеспокоился реакцией общества на вывоз золотого запаса России за границу: «Я думаю, что вопрос этот полезно провести через Комитет финансов при участии финансовых и общественных деятелей. Надо застраховаться таким путем против законодательных учреждений, которые могут поднять скандал и встревожить общественное мнение. Опасен скандал и с точки зрения наших отношений с союзниками». П.А. Харитонов тоже высказался по этому вопросу: «В число сведущих лиц попадет, несомненно, и Шингарев с его, по меньшей мере, своеобразною оценкою финансово-экономических вопросов». А.В. Кривошеин посетовал: «Приходится мириться и с присутствием Шингарева. Человечество требует, прежде всего, не знаний, а вывески»[152]. Складывалось впечатление, что их пугал не сам факт вывоза российского золота за рубеж, а негативная реакция на это событие внутри страны.

В сентябре 1915 г. П.Л. Барк вел переговоры уже не с Д. Ллойд Джорджем, с его преемником на посту канцлера казначейства Р. Мак-Кенной, оказавшимся менее сговорчивым, тем более что в центре дискуссии снова находился вопрос о золоте. На этот раз его актуальность объяснялась Булонским финансовым соглашением, заключенным А. Рибо и Р. Мак-Кенной 9 августа 1915 г., согласно которому для обеспечения запланированного Лондоном займа в США в 120 млн фунтов стерлингов союзники должны были предоставить Англии, для последующей высылки в Америку, золота на 40 млн каждый. П.Л. Барк добился получения займа в 300 млн и согласия Р. Мак-Кенны на высылку золота не сразу и полностью, а в рассрочку и по частям. Подписанное ими 17 сентября 1915 г. англо-русское финансовое соглашение свидетельствовало о переходе роли главного кредитора России от Франции к Англии. В результате золото высылалось через Владивосток в канадский Ванкувер, по распоряжениям П.Л. Барка от 25 ноября 1915 г. (10 млн фунтов стерлингов), 19 мая (10 млн) и 7 декабря (20 млн) 1916 г., т. е. по окончании действия соглашения 17 сентября 1915 г.

Общение П.Л. Барка с А. Рибо осложняло только одно обстоятельство – стремление последнего к обеспечению займов, даваемых России Францией, если не золотом, то зерном и спиртом. Согласно русско-французскому финансовому соглашению, подписанному П.Л. Барком и А. Рибо 21 сентября 1915 г., Франция приняла на себя обязательство продолжать, как и ранее, давать России ежемесячные беспроцентные авансы по 125 млн франков. Французы, однако, не получили ни хлеба, ни спирта. Всего по сентябрьским финансовым соглашениям 1915 г. Россия получила 300 млн фунтов стерлингов в Англии и 1 500 млн франков во Франции.

Помочь П.Л. Барку пыталась Русская заграничная парламентская делегация, находившаяся в Англии с 22 апреля по 7 мая 1916 г. После отъезда делегации ее член А.И. Шингарев 14 мая 1916 г. имел беседу с Р. Мак-Кенной, которому сказал: «Разрешите мне мой недоуменный вопрос, почему вы так настойчиво и так упорно и в соглашениях и дальше просите высылки нашего золота?». В ответ канцлер казначейства заявил: «Золото мы требуем потому, что от нас его требуют. Каждую неделю я должен вывозить от 2–3 млн фунтов золота в Оттаву и Канадский банк для расчетов с Северо-Американскими Штатами… Как мы ни богаты, но тем не менее это продолжается второй год, и вы сами понимаете, что наши ресурсы весьма ограниченны. Если мы не будем получать поддержки с вашей стороны, со стороны Франции и Италии, то что же получится? В настоящее время все союзные державы имеют нашу помощь. Франция у нас берет деньги, вы берете у нас деньги. Италия берет деньги, Бельгия и Сербия берут деньги. В конце концов, мы ведь одни, что же вы хотите, чтобы мы прекратили платежи золотом в Америке? Ведь тогда не только мы, но и все вы начнете страдать. Получится общее финансовое расстройство, и ответственности за это я брать на себя не могу». Сообщив далее, что он «скупил все бумаги американские, какие есть в Америке», Р. Мак-Кенна заявил: «Я плачу постоянно этими бумагами. Если бы я не платил этими бумагами, мы бы давно все наше золото отдали, но я все время покупаю процентные бумаги американские железнодорожные, промышленных предприятий, банков, которые обращаются в Англии, и этими бумагами оплачиваю наши долги в Америке. Но их становится на рынке все меньше и меньше. Как ни богаты мы этими бумагами, но за два года войны мы значительную часть вычерпали. Наконец, мы обложили специально американские бумаги, с тем чтобы их было выгоднее нам отдавать. Мы покупаем их по высокой цене, но бывает время, когда я не могу купить на рынке бумаг: их нет, тогда нужно везти золото, и так как приток золота в данный момент очень слаб, так как все страны, которые нам его платят, до известной степени задерживают или не присылают его вовсе, тогда наступает острая необходимость оплаты золотом. На этот случай я держу обязательство ваше, французское, итальянское, чтоб иметь это золото для расплаты. Но вы еще не заплатили и половины, мы не получили по соглашению с вами и половины того, что вы обязаны дать»[153]. Действительно, из 40 млн фунтов стерлингов золотом, которые по англо-русскому соглашению 17 сентября 1915 г. Россия обязалась передать Англии, к 14 мая 1916 г., когда происходила беседа между А.И. Шингаревым и Р. Мак-Кенной, в Канаду были переправлены лишь 10 млн.

В июле 1916 г. состоялась Лондонская конференция четырех министров финансов главных стран Антанты: Англии – Р. Мак-Кенны, Италии – П. Каркано, России – П.Л. Барка и Франции – А. Рибо. Официальное открытие конференции последовало 1 июля в столице Великобритании. П.Л. Барк приехал в Лондон 13 июня 1916 г., на следующий день к нему присоединились начальник Главного управления Генерального штаба генерал М.А. Беляев и председатель Комиссии по распределению валюты генерал А.А. Михельсон. В Лондоне П.Л. Барк провел предварительные переговоры с Р. Мак-Кенной и Д. Ллойд Джорджем, являвшимся теперь министром снабжения армии, а затем – военным министром. Передавая свои впечатления от общения с ними, П.Л. Барк говорил на заседании Совета министров 26 июля 1916 г.: «Два течения в Англии: одно во главе с Ллойд Джорджем – за всемерную поддержку России, ибо признает особое значение нашей армии в войне и заинтересовано в обеспеченности наступления. Другое – Мак-Кенна – на словах готов все дать, но при обращении к делу ставит массу препон»[154].

Поскольку первоначально проведение конференции было запланировано в Париже, П.Л. Барк и генералы 16 июня переехали в столицу Франции. Между тем на заседании 17 июня 1916 г. Государственная дума приняла формулу перехода к очередным делам, в которой неприкосновенный золотой запас Государственного банка «в монете, слитках и ассигновках» определялся в 1 400 млн руб., причем эта сумма не подлежала бы вывозу за пределы Российской империи. Замещавший П.Л. Барка товарищ министра финансов А.И. Николаенко на том же заседании заявил о согласии правительства с пожеланиями Думы.

П.Л. Барк, имея в виду погашение обязательств коммерческих банков и торгово-промышленных фирм Российской империи, поднял вопрос об увеличении ежемесячного французского кредита со 125 до 150 млн франков. А. Рибо сообщил, что французское правительство готово пойти на увеличение кредита, но с тем чтобы половина всей задолженности России, которая окажется ко времени заключения мира, подлежала оплате русскими товарами (хлебом, лесом, спиртом), заготовленными заранее. «Я, – сообщил П.Л. Барк на заседании Совета министров 12 августа 1916 г.,-признал это неприемлемым – до сих пор по долгам была достаточна подпись императорского правительства, а эти товары – дополнительная гарантия. К тому же товары равны золоту, при вывозе возобновившемся, и нельзя их связывать особым назначением, без получения контрвалюты. В итоге Франция отказалась от открытия кредита на нужды торговли и промышленности и частной задолженности»[155].

Конференция закончилась подписанием краткого протокола, содержавшего постановление об образовании в Лондоне особой комиссии из представителей четырех союзных держав для взаимного осведомления о наиболее крупных заказах и покупках в США и прочих нейтральных странах. По окончании конференции 12 и 13 июля происходили переговоры П.Л. Барка и Р. Мак-Кенны при участии М.А. Беляева и А.А. Михельсона. Переговоры с канцлером казначейства грозили закончиться провалом, поскольку его требование об обеспечении русским золотом нового полугодового займа в 150 млн фунтов стерлингов натолкнулось на жесткое сопротивление со стороны П.Л. Барка, ссылавшегося, помимо прочего, и на формулу перехода, принятую Думой 17 июня 1916 г. «Требование высылки золота из России в 40 млн фунтов стерлингов, передавал А.Н. Яхонтов сообщение П.Л. Барка, сделанное им на заседании Совета министров 26 июля 1916 г., непреклонное требование англичан. Министр финансов Барк считает это недопустимым явлением. Если же согласиться, то в виде ссуды и одновременно с французами для поддержки Банка Англии, а не в качестве условия выдачи кредита нам, ибо последние нужны для достижения общей задачи – победы над врагом. В общем, министр финансов Барк согласился выслать 20 млн фунтов стерлингов, если: 1) будет действительная опасность Английскому банку (понижение его золотой наличности ниже 70 млн, 2) в виде ссуды в обмен на обязательства Лондонского казначейства и с процентами. Кроме того – тяжелая артиллерия должна поставляться Англией вне общего кредита»[156]. П.Л. Барк решил пойти ва-банк и покинул Лондон, так и не подписав нового соглашения с англичанами, причем его демарш являлся не эмоциональным срывом или блефом, а хладнокровно рассчитанным обходным маневром.

П.Л. Барк понимал, что Англия заинтересована в победах русской армии не менее, чем Россия, а победы эти были возможны только после получения очередного английского займа. Хотя в отсутствие П.Л. Барка Б.В. Штюрмер запланировал заменить его своим ставленником – бывшим выборным членом Государственного совета В.Н. Охотниковым, результаты июньско-июльских переговоров оказались таковы, что позиция «непотопляемого Барка» стала «сильной, как никогда». По возвращении в Петроград на заседании Совета министров 26 июля 1916 г. он доложил об итогах заграничных переговоров, и правительство пришло к выводу, что требование Р. Мак-Кенны «неприемлемо». На следующий день вопрос о золоте обсуждался в соединенном присутствии Совета министров и Комитета финансов, и последний также поддержал П.Л. Барка. Наконец, он получил «высочайшую» поддержку – со стороны Николая II, который 6 августа написал на всеподданнейшем докладе П.Л. Барка «О переговорах министра финансов в Париже и Лондоне в июне и июле 1916 г.»: «Благодарю министра финансов за проявленные знание дела и стойкость».

Проявленная П.Л. Барком стойкость принесла свои плоды – не прошло и трех месяцев после возвращения П.Л. Барка в Петроград, как 14 октября 1916 г. в Лондоне А.К. Бенкендорф и министр иностранных дел Англии Э. Грей подписали новое англо-русское финансовое соглашение в дополнение к соглашению 30 сентября 1915 г. Ежемесячные английские кредиты в 25 млн фунтов были предоставлены на новый срок в 6 месяцев (с 1 октября 1916 г. по 1 апреля 1917 г.). Со своей стороны, русское правительство обязалось отправить 20 млн фунтов стерлингов золотом, но только в случае, если золотой запас Английского банка падет ниже 85 млн, хотя П.Л. Барк настаивал на пределе в 70 млн.

И.И. Колышко считал, что П.Л. Барк фактически поставил российские финансы под контроль Англии: «На шведских поставках я должен был заработать более миллиона крон. Но случилось то, чего уж я никак не мог предвидеть: у России не оказалось на расплату денег. В ту пору Россия сделала заем у Англии, – наша, мол, кровь, ваши деньги. Но этот шейлоковский торг (Шейлок – вымышленный персонаж пьесы Уильяма Шекспира «Венецианский купец» (около 1600 г.), Шейлок, венецианский еврейский ростовщик, является главным антагонистом пьесы, его поражение и обращение в христианство составляют кульминацию истории. – Прим. автора) англичан не удовлетворил. Кроме крови, они потребовали еще залог. Через Стокгольм проезжал мой тогдашний шеф и прежний коллега, – министр финансов Барк. При свидании со мной он жаловался: „Вот до чего дошло: наши союзники нам не верят. Министр финансов везет с собой в Лондон русское золото…“. Но факт займа под залог нашего золота неискореним. Тогда это меня только покоробило. Но вскоре и по карману ударило. Дело в том, что англичане не ограничились залогом, они потребовали, чтобы занятые деньги остались у них и чтобы за наши заграничные заказы расплачивался Лондон. Барк и на это согласился. И в один прекрасный день для деловых людей исчезла Россия и на месте ее оказалась Англия. А в Англии была черная доска. И на ней вписаны были страны, неугодные Англии. На первом среди них месте была Швеция. За ней шли Испания, Голландия. Всем русским заграничным заказам был сделан учет, и они были распределены по степени английских симпатий и антипатий. Получилось следующее. Мои первые две партии стали для Путилова проскочили. Третья партия для Сормова была погружена на пароход и мне представили коносаменты. Платите! Телеграфирую. Ответ: „Платежи производит Лондон. Снеситесь!“. Сношусь. Лондон молчит. Посылаю туда нарочного. Привозит ответ: „Заказы в Швеции стоят на последнем месте. Англичанам дела нет до контрактов. Надо было заказывать в других странах“. Контракт был порван. Мою сталь купили втридорога французы. Если бы я был более деловит и не так занят пирами, я бы сделал то, что на моем месте сделал бы всякий: заложил бы мою сталь в банк и уплатил заводу (цена на сталь тогда уже утроилась). Примеров моей неделовитости я бы мог привести немало. Ни один миллион в ту пору проплыл мимо моего носа – проплыли и „немецкие миллионы“»[157].

Происходило это потому, что страны Антанты сомневались друг в друге: «Как это ни странно, но между союзниками в Великую войну доверия не было. В своей книге о союзниках шведский социалист Стефане между прочим пишет: „Один из видных английских политических деятелей (фамилия названа) сказал мне: „Дайте лишь окончить эту войну, и мы посадим Россию на ее место – место дикаря”…“. Стефане может немного и преувеличивать, но, в общем, он был прав. Самым ярким свидетельством недоверия Англии к России был тот унизительный для России факт, что, дав России заем для военных надобностей, Англия не только потребовала от России эквивалентного количества золота (которое отвез в Лондон лично русский министр финансов Барк), но и не выдало союзнику этого займа на руки, производя по своему усмотрению уплаты за счет России по русским заказам. Такого отношения, вероятно, не вынесла бы Австрия со стороны Германии. Об отношении к России союзников свидетельствует поведение Ллойд Джорджа и Клемансо на Версальском конгрессе. В годы Великой войны у союзников России было учреждение, напоминающее теперешнее ГПУ у большевиков. За поведением русского посольства в Стокгольме зорко следили из Копенгагена; а за Копенгагеном – из Стокгольма. Боязнь сепаратного мира России с Германией не оставляла Англию и Францию. Может быть, это и помешало усилиям Германии и Швеции, направленным к этой цели»[158].

21 октября 1916 г. министр финансов П.Л. Барк подал Николаю II всеподданнейший доклад «О росписи доходов и расходов на 1917 г.», в котором утверждалось о значительном приросте доходов, несмотря на введение «сухого закона», на отказ от казенной винной монополии: «По означенному проекту предвидится доходов обыкновенных 3 998,6 млн руб. и чрезвычайных 6 млн руб., а всего 4 004,6 млн руб.; расходов по обыкновенному отделу росписи назначено 3 734,6 млн руб. и по чрезвычайному 343,2 млн руб., а всего 4 077,8 млн руб. Таким образом, обыкновенные доходы исчислены на 1917 г. с превышением над обыкновенными расходами в сумме 264 млн руб., чрезвычайных же ассигнований предусмотрено более ожидаемых чрезвычайных поступлений на 337,2 млн руб., вследствие чего общий итог расходных назначений по проекту росписи превосходит сумму доходов, ожидаемых как по обыкновенному, так и по чрезвычайному ее отделам на 73,2 млн руб. С присоединением же предвидимого расхода в 165 млн руб. на оплату процентов по предположенному к выпуску в текущем году новому военному займу означенное превышение составляет около 238 млн руб. Приведенные итоги проекта росписи на 1917 г., несмотря на проявленную при разработке сметных предположений необходимую при настоящих исключительных условиях осторожность в исчислении ожидаемых доходов и возможную сдержанность в определении расходных назначений, не только значительно превышают соответствующие итоги росписи текущего 1916 г., но достигают небывало крупных у нас и в обстановке мирного времени размеров. Ожидаемый, согласно предположениям проекта росписи на наступающий год, по отделу обыкновенных доходов излишек над соответствующими исчислениями росписи 1916 г. составляет 966,5 млн руб. В наибольшей своей части прирост государственных доходов приходится на долю поступлений из налоговых источников, исчисленных в сумме 2 107,4 млн руб., более против сметных предположений 1916 г. на 490,4 млн руб. По отделу прямых налогов ожидается поступлений 566,1 млн руб., более против росписи 1916 г. на 206,4 млн руб., каковое увеличение находится в зависимости от предстоящего в 1917 г. введения подоходного налога, доход от коего вместе с обложением прироста военной прибыли торгово-промышленных предприятий предположен в сумме около 185 млн руб. Доход от косвенных налогов предвидится в сумме 1 099,1 млн руб., тогда как по росписи 1916 г. он исчислялся в размере 813,7 млн руб., что объясняется осуществленным в 1916 г. повышением ставок ряда акцизов и введением некоторых новых видов косвенного обложения»[159].

Если судить по докладу П.Л. Барка, повышение доходов бюджета было связано в основном с увеличением налогового бремени. «Со значительным, по сравнению с ожиданиями росписи на 1916 г., превышением, подобно доходам из налоговых источников, включены в проект росписи на 1917 г. также и предположения о поступлении доходов от казенных имуществ и капиталов, определяемых в сумме 1445,5 млн руб., или более чем в текущем году на 414,7 млн руб. При этом особенно заметное возрастание – с 728,7 млн руб. до 1028,8 млн руб., или на 300,1 млн руб., – поступлений ожидается по доходу от казенных железных дорог, каковое увеличение обусловлено как общим развитием железнодорожного движения, в составе коего предвидится перевозок казенных воинских грузов, оплачиваемых из средств Военного фонда, на сумму 200 млн руб., так и предстоящим в 1917 г. введением новых тарифов, которые должны поднять доходность казенных железнодорожных линий приблизительно на 92 млн руб. Значащийся по тому же отделу казенных имуществ и капиталов лесной доход, в связи с усиленною разработкою казенных лесных угодий, внесен в проект росписи также в несколько увеличенной сумме 111,2 млн руб., более против росписи 1916 г. на 15,4 млн руб., а поступления прибылей от принадлежащих казне капиталов и банковых операций, в состав коих входят отчисления в казну из получаемых Государственным банком прибылей, ожидаются в размере 208,8 млн руб. Из других отделов проекта росписи с превышением, по сравнению с данными росписи текущего года, исчислены также поступления в возмещение расходов Государственного казначейства, составляющиеся из обязательных платежей железнодорожных обществ, возврата казне ссудных капиталов и некоторых других поступлений, определяемые в сумме 142,2 млн руб., или более на 29,7 млн руб., а также доход от правительственных регалий, исчисленный в 279,5 млн руб., более против предусмотренной сметою текущего года суммы на 27,8 млн руб. Такое увеличение доходности правительственных регалий находится в зависимости от возрастания почтового, телеграфного и телефонного доходов, внесенных в проект росписи в сумме 199,7 млн руб., т. е. с превышением против 1916 г. на 34,4 млн руб., тогда как монетный доход сокращен на 4,8 млн руб., а доход от казенной винной операции, занимавший столь видное место среди обыкновенных государственных доходов и давший в 1913 г. почти 900 млн руб. валового дохода, совершенно утратил прежнее значение и включен в проект росписи всего в размере 49,6 млн руб., менее против росписи 1916 г. на 1,8 млн руб.»[160].

Министр финансов также посетовал на то, что в начале Первой мировой войны потеря доходов от казенной винной монополии сильно подрывала государственные финансы, однако повышение налогов смогло исправить ситуацию. «Неизбежное неблагоприятное влияние условий военного времени на платежеспособность населения, временное занятие части государственной территории неприятелем и, наконец, осуществленные в начале войны меры по водворению в населении трезвости вызвали в 1914 г. крупное сокращение обыкновенных доходных поступлений казны, составившее по сравнению с предыдущим годом свыше 500 млн руб. В следующем 1915 г. государственные доходы претерпели дальнейшее, хотя и не очень значительное, уменьшение. Однако уже в текущем году обнаружился заметный прирост доходных поступлений, давший за первые 8 месяцев года превышение около 750 млн руб. над суммою доходов за соответствующий промежуток времени 1915 г. Сообразно с этим и поступления по обыкновенному отделу доходной части росписи могли быть повышены до огромной цифры, близкой к 4 млрд руб., превосходящей на 581 млн руб. наиболее крупную доселе в истории русского финансового хозяйства сумму обыкновенных поступлений в казну за 1913 г. Итоги эти… знаменуют собою крупный успех на пути к разрешению вставшей перед финансовым управлением с самого начала войны задачи по замене огромного питейного дохода, служившего ранее одним из главных устоев русского бюджета, иными, более здоровыми источниками государственных доходов, а также по восполнению того ущерба, который претерпели государственные финансы вследствие неблагоприятного влияния переживаемой военной страды. Главным орудием, содействовавшим усиленному притоку средств в Государственное казначейство, явились последовательно, с самого возникновения военных событий, осуществлявшиеся у нас меры по усилению ставок действовавших ранее налогов и введению некоторых новых видов обложения. Финансовые результаты этих мер, исчислявшиеся по росписи на 1915 г. в сумме несколько более 500 млн руб., в текущем году должны предположительно составить 725 млн руб., а согласно проекту росписи на 1917 г. они ожидаются в сумме 1 075 млн руб., значительно превышая, таким образом, поступления по казенной винной операции в годы наибольшего ее развития. Являясь новым мощным источником питания средствами государственной казны, означенные меры служили также способом возможного усовершенствования нашего податного строя на началах уравнительности и справедливости в распределении налогового бремени»[161].

Наиболее главным налогом, который должен был исправить финансовую ситуацию, П.Л. Барк считал: «введение государственного подоходного налога, согласно высочайше утвержденному… в 6-й день апреля 1916 г. закону установление общеподоходного налога, положенного ныне в основу налоговой системы большинства государств, в некоторых из коих оно является приобретением лишь не давнего времени, составит одно из знаменательных событий царствования вашего императорского величества в области устроения русского государственного хозяйства и явится прочною и надежною основою дальнейших преобразований нашего податного дела. Однако и осуществленное доселе податное преобразование, в связи с полным почти отказом от питейного дохода, повело уже к существенному изменению всего строя нашего доходного бюджета. Тогда как до войны налоговые источники занимали сравнительно второстепенное место в составе государственных доходов, дав в 1913 г. около 35 % обыкновенных доходных поступлений, ныне, согласно проекту росписи на 1917 г., от них ожидается более половины (52,7 %) общего итога государственных доходов. При этом в наибольшей мере возросло значение прямых налогов, поступления коих в отношении к общему итогу обыкновенных доходов поднялись с 7,9 % в 1913 г. до 14,2 % по проекту росписи, в то время как общая сумма косвенных налогов повысилась с 20,7 % до 27,5 %»[162].

В конце доклада П.Л. Барк несколько подпортил картину, заявив о необходимости и после войны расплачиваться по внешним долгам: «Необходимо, однако, отметить, что возрастающие военные расходы, составившие на 1 октября около 20 миллиардов руб., требуют для их покрытия особого напряжения финансовых средств путем постоянной реализации займов различного типа, из коих краткосрочные обязательства Государственного казначейства выпускаются в виде векселей и проценты по ним, уплачиваемые вперед при учете, относятся на выручку при реализации, не требуя особых ассигнований по росписи. Между тем при консолидации в будущем этих краткосрочных долгов, составляющих ныне 8,4 миллиарда руб., придется соответственно увеличить ассигнования по росписи на уплату по ним процентов и погашения, и посему приходится предвидеть дефицит по росписи в течение ряда лет после войны. Но я непоколебимо убежден, что затруднения Государственного казначейства будут только временными и что, при правильном ведении финансово-экономической политики в неиссякаемых источниках естественных богатств России и производительного труда русского народа найдены будут верные и прочные способы для закрепления и вящего развития новых начал, положенных ныне, во исполнение высочайших вашего императорского величества предуказаний, в основу управления русскими государственными финансами»[163]. Доклад царю понравился, так как на нем рукой Николая II было написано: «Отрадная картина». Ниже – надпись П.Л. Барка: «Собственною его императорского величества рукою начертано: „Отрадная картина“. В Царском Селе. 21 октября 1916 г. П. Барк». Хотя П.Л. Барк фактически признался Николаю II, что у правительства ушло целых два тяжелейших военных года на компенсацию потерь от запрета продажи спиртного.

С 19 января по 7 февраля 1917 г. проходила Петроградская конференция союзников. Последний министр иностранных дел Российской империи Н.Н. Покровский отметил, что она прошла вполне успешно: «Цель ее была, главным образом, военная: предстояло установить подробный план военных действий в 1917 г. на Западном и Восточном фронтах, определить количество недостающего нам военного снабжения и средств его доставки в Россию, выяснить одновременно вопрос о финансовой поддержке, которая нам необходима, и, наконец, попутно, разрешить некоторые дипломатические подробности, связанные с общим планом военных действий. Председательство предполагалось возложить на председателя Совета министров Трепова, но после его отставки князь Голицын отказался от председательствования, ссылаясь на недостаточное знание иностранных языков, и, по докладу генерала Гурко, оно было возложено на меня… Главные вопросы – стратегические и военного снабжения – подлежали обсуждению в тесном военном кругу. О стратегических даже не доводилось до общего сведения конференции, такой был признан необходимым секрет. О вопросах снабжения сообщались конечные цифры, вопрос финансовый рассмотрен был также в отдельном заседании под председательством П.Л. Барка, который нарочно для этого вернулся из своего финляндского отпуска»[164].

Мероприятие было довольно значительным. «Съезд был огромный. От французов прибыли бывший министр колоний и бывший председатель Совета министров Думерг и генерал Кастельно, от итальянцев – сенатор Шалойя и генерал граф Руджиери, бывший раньше военным агентом в России, Англия прислала известного лорда Мильнера и финансиста лорда Ревельстока, а по военным делам – генерала Вильсона, наконец, с нашей стороны в конференции по военной части принимали участие генерал Гурко, военный министр Беляев, великий князь Сергей Михайлович, по финансовой – Барк, по дипломатической – Сазонов и Нератов. Я не перечисляю здесь многочисленных второстепенных делегатов и атташе. Прибыли они через Мурман и благополучно проследовали по железной Мурманской дороге. В трескучий мороз пришлось встречать делегатов на Николаевской дороге. Первое заседание конференции происходило в Мариинском дворце, в зале бывших соединенных департаментов. Мною произнесена была заранее написанная речь на французском языке и предложен порядок занятий по секциям: военной, финансовой и политической. Военная секция заседала в разных местах, даже в „Европейской гостинице“, по вопросам особо секретным, а также в помещении Генерального штаба. Финансовая секция имела одно заседание в Большом зале Совета министра финансов. Секция политическая и заключительное общее заседание имели место в Министерстве иностранных дел. Я… участвовал и председательствовал в этой последней секции и был также в финансовой. Здесь речь П.Л. Барка произвела очень хорошее впечатление чрезвычайно ясным и откровенным изложением трудностей нашего финансового положения. Иностранцы потом говорили, что никогда не слышали такого определенного изображения наших нужд и потребностей»[165].

После начала конференции, уже при участии министра финансов, 24 января произошло торжественное открытие Петроградской фондовой биржи, закрытой в связи с началом войны. К моменту открытия биржи курсы ценных бумаг, прежде всего акций, значительно превышали их максимальную стоимость 1913 г., а после открытия – продолжали расти. П.Л. Барк являлся председателем финансовой комиссии Петроградской конференции, а лорд Д. Ревельсток – ее единственным постоянным членом, и вся подготовительная работа комиссии была проведена в ходе переговоров между ними. В более представительном составе финансовая комиссия собиралась только один раз – 25 января 1917 г.

Генерал В.И. Гурко вспоминал: «В конце работы конференции под председательством министра Барка было созвано совещание для консультаций по финансовым делам. По большинству вопросов Барк уже достиг согласия с лордом Ревельстоком. Оставалось обсудить только несколько принципиально важных моментов. Я лично считал, что было бы полезно привлечь общее внимание к тому, что курс русской валюты во время войны непрерывно снижался. Если не будут приняты меры, призванные остановить или хотя бы, сколько возможно, замедлить этот процесс, то мы можем оказаться в ситуации, когда курс рубля упадет очень значительно по сравнению с валютами союзников, оставаясь при этом неизменным по отношению к германской марке. В результате в будущем нам окажется существенно легче поддерживать торговые отношения с сегодняшними противниками, нежели с государствами Согласия»[166].

Речь П.Л. Барка оказалась поистине его «лебединой песней» как последнего министра финансов Российской империи. Одним из важнейших итогов Петроградской конференции стал подписанный 7 февраля 1917 г. П.Л. Барком, Д. Ревельстоком и главой английской делегации лордом А. Мильнером Меморандум об англо-русских финансовых переговорах.

Всего с октября 1914 по февраль 1917 г. царское правительство передало Великобритании золота на 68 млн фунтов Стерлигов, или на 643,2 млн руб., причем 8 млн фунтов (74,7 млн руб.) считались проданными, а 60 млн фунтов (568,5 млн руб.), или ³/₈ довоенного золотого запаса России, – переданными в виде временной ссуды на условии возврата Государственному банку после войны. Если же судить в тоннах, то к 1917 г. в Банк Англии наша страна перевела 498 тонн драгоценного металла. Из них 58 тонн были проданы, а 440 тонн «лежали в сейфах Банка Англии в качестве обеспечения» полученных кредитов. Вдобавок население России перестало пускать в обращение золотую монету, что лишило казну еще свыше 300 тонн[167].

Для сравнения: в первые полтора года войны Франция вывезла в Нью-Йорк, Лондон и Мадрид золота на сумму 977 611 000 франков. К 18 января 1917 г. Франция поставила английскому казначейству золота на 2 706 млн франков. Сама Англия в мае 1916 г. для расчетов с США каждую неделю вывозила в Канадский банк, находившийся в Оттаве, золота на 2–3 млн фунтов стерлингов (20–30 млн руб.).

Пытаясь исправить тяжелую финансовую ситуацию, П.Л. Барк впервые поставил на реальную почву общий вопрос о планомерном развитии российской экономики. На заседании правительства 26 декабря 1915 г. министры обсуждали представленную П.Л. Барком обширную и обстоятельную записку. По воспоминаниям преемника А.В. Кривошеина – А.Н. Наумова, «Барк пытался разрешить вопросы большой государственной важности, непосредственно связанные с упорядочением финансового положения, от которого зависела дальнейшая судьба не только боевых действий, но и всей государственной жизни нашей родины. Задолженность России к тому времени равнялась 28 млрд золотых рублей. В бюджете предвиделись миллиардные дефициты… Министр финансов в своей обстоятельной записке, вызвавшей со стороны всех министров необычайно острый интерес, совершенно правильно указывал, что для ограждения российского государства от обременительных последствий такой высокой задолженности необходимо выработать и установить не один только финансовый план, но и общеэкономический, чтобы выявить к жизни неисчислимые естественные богатства страны. Я поддержал докладчика и со своей стороны предложил для использования наших природных богатств, наряду с правительственными начинаниями, привлечь к сотрудничеству частных лиц и предоставить большую свободу предприимчивости и помещения капиталов»[168].

Результатом обсуждения записки П.Л. Барка стало создание 17 января 1916 г. при главе кабинета Совещания министров по финансово-экономическим вопросам, а 22 марта того же года – нового высшего совещательного учреждения, Особой финансово-экономической комиссии, в которую входили не только бюрократические, но образовывавшие в ней большинство общественные деятели, прежде всего – депутаты Государственной думы и члены Государственного совета. Тем самым экономическое планирование получило не только принципиальное признание, но и специальную институционализацию. После Февральской революции 1917 г. комиссия была преобразована в Экономический совет, с Главным экономическим комитетом, при Временном правительстве, а после Октябрьской революции преемником комиссии стал Высший совет народного хозяйства (ВСНХ).

Сложности с продовольствием в Петрограде произошли в начале Первой мировой войны. Дело в том, что через Петроград шло обеспечение продовольствием Финляндии, Олонецкой и Новгородской губерний, поэтому всего требовалось: для Петрограда – мяса и живности – 100 вагонов в сутки, пшеничной муки – 60, ржаной – 90, сахара – 15 вагонов и т. д., всего же 400 вагонов; для пригородов столицы – 20 вагонов в сутки, для Финляндии – 100 вагонов[169]. Однако Министерство путей сообщения зачастую было не в состоянии предоставить такое количество вагонов (не стоит забывать, что через столицу шло и снабжение частей действующей армии). В летний период была возможность доставлять припасы водным транспортом, но после закрытия навигации оставался только железнодорожный путь. С проблемами в вопросах снабжения столкнулось уже в марте 1915 г. Один из членов продовольственной комиссии привел любопытные примеры: «Месяца два – два с половиной тому назад стали выходить запрещения губернаторов на вывоз ржаной муки и многих других продуктов из их района. Ясно, что губернаторы хотели обеспечить свое население продуктами в достаточном количестве, но они не всегда знали о точном количестве, которое у них есть. Когда один губернатор издавал предписание – запретить вывоз таких-то продуктов, другой губернатор по аналогии то же самое запретил. Мы имеем случай, что в одном городе был запрещен вывоз соли, когда по подсчету оказалось, что этой соли для снабжения этой губернии хватило бы на 26 лет. Это было потом разъяснено, но в Петрограде соли не было, и мы не знали, что делать, пока, наконец, не было разрешено… С овсом еще хуже. В декабре месяце говорили, что овса не будет. Мы говорили, что нужно принять экстренные меры, может быть, поручить городскому голове закупить через агентов овес в Сибири. Это разрешение на покупку было дано. Городской голова командировал лицо для закупки овса, но дело в том, что из всей Сибири был запрещен вывоз овса. Нам разрешение было дано, в начале января поехал туда наш представитель, 26 января городской голова просил разрешение вывезти овес, довезти его до Камышловки, разрешение было дано, наш представитель поехал, 24-го центральным комитетом было разрешено перевезти 30 вагонов овса со станции Камышловка, но 26 марта поступило запрещение о том, что вывозить этот самый овес оттуда нельзя, и, несмотря на то, что мы затратили деньги, купили там овес, пришлось с ним развязаться. Через некоторое время разрешили опять купить, он купил 38 вагонов овса, но опять было запрещено, овес не был вывезен, и, как мы слышали, его там же реквизировали. Нам было сказано, что овса ни овсинки не будет послано в Петроград, потому что требования на него большие». И уже в тот момент в городской думе отмечали, что «Сибирь прямо ломится от излишка продуктов, а Петроград чуть ли не голодает»[170].

С середины 1915 г. во многих городах России как продолжение мер по регулированию снабжения населения были введены продовольственные карточки, служившие разрешением купить определенное количество продукта по твердой цене. Карточная система, действовавшая в странах Западной Европы, была до того момента для многих общественных деятелей лишь «немецкой выдумкой, непригодной для урегулирования продовольственного кризиса в русских условиях, чуждых выдержки и дисциплины». Однако острая необходимость равномерного распределения продуктов, закупленных городскими управлениями, среди населения заставила ввести ее. В Самаре Дума признала своевременным введение в мае 1916 г. только карточек на сахар. Большинство остальных городов при введении карточной системы также ограничились лишь этим продуктом. Некоторые, как например Ставрополь, посчитали распределение по карточкам нецелесообразным ввиду наличия отлаженной системы кооперативных лавок. Введение началось с переписи населения и тщательного подсчета норм выдачи продуктов. В Самаре все население города было переписано в июне за четыре дня силами 15 инструкторов, вставших во главе районов, на которые был разбит город, с подчиненными им 150 регистраторами. В уездных городах перепись была произведена за один день. Везде она была произведена городскими управлениями, лишь в Балаково эту работу произвел местный контрольный комитет как отделение Николаевского уездного продовольственного совещания. Нормы выдачи сахара были установлены в 1 фунт на человека в месяц, карточка выписывалась на главу семьи и в ней учитывались все ее члены, соответственно числу которых и продавалось определенное количество сахара. Кроме сахара по карточкам могли распределяться и другие продукты. Так, в Балаково с ноября 1916 г. по ним выдавалась мука и масло. Использовать карточки горожане могли в городских, частных и кооперативных лавках. А в первых месяцах 1917 г. в Самаре и других городах губернии были введены продовольственные книжки, учитывавшие уже не только приобретение определенного количества сахара, но также и муки.

По данным, полученным по ответам уполномоченных на запрос Управления делами Особого совещания по продовольствию от 13 июля 1916 г., существование карточной системы можно было констатировать в 99 случаях – в районах, из которых восемь относились к целым… губерниям (!), 59 – к отдельным городам и 32 – к уездным городам вместе с уездами или просто к уездам. На вопрос о том, на какие продукты существовала карточная система, имелось 87 ответов. Из них все отмечали существование карточной системы на сахар и 12 – на пшеничную муку и крупу. Вот отдельные «сообщения» с мест: «В 1916 г. в Оренбурге, Орске, Челябинске, Троицке и рабочих поселках были введены карточки на сахар, соль, муку и другие продукты питания…». «В 1916 г. во всех городах Уфимской губернии были введены карточки на сахар, соль, муку и другие продукты». Приметами военного времени в Ярославской губернии «становились нехватка продуктов и товаров, рост цен, спекуляция». Не решило проблемы введение в 1916 г. «продовольственных билетов, т. е. карточек на муку, сахар и масло. Они отоваривались нерегулярно, и население вынуждено было пользоваться услугами «черного рынка». В 1916 г. резко сократился подвоз хлеба, а губерния никогда не производила его в достаточном количестве. Отчаявшиеся местные жители останавливали баржи с хлебом, идущие по Волге, и забирали хлеб себе.

В 1915 и 1916 гг. основные усилия Петроградской продовольственной комиссии приходилось тратить не столько на закупку, сколько на доставку продовольствия. И если осенью 1916 г. поставка продовольствия в Петроград находилась в пределах 50 % городских потребностей, то в январе 1917 г. – уже менее 20 %[171]. На том же заседании впервые прозвучала мысль о необходимости учреждения, «всероссийского комитета, как для урегулирования продуктов по всей России, так и для доставки их в Петроград», фактически – государственного плана. Такой орган до революции так и не появился, а те проблемы со снабжением, о которых шла речь выше, проявились и в следующие зимы. Проблемы нарастали постепенно. В марте 1916 г. выяснилось, что на складах не хватает мяса. Гласные городской думы в этой ситуации выдвинули предложение ограничить продажу мяса, запретив это делать по средам и пятницам. Именно тогда впервые был поднят вопрос и о необходимости ведения карточной системы (пока только на мясо). Сложности были и с мукой. Вообще спекуляция стала настоящим бичом в те годы, и на это обращали внимание и в газетах, и на заседаниях городской думы, но ничего поделать с этим не смогли вплоть до революции (да и позже). Городская дума еще в 1914 г. ввела «таксы» (фиксированные цены на продукты первой необходимости), однако их постоянно обходили. Спекуляция била наиболее сильно по «малоимущей» части населения, и именно эти люди в феврале 1917 г. вышли на улицы. Помимо хлеба все то время ощущался недостаток и других необходимых продуктов – рыбы (ее городское общественное управление пыталось закупать в Астрахани), молока, яиц. В августе 1916 г. гласный Д.А. Крыжановский внес предложение о введении карточной системы на сахар (карточки на сахар в то время уже были введены в Москве). В этой связи был затронут и вопрос о том, не следует ли установить вообще карточную систему на продукты, но быстро стало ясно, что без централизованного органа снабжения это невозможно.

В первую очередь, требовалось провести перепись населения. Поскольку миграция в те годы была очень значительной (призыв в действующую армию, а также выселение немецких и австрийских подданных летом – осенью 1914 г., с одной стороны, и приток беженцев из западных областей – с другой), городские власти просто не владели информацией о реальной численности населения в тот момент. Эта задача была не самой простой, но решаемой. Сделать это предлагалось следующим образом: «город, предварительно выдачи карточек, разбивается на участки, во главе которых становятся уполномоченные; ими приглашаются переписчики для учета населения в каждом участке, для чего переписчики снабжаются опросными листами и карточками, выдаваемыми уполномоченным переписным бюро; порядковые номера опросных листов и карточек одинаковы. По получении нужных сведений, заносимых на листок, переписчик немедленно выдает карточку под расписку, вписывая прописью в карточку число порций. Опросный лист заключает всего четыре вопроса: 1) общее число взрослых членов семьи обоего пола и детей старше 5 лет, постоянно проживающих при главе семьи; 2) число детей моложе 5 лет; 3) число домашней прислуги и рабочих, кормящихся в семье; 4) число таких же нахлебников»[172].

Механизм выдачи продуктов предлагался на основе изучения опыта других городов, которые уже вводили карточки в годы Первой мировой войны: «Практика городов Самары, Новгорода, Иваново-Вознесенска, а равно Дрездена, Кельна, Будапешта и других показала, что наиболее целесообразна месячная раздача в определенные дни определенному количеству карточковладельцев. Сахар должен отпускаться только для личного потребления. Заведения, производство которых требует сахара, группируется в отдельные категории: 1) булочные, кондитерские, заведения минеральных вод и аптеки и 2) чайные, рестораны, буфеты, кофейные, молочные и столовые. Выдача этим заведениям производится еженедельно по карточкам особого цвета. Количество для них учитывается соответственно производству и числу посетителей». При этом снова подчеркивалось, что определять размер порций на каждый месяц нецелесообразно, так как не известно заранее, будет ли возможность выдавать установленные порции, а их уменьшение может вызвать недовольство. Поэтому городская управа, рассмотрев доклад, пришла к заключению, что «введение карточной системы на получение сахара обывателями столицы является желательным, но при условии сосредоточения всего сахара в распоряжении петроградского городского общественного управления, для чего придется возбудить соответствующее ходатайство».

Таким образом, карточная система не была введена не потому, что продуктов не хватало (недостаток хлеба и иных продуктов первой необходимости ощущался уже в 1915 г., и в городской думе эти вопросы периодически затрагивалось), а по причине того, что это было невозможно сделать, так как городские власти просто не владели информацией, сколько продуктов будет в наличии на складах. И действительно при рыночной стихии (хотя снабжение продуктами пытались все-таки регулировать) знать это было невозможно. Поэтому они ограничились лишь «возбуждением ходатайства» перед верховной властью о мерах по централизации распределения продуктов, но рассмотреть его император не успел. Поэтому проекты карточной системы оставались на бумаге. В продовольственном вопросе три года царила обыкновенная анархия, вызванная, в первую очередь, отсутствием централизованного планирования в сфере снабжения, достигшая в январе и феврале 1917 г. апогея (заметим, что после свержения монархии она никуда не делась, наоборот, а еще более усилилась), и это, в конце концов, привело к социальному взрыву, о котором много говорили, но которого никто в это время не ожидал. Отметим, что произошел он в тот момент, когда недостаток хлеба испытывали не только «низшие слои населения», но и так называемый «средний класс», т. е. более обеспеченные обыватели.

Ситуация, которая сложилась накануне Февральской революции 1917 г., очень хорошо характеризуется в «Докладе начальника Петроградского Охранного отделения К.И. Глобачева директору Департамента полиции», поданном в начале февраля 1917 г.: «Картина дороговизны в настоящее время прямо-таки ужасна: молоко достигло 40 коп. (нестерилизованное), мясо 80–85 коп., грибы 6–7 и 8 руб. за фунт, леденцы 2 руб. (вместо 25 коп. в 1914 г.) и т. д., причем в сравнении с декабрем 1916 г. изменение цен рисуется в таком виде: цены повысились на: картофель – на 25 % морковь, брюква, репа – 35 %, капуста – 25 %, мясо – 20 %, колбаса – 50 %, ветчина – 60 %, масло (русское) – 15 %, сыр – 25 %, яйца – 20 %, молоко -40 %, хлеб – 15 %, шоколад – 100 %, леденцы – 75 %, печенье и сладкая булка – 100 %, яблоки – 70 %, груши, апельсины – 150 %, материи – 50–60 %, обувь – 30 %, белье – 25 % и т. д. Конечно, рядовому обывателю этот новый прилив дороговизны совершенно не по карману: многие продукты совершенно исчезли из обихода даже не низшего класса населения; и обыватель с тоской спрашивает: „Что же будет дальше? Не настанет ли день, когда обывателю придется действительно голодать?“. Все признаки предвещают, что подобный день может наступить в весьма недалеком будущем. И обыватель с отборной руганью набрасывается на всех действительных и мнимых виновников дороговизны. Вновь распространились слухи о различных злоупотреблениях по распределению и доставке в столицу продуктов. Наиболее подробно рассказывают историю, не лишенную правдоподобности: вафельные и пирожные продолжают печь пирожки и вафли, подавать чай и кофе с сахаром, а между тем карточек эти учреждения из градоначальства не получают; как же они обходятся, если в средней вафельной в день выходит не менее 15 фунтов сахару. Оказывается, что хозяева пирожных и вафельных занимаются скупкой карточек на сахар, причем за карточку платят от 1 до 2 рублей; оказывается, что есть скупщики карточек, добывающие каким-то образом по несколько сот карточек на „мертвые души“, по общему и до сего времени никем не опровергнутому убеждению в сахаре и др. предметах первой необходимости совершенно не нуждающиеся. К счастью, сахара хватает, и пока эта история может служить больше в виде иллюстрации к современному недостатку продуктов, чем поводом к острому возбуждению недовольства»[173].

Ощущалась нехватка и других продуктов: «Большое недовольство вызывает распределение муки, про которое рассказывают прямо чудеса, ничем не объяснимые: уверяют, будто бы для получения муки булочники должны платить по 2 и 3 руб. с мешка „за хлопоты“; иначе будто бы мука „исчезает“ и попадает в булочные Филиппова, Кривоносова и др. крупных булочников, откуда продается лишь „по знакомству“. Ввиду того, что названные булочные действительно продают муку „из-под полы“, публика охотно верит рассказу, в истинности которого клянутся многие булочники, якобы из-за этого оставшиеся на Рождество без муки. Ввиду того что недостаток хорошей муки сильно чувствуется всеми, подобные слухи очень нервируют население, видящее косвенное их подтверждение в продаже чудных булок во всевозможных ресторанах, тогда как булочные закрыты „за недостатком муки“. Не меньшее возмущение вызывает продажа мяса: городские мясные превратились в притоны мародеров, где за полтинник „на чай“ приказчику можно всегда купить сколько угодно хорошего мяса без очереди (в пятницу) и где по очереди поступают в продажу лишь кости и неудобные для варки части. Со всех сторон раздаются жалобы на то, что лучшие куски припрятываются приказчиками, что по знакомству с заведующими отпускаются в рестораны целые туши, что публику не только обвешивают, но избивают и проч… Не меньше слухов в столице о злоупотреблениях с перевозкой продуктов: в то время, как по газетным сведениям, исходящим из официального источника, злоупотреблений по перевозке очень немного, петроградские слухи рисуют совершенно иную картину. Прежде всего, по уверениям купечества, нелегальные способы доставки продуктов продолжают существовать, но пользование ими благодаря деятельности комиссии Савича по раскрытию железнодорожных злоупотреблений стало гораздо дороже: по-прежнему кондуктора привозят в столицу масло, спирт, рыбу, мясо, колбасу и пр. из Сибири, но цена за доставку очень возвысилась благодаря риску операций подобного рода: в то время как до раскрытия злоупотреблений кондуктор брал „за рейс“ 200–300 руб., теперь он не хочет и слышать менее 500, уверяя, что ему нужно делиться с „ревизорами“: сливочное масло, получаемое из Сибири, стоило в ноябре „пакет“ в 2 пуда – 96 руб., теперь то же масло при той же цене на месте обходится в 212 руб. О железнодорожных злоупотреблениях ходят по городу целые легенды; особенно популярна история о том, как накрыли в поезде 200 ведер спирта из Маньчжурии: ревизор якобы конфисковал весь этот спирт, но, получив 1000 руб., вдруг увидел свою „ошибку“ – конфискованный спирт превратился в „молоко“, которое и посейчас продается в одном из ресторанов около Николаевского вокзала по „хорошей“ цене 25 руб. за бутылку… Публика верит в возможность железнодорожных злоупотреблений: провозимая ежедневно контрабанда (коньяк с Кавказа, масло из Сибири, фрукты из Крыма, спирт из Маньчжурии и пр.) является показателем того, что в вере публики есть известная доля правды»[174].

5 февраля 1916 г. военный цензор в Ставке верховного главнокомандующего штабс-капитан М.К. Лемке оставил в своем дневнике запись: «Затруднения, испытываемые Россией». Под этим заглавием появилась статья Диллона в февральской книжке «Contemporary Review». Она заслуживает быть приведенной здесь в выдержках как исторический документ, по которому можно оценивать внимательность изучения Англией своего союзника. Статья являлась анализом последствий введения в России «сухого закона»: «Воодушевленный героическим порывом (!) царь помог осуществлению смутного желания русского народа избавиться от пьянства и перейти к лучшей жизни. Одним росчерком пера он покончил с „пьяным бюджетом“, приносившим 900 млн руб. в год. Нигде в мире подобное решение вопроса было бы немыслимым. Русский народ охотно примирился с этим и во многих случаях радостно приветствовал данное решение. Тем не менее, финансовые нужды правительства гнетущи, а меры по их удовлетворению приходится импровизировать. Трудно найти меру, способную остановить обесценение рубля. Некоторые русские публицисты предлагают международную финансовую конвенцию, но теории бесполезны. Причины обесценения рубля многочисленны, и некоторые из этих причин почти не поддаются исследованию. Одна из них – неполучение Россией золота в обмен за вывозимый хлеб; другая – отмена закона, установленного покойным графом Витте, о пропорциональном обеспечении бумажных денег золотым резервом. Витте часто говорил, что отмена этого закона вызовет даже большее обесценение рубля, чем предполагают финансисты. Хотя золотой резерв России до сих пор значителен, но произвольный выпуск бумажных денег слишком велик. России пришлось взяться за меч рукой, парализованной проникновением в нее чужеземных микробов. Царю и его министрам пришлось импровизировать. Прежде всего надо был решить финансовые задачи, между тем Барк был новичком даже в вопросах общей финансовой политики. К счастью, его предшественник, что бы ни утверждали критики, был один из самых рачительных хозяев в России и скопил в Государственном банке золотой резерв, превышавший 1 603 млн руб., не считая золотого запаса за границей в 140 720 руб…Россия извлекала крупные доходы из казенных железных дорог и водочной монополии. Война чрезвычайно сократила перевозку грузов по железным дорогам, заняв большинство вагонов под военные перевозки. Почувствовался недостаток во всем: топливо вздорожало в Петрограде на 300 %; в некоторых городах не было соли, сахара; мяса до сих пор мало в Петрограде; во многих местах мука и зерно продаются по чрезвычайно высоким ценам. Население испытывает жестокие лишения, вызванные отсутствием предусмотрительности и предприимчивости, при наличии чрезвычайной жадности торговцев. В Сибири зерно так дешево, что продается почти за предложенную цену, и земледельцы переживают там сильный кризис. С другой стороны, в Петрограде зерно продается почти по ценам, возможным только во время голода»[175].

Нехватка товаров в России была настолько сильной, что для решения этой проблемы пришлось вести торговлю с Германией даже во время войны: «России пришлось импровизировать и вести войну на фронте в 2 000 верст с тем, что имелось под рукой. Япония, которая, вероятно, после окончания войны получит крупные территориальные и денежные выгоды, постаралась доставить снаряжение своему новому другу и союзнику. За заказы за границей приходилось платить золотом, что повлекло за собой падение курса рубля. Англии и Франции также приходилось многое покупать вне своих пределов, но эти страны могут еще вывозить товары, поддерживая тем свою платежеспособность золотом. В течение первых трех месяцев прошлого года русский экспорт через финляндскую границу и Кавказское побережье равнялся всего 23 млн руб., т. е. уменьшился на 93 %. Любопытно, что часть даже этой сильно сократившейся торговли продолжала вестись с Германией еще несколько месяцев после начала войны. Русское население вознегодовало, узнав, что его хлеб идет через Финляндию и Швецию в Германию. Следует опасаться, что эта торговля до сих пор не вполне прекратилась. Согласно официальным русским статистическим данным, за 10 месяцев (с августа 1914 г. по май 1915 г.) Россия купила в Германии изделий на 36 млн руб. Это почти неизбежное следствие импровизации. Русское правительство взимало стопроцентный налог со всех товаров, идущих из Германии, Австро-Венгрии и Турции. Но даже это не могло остановить ввоза из „фатерланда“. Объяснение подобной аномалии кроется в непредвиденном и громадном вздорожании товаров на русском рынке. Некоторых металлических изделий (всякого рода инструменты, проволочные изделия) нельзя было достать ни за какие деньги. Тяжелый налог оплачивался потребителем, а потому вовсе не был запретительным по отношению к германским изделиям. Иностранцам трудно даже понять бедствие России, вызванное прекращением ее вывоза. Хороший урожай, вывоз зерна поддерживают платежеспособность России. Вывоз земледельческих продуктов – источник не только русского благосостояния, но и ее культурного развития»[176].

Э.Д. Диллон также считал значительным просчетом России отсутствие у нее до войны военного фонда: «Хотя Россия – одна из самых богатых стран в Европе, но русские богатства еще под спудом, а потому являются вопросом будущего. У России были крупные долги и не было специального военного фонда, который имелся у Германии… Пришлось делать крупные заказы за границей, платя за них золотом. В то же самое время русский экспорт почти вполне прекратился. Благоприятный для России торговый баланс, достигавший 442 млн руб., сократился до 85 % млн. У Германии был Военный фонд; кроме того, она перед тем взыскала налог в миллиард марок, извлекла громадное количество золота из обращения и вообще планомерно мобилизовала свои финансы»[177].

С июля 1914 г. до марта 1917 г. от всех кредитных операций царское правительство получило 26 404 млн руб., из которых иностранные рынки (Англии, Франции, США, Японии и Италии) дали 6 593 млн, или 25 %, российский рынок дал 19 811 млн, или 75 %. За два с половиной года войны П.Л. Барк выпустил шесть внутренних займов на номинальную сумму 8 млрд руб., что принесло казне около 7 500 млн чистой выручки. Доля государственных расходов, покрываемых за счет внутренних займов, возросла с 11,9 % в 1914 г. до 25,7 % в 1915 и до 33,3 % в 1916, почти в три раза, составив самый главный источник покрытия расходов. Общая сумма государственного долга Российской империи, с учетом ее довоенного долга, к марту 1917 г. составила около 35 млрд руб., т. е. выросла почти в четыре раза, причем с июля 1914 по март 1917 г. царское правительство задолжало союзникам 5 189 млн, или 15 % от общей суммы государственного долга.

Однако Российская империя, по сравнению со странами Антанты, не составляла исключения: за годы войны государственный долг Англии вырос с 706 млн до 7 481 млн фунтов стергингов (более чем в 11 раз), Франции – с 34 200 млн до 214 100 млн франков (более чем в 6 раз), США – с 1 200 млн до 25 500 млн долларов (более чем в 21 раз). К февралю 1917 г. бремя английского долга составляло свыше 3 млрд фунтов стерлингов, из которых более 800 млн были израсходованы на нужды союзников, прежде всего – России и Франции. До войны внешний долг у Англии и Франции отсутствовал вовсе, но к 1919 г. равнялся 1 365 млн фунтов стерлингов и 36 200 млн франков соответственно, т. е. 18,3 и 17 % от общей суммы государственного долга, который в США образовался исключительно в результате внутренних займов. За период войны государственный долг Италии повысился с 15 281 млн до 40 млрд лир (почти в три раза), из них иностранные займы составили 13 851 млн, или 34,6 %.

Таким образом, введение «сухого закона» в России в период Первой мировой войны легло тяжелым бременем на финансовую систему нашей страны. Положение усугублялось войной, которая требовала увеличения расходов на армию, а также производство и закупку оружия. В отличие от Крымской войны 1853–1956 гг. российское государство в период Первой мировой войны не могло бесконечно повышать цены на водку (доходы от продажи спиртного во время Крымской войны достигали 46 %), так как водка была им же запрещена. Никакие внутренние и внешние займы не могли компенсировать потери четверти государственного бюджета, поэтому пришлось прибегать к услугам печатного станка, а также к повышению цен на продовольствие и товары широкого потребление. Это, в свою очередь, вызвало недовольство у населения, что, в конечном итоге, способствовало осуществлению в России Февральской революции 1917 г. Николай II, безусловно, выбрал совершенно неудачный момент для отрезвления населения, так как даже в условиях мирного времени потеря четверти государственного бюджета привела бы к существенным трудностям, а в период войны это вызвало финансовую катастрофу.