С момента введения «сухого закона» общественное мнение в России разделилось на две категории: те, кто поддерживал данную политику, и те, кто был против нее. По мнению же министра финансов П.Л. Барка, введение «сухого закона» вызвало одобрение по всей стране. «Решение государя закрыть питейные заведения во время войны встретило всеобщее одобрение по всей стране. Даже депутаты кадетской партии выказали удовлетворение и поздравили правительство, чего раньше никогда не бывало. Один из их лидеров, Шингарев, который после революции стал министром финансов Временного правительства, произнес следующую речь: „В начале войны правительство приняло важнейшее решение: винные лавки и кабаки, которые были под контролем правительства, были закрыты указом. Это решение принесло большую пользу народу, населяющему империю. Однако оно вызвало уменьшение доходности на сумму в 800 млн руб. Я должен подчеркнуть, что все ответственные и производительные народные силы России приветствовали этот указ с большим удовлетворением. Это является первым шагом мудрой финансовой политики: государство не пользуется более прибылью от народного порока. Наша казна потерпела большой урон от этого мероприятия, и до сего времени не было еще примера, подобному этому, в продолжении финансовой истории России. Нельзя найти подобного примера и в мировой истории с самого ее начала – и во время войны, когда воюющие должны были искать денег всякими способами в их распоряжении – иногда честными, а иногда и сомнительными. Они имели возможность прибегать к добровольным займам, к пожертвованиям со стороны населения, но иногда и к конфискации частной собственности. Но, как бы вы тщательно ни просматривали мировую историю, вы не найдете примера, подобного этому, – чтобы государство отказалось от наиболее постоянного источника дохода с началом войны. Ни одно правительство никогда не принимало такого замечательного и смелого решения. Закон, проведенный сейчас в России, показывает не только смелость правительства, но и то, что государство поняло, какой ущерб и разложение наносило пьянство нашему народу, и что правительство имеет полную веру в конструктивные способности народа, который сам по себе, по натуре, воздержанный и упорный в работе. Эти факты требуют доверия к правительству. Изучение психологических и практических проявлений нормальной интеллектуальной и экономической деятельности нашего народа показывает громадную разницу того, что было до и после этого мероприятия. Число преступлений уменьшилось в поражающей пропорции. Статистические данные, опубликованные по этому поводу министром юстиции, показывают самые низкие цифры по количеству преступлений, как-то драк, убийств и нападений, во всех губерниях. Теперь мир и тишина воцарились повсюду – в семье и в более широких кругах социальной жизни. Экономические результаты также удивительны. Статистика, взятая в 40 губерниях, показывает, что убытки от пожаров уменьшились на 56 %, а количество пожаров – на 46 %. Вы знаете, господа, что потери, вызванные пожарами в России, исчислялись миллионами рублей в год. Производительность труда в промышленных предприятиях и на фабриках сильно поднялась. Общество мануфактур и промышленностей в Москве публикует обзор по этому вопросу, из которого вытекает, что человек показывает значительно большую производительность, а число отлучек, штрафов и недоразумений тоже уменьшилось. Фактически – обильно доказано, что запрещение спиртных напитков имеет самое благотворное действие на народ в смысле нравственном, политическом и экономическом»[450].

Один из сотрудников Министерства иностранных дел В.Б. Лопухин считал введение «сухого закона» ошибкой. «С объявлением войны последовал запрет крепких питей. Думали, только на время мобилизации. Оказалось, на все время войны. Тут-то захотелось пить и тем, кто раньше не пил. В ресторанах, таинственно подмигнув, требовали к завтраку, обеду, ужину „чаю“. Водка подавалась в фарфоровых чайниках и ее распивали из чашек. Для домашнего потребления получали спирт из аптек по рецептам врачей. Разбавляли водой в пропорции, дававшей крепость, превосходившую градусы обыкновенной водки. Обыватель наименее взыскательный обращался к денатурату, политуре и лаку. Так как спирт для „технических“ надобностей расценивался ниже „потреблявшегося внутрь“, то в бюджете оказалась пробитою значительная брешь. Однако все равно война требовала громадного усиления чрезвычайных ресурсов, изыскивавшихся, само собой разумеется, путем займов. Больше, меньше – куда ни шло. Барку везло. Не приходилось заменять питейный доход новыми источниками обыкновенных доходов, каковых источников Барк все равно бы не придумал»[451].

Подводя итоги годового опыта трезвости, доктор медицины А. Мендельсон писал: «Более 8 лет тому назад, когда о прекращении пьянства в России путем запретительного закона, никто, кроме „апостола трезвости“ М.Д. Челышева, и мечтать не смел, профессор П.П. Мигулин в докладе „Борьба с пьянством и винная монополия“ восставал из теоретических соображений против целесообразности запретительной системы как меры борьбы с алкоголизмом: „Сколько-нибудь блестящих практических результатов запретительная система до сих пор нигде не дала; потребление алкоголя продолжается, несмотря на всякие запреты“. „Опыт показывает, что при полном воспрещении потребление спиртных напитков значительно возрастает. Даже проповедь абсолютного воздержания оказывает обратное действие, как это видно из примера Швеции и Америки“. Возражая докладчику, мы без обиняков высказали положение, которое тогда, 23 января 1908 г., могло казаться утопическим: „Только полное устранение спиртных напитков, прекращение продажи и потребления их, – единственный путь, по которому можно идти в борьбе с пьянством. Очень может быть, во Франции, Англии, Дании, где душевое потребление очень высоко (привычное потребление напитков народом), запретительный закон встретит огромное противодействие со стороны населения, но как раз в России, где душевое потребление очень небольшое (нет привычного, ежедневного поглощения алкоголя), в этом отношении запретительный закон не встретит большого сопротивления. Вести борьбу против потребления спиртных напитков в России будет гораздо легче, не будет взрыва всенародного негодования, а большей частью народ скажет спасибо, раз негде будет достать водки“. Эту же мысль мы высказали в 1911 г. на международном съезде по борьбе с алкоголизмом в Гааге. Действительность вполне подтвердила истину наших слов. 18 июля прошлого 1914 г., по случаю мобилизации, в России последовало повсеместное запрещение продажи казенного вина и всех вообще спиртных напитков. Произведен небывалый в истории человечества опыт внезапного отрезвления многомиллионного народа, и результаты этого эксперимента, длящегося уже более года, поразительны: сотни миллионов рублей, раньше пропивавшиеся русским народом, потекли в сберегательные кассы; по отзыву министра финансов покупательная сила русского народа и продуктивность труда заводских рабочих увеличилась в чрезвычайной степени, что дает возможность провести в ближайшем будущем крупные финансовые реформы»[452].

Трезвость повлияла не только на финансы. Словом, мы только теперь начинаем знакомиться с истинною мощью русского народа в экономическом отношении; с другой стороны, только теперь, при полном отрезвлении народа, этого великого молчальника, перед нами выступает его нравственная физиономия, его настоящая, не затуманенная алкоголем психика… В нашем распоряжении имеются данные по Спасской части, наиболее пьяной, как показали наши прежние статистические исследования. В среднем за 10 лет (1899–1908 гг.) в полицейском доме Спасской части подвергалось вытрезвлению круглым счетом по 11 тыс. человек в год, или 10 % местного населения. В 1914 г. число вытрезвлявшихся достигло лишь 5 749 человек, причем на первое полугодие падает 4 894 человек, а на 2-е приходится только 855 чел., если принять первую цифру за 100, то на 2-е полугодие приходится 17, другими словами, число арестованных в пьяном виде упало на 83 %… Таким образом, падение в Петрограде случаев острого опьянения – вне всякого сомнения. Куда-то исчезли и хронические алкоголики, те сотни и тысячи пьяниц, которые давали зарок не пить и регистрировались в Александро-Невском обществе трезвости, пропали также алкоголики и запойные, обращавшиеся ежегодно в числе 1,5–2 тыс. человек в амбулатории Попечительства о народной трезвости… Эти цифры красноречиво доказывают, что в Петрограде прежние алкоголики, составлявшие значительный процент среди пьющего населения, вернулись к трезвой жизни. Доставляемые же ныне в полицию и Обуховскую больницу пьяные принадлежат в огромном большинства к сравнительно небольшой группе пропойц, которые уже не способны к нравственному возрождение, иначе их по-прежнему приводили бы жены и матери к священнику у Варшавского вокзала для дачи обета трезвости или в амбулаторию – для лечения от неудержимой, болезненной страсти к вину… По статистическим данным, около 38 % мужского населения России по возрасту пригодны для несения военной службы; к концу 1914 г., по мнению М. Фигурина, к отбыванию военной службы из этой категории лиц было призвано около 12 %; отсюда получается вывод, что из-за одной только войны, независимо от изъятия спиртных напитков, количество преступлений должно было сократиться на 8 %; таким образом, все же на долю трезвости падает уменьшение преступности на 14 %… В нашей столице наблюдается значительное ослабление нищенства: в распоряжение Особого присутствия по разбору и призрению нищих за первые 3 месяца трезвого 1915 г. поступило 944 мужчин, за те же 3 месяца 1914 г. – 4161 мужчина… За второе трезвое полугодие 1914 г. прирост денежных вкладов в сберегательных кассах Российской империи достиг 70,4 миллионов рублей, тогда как за второе полугодие 1913 г. он равнялся лишь 17,3 млн руб… Общая же сумма всех денежных вкладов в Государственные сберегательные кассы к 1 июля 1915 г. превысила 2 миллиарда (2,143,7 миллиарда руб.), тогда как до сих пор общая сумма этих вкладов не достигала в прежние годы и одного миллиарда…

Итак, полное запрещение продажи спиртных напитков должно остаться в силе навсегда»[453].

Не столь оптимистично высказывался заведующий Лечебницей для алкоголиков и нервнобольных Московского столичного попечительства о трезвости И.Н. Введенский: «Отравление денатуратом и другими суррогатами, представлявшее до войны явление сравнительно редкое, сразу резко возросло с первых же дней трезвости и имеет, по-видимому, склонность все увеличиваться… До запрещения продажи водки, в первые 2 недели июля, число пьяных, доставленных в Обуховскую больницу, колебалось от 100 до 105 в неделю. С 22 по 28 июля количество опьяневших упало до 19. До 23 августа количество отравлений не превышало 29 в неделю. С 23 августа, когда была разрешена продажа виноградного вина и денатурированного спирта, по 30 августа оно уже достигло 59. В следующую неделю число отравлений достигло 87, затем – 88 и в третью неделю сентября -115, то есть даже превысило число поступлений пьяных до запрещения продажи водки… Наряду с употреблением суррогатов, стремление обойти запрещение выражается в тайном винокурении, приготовлении (среди крестьян) хмельной браги, домашнего пива и различных национальных напитков (кумыса, „кумышки“ и т. п.). О степени развития тайного винокурения можно судить по тому, что за вторую половину 1914 г., по сведениям министерства земледелия, обнаружено 1825 тайных винокурных заводов, из которых 160 оказались технически хорошо оборудованы, 92 завода – специально для очистки политуры и лака и 60 – для очистки денатурированного спирта»[454].

Октябрист Н.В. Савич вспоминал, как непросто осуществлялся «сухой закон»: «Наступил страшный 1914 г., немцы объявили нам войну. Первой мерой власти было запрещение продажи вина в момент объявления мобилизации. Эта мера была встречена сочувственно. Все еще помнили пьяные дебоши в момент частичных мобилизаций 1904–1905 гг. Но мобилизация давно кончилась, а мера эта не отменялась… Барк сразу, как только началась война, использовал это обстоятельство для начала осуществления плана введения „сухого“ режима, временная мера начала превращаться в постоянную. Общественное мнение это приветствовало. Когда Барк заговорил открыто о проведении законопроекта, имевшего целью ввести сухой режим навсегда, это известие было встречено сочувственно, особенно на левых скамьях. За эту меру были все левые, все наше духовенство, это уже составляло больше 40 % Государственной думы. Наконец, очень много людей, еще недавно относившихся отрицательно к этой мере, теперь готовы были ее принять. Одни – потому, что считали себя обязанными поддержать меру, предложенную от имени государя и им явно патронируемую, другие – потому, что не хотели создавать конфликта с верховной властью в момент войны. Война резко изменила психологию многих думцев. Думали только о войне, о борьбе с неприятелем, все остальные вопросы, заботы отошли на задний план. Когда же стало известным, что царь очень дорожит законопроектом, что отклонение последнего создало бы острый внутренний кризис, то большинство депутатов центра махнуло рукой, решило, что создавать конфликт с короной по этому поводу невозможно, что это помешало бы успешному ведению войны. Прохождение законопроекта о сухом режиме вдруг стало вне сомнения. Любопытно, как в это время менялись люди. Приведу, как пример, тот факт, что председатель Государственной думы Родзянко, еще недавно относившийся скептически к Челышеву, в своей речи при открытии одной из сессий Думы сказал фразу: „И пьянство, павшее по манию царя“. Еще более страстным защитником законопроекта вдруг оказался левый октябрист Годнев. Годнее был полной противоположностью Челышева. Маленький, толстый Годнев и по характеру своему больше походил на обрусевшего азиата, чем на славянина. По крайней мере, отличительной чертой его была крайняя злобность, его маленькие, раскосые глазки отражали хитрость и злость, даже его симпатии к чему бы то ни было выражались в проявлении лютой ненависти к тому или тем, кого он считал враждебным предмету его симпатии. Он был плохим оратором, занимался главным образом в Комиссии по исполнению росписи, со сметой государственного котроля. Эта работа больше всего отвечала его характеру, ибо самым большим удовольствием его было кого-то ущемить. Теперь он вдруг проникся озлоблением и к винной монополии, и к ее творцам. Как врач по профессии, он считал себя наиболее подготовленным для того, чтобы быть докладчиком по законопроекту, внесенному Барком, о воспрещении продажи и потребления вина. Под его редакторским пером законопроект принял крайние формы, принцип сухого режима доводился до предела, до абсурда»[455].

Начались «перегибы» в политике отрезвления. «Противники не считали нужным бороться против этих крайностей, они говорили, что прохождение закона обеспечено, что мера эта настолько резко расходится с народной психологией и вековыми нравами населения, является таким ярким примером насилия правительственной власти, что долго она существовать не может. Пока идет война, народ, быть может, будет еще мириться с этим нарушением его понятий и вековых привычек, но затем всеобщее возмущение должно все равно снести эту новеллу. Крайности закона лишь скорее выявят его абсурдность. Таким образом, законопроект попал в общее собрание Государственной думы в редакции автора под титулом закона „О воспрещении пьянства навсегда“. В таком виде он и был принят. „Сухой“ режим водворился в России. Население тотчас и резко реагировало. Несмотря на сочувственное отношение нашей общественности, поддержку всей прессы, всюду началось пассивное сопротивление закону. Народ начал пить денатурат, несмотря на массовые случаи слепоты как следствие потребления примешиваемого к денатурату пропилового спирта. Пришлось даже, в силу распоряжения принца Ольденбургского, изменить состав примесей, чтобы избегнуть этих печальных последствий. В деревнях скоро начали гнать самогон, население отравлялось отвратительным пойлом, вредным для его здоровья и дававшим большой доход распространившемуся шинкарству. Высшие классы тоже пили, находили возможность получать вина в любых количествах, только попойки стоили дороже. Нижние чины, лишенные обычной чарки вина, с завистью и негодованием смотрели на то, как начальство находило возможность выпить каждый раз, когда этого хотело. Словом, с первых же шагов стало ясно, что закон встретил общее противодействие, что ликвидация его вопрос времени. Но скоро начало выявляться еще нечто, чего не ожидали авторы закона. Лишенное привычного напитка население начало роптать – сперва, раздражаться – потом. Энергия, привыкшая находить выход в потреблении алкоголя, должна была направиться по другому направлению. Она и выливалась в усилении того общего недовольства и раздражения низов против верхов социальной лестницы, которые так ярко проявились в момент на-456 ступившего революционного движения»[456].

П.Л. Барк полагал, что сторонники «сухого закона» и, особенно, либералы опасались разворота назад. «Энтузиазм, вызванный императорским указом, постепенно охлаждался, и некоторое беспокойство начало чувствоваться в кругах, особо затронутых запрещением, чувствовалось, что сильное давление будет пущено в ход, чтобы повлиять на министра финансов и изменить его политику, как только война будет окончена. Я чувствовал это беспокойство в особенности среди членов Государственной думы – независимо от принадлежности их к той или другой партии. Депутаты часто высказывали мне сомнения в искренности кабинета относительно запрещения спиртных напитков. Они дали мне понять, что многие из числа членов Совета министров говорили им в частном порядке, что меры, принятые во время войны, слишком строги, чтобы остаться в силе после ее окончания, когда условия станут нормальными. Вопрос должен будет обсуждаться снова, и менее связывающие решения должны будут вводиться. Депутаты настаивали на том, чтобы министр финансов предложил Думе безотлагательно закон, который пояснял бы предположение императорского указа и имел бы постоянный характер. Интересно отметить, что либеральные элементы Думы с наибольшим энтузиазмом поддерживали полный запрет продажи спиртных напитков».[457]

П.Л. Барк пытался образовать Комитет по борьбе с пьянством во главе с А.П. Ольденбургом или С.Ю. Витте, который бы занимался пропагандой трезвого образа жизни, но эта идея провалилась. «Я часто обсуждал этот вопрос с его величеством. Я считал, что самым лучшим было бы это дело разделить на две части. Первое – уменьшить число питейных заведений и, следовательно, уменьшить доход от винной монополии, возместив его из других источников. Второе – это конструктивный план, включающий меры и пропаганду, рассчитанные на перемену отношения русского народа к спиртным напиткам и ослабление его пристрастия к вину. Ясно, что закон только запретительный не может изменить народной привычки, привитой ему в течение столетий. Настойчивые усилия должны быть предприняты в этом направлении для поднятия культурного уровня народа и для обучения его тому, как использовать свои досуги наиболее разумным образом. Об этом моем плане я уже говорил раньше, но считал, что это не дело министра финансов, и поэтому предложил императору создать Специальный комитет, возглавляемый наиболее выдающимися и известными членами Государственного совета, для выработки разумного плана. Лично я бы приветствовал назначение принца А.П. Ольденбургского или графа Витте в качестве председателя такой организации. Принц А.П. Ольденбургский, хотя и был уже старым человеком, был известен своей неутомимой энергией и упорной деятельностью в различных самых достойных отраслях. Он был инициатором создания и постройки в Петербурге большого здания, известного под название „Народного дома“, где театральные представления давались по доступным для народа ценам. Крупные лаборатории для научных изысканий были построены на его личные средства, и он был попечителем различных учебных заведений и обществ трезвости. Во время войны император поручил ему контроль над всеми госпиталями. Что касается графа Витте, то он не потерял еще ничего от своей прежней энергии и не был доволен той праздностью, на которую он был обречен как член Государственного совета, участвовавший лишь в общих собраниях. Я говорил о моем плане несколько раз с председателем Совета министров Горемыкиным, который прекрасно знал вопросы гражданского управления.

Горемыкин был хорошо расположен ко мне, и мы оба имели взаимное тяготение, потому что были назначены на свои посты одновременно. Он всегда был готов дать мне совет, но был очень сдержанным относительно запрета вина, так как не был оптимистом по этому вопросу. Он предупредил меня, что будет очень трудно убедить государя назначить Витте председателем такого Комитета, какой я имел в виду. Деятельность Витте в течение беспокойного периода после Манифеста 17 (30) октября 1905 г. и до открытия Первой Государственной думы оставила неприятное впечатление у его величества. Его доверие к Витте было подорвано, и Горемыкин не думал, что государь согласится на мое предложение. Естественно, война отодвинула на задний план вопрос о Комитете и общий вопрос об организации борьбы с алкоголизмом»[458].

Вдохновленные благостной картиной отрезвления члены Московской городской думы на заседании 19 августа 1914 г. подняли вопрос о полном запрете до конца войны всего спиртного – от водки до пива. «В течение месяца, когда приостановлена продажа водки, – задал тон обсуждению председатель собрания О.В. Воскресенский, – по всей России заметны улучшения, которые всем очевидны. Не только у нас в Москве, но и по маленьким городам и деревням замечается, что русский народ как бы переродился, стал более вдумчиво и сознательно относиться к своим обязанностям. Те люди, которые не думали о труде, в настоящее время трудятся. Даже Хитров рынок преобразился: не видно ни нищих, ни полуодетых несчастных, подверженных страсти спиртным напиткам. Поэтому стремление всей России к тому, чтобы продолжить запрещение продажи спиртных напитков до окончания войны, можно только приветствовать». Коллегу с энтузиазмом поддержал гласный Н.П. Астров: «Мы присутствуем при исключительном, небывалом и величественном зрелище. То, с чего начал свой доклад председатель, представляет редкое явление: от целого ряда организаций и общественных кругов мы получили заявление о том, что нужно прекратить продажу крепких напитков. Это – не единичное явление: в этом же зале недавно присутствовали городские головы, собранные со всей России, и единогласно заявили то же самое. Те же городские головы представили об этой печали русской земли государю императору. Заговорила совесть народная, это – общее мнение, это – общая печаль и нужда. Наше постановление будет внушительнее, будет более соответствовать значению, моменту и предмету, если мы из нашего постановления, из нашей формулы исключим все подробности и детали, то есть не будем говорить о 1-м или 3-м разряде, не будем перечислять все виды ядов, которыми отравлялась Россия, а постараемся выработать такую формулу, которая разрешила бы весь вопрос. Я бы предложил такую формулу: „Московская городская дума ходатайствует о полном воспрещении продажи спиртных, крепких и хмельных напитков“. Сюда подойдут все виды, о которых мы говорим». Присоединившись к общему мнению, гласный Н.В. Щенков обратил внимание на явление, мешавшее полному отрезвлению народа. «Московской городской думе следует, наконец, твердо заявить о прекращении продажи не только водки, но и виноградных вин, а также нужно ходатайствовать о том, чтобы и денатурированный спирт продавался с разрешения полиции. Сегодня мне передавали, что вчера и третьего дня у винных лавок стояли целые вереницы и покупали денатурированный спирт. Нашлись лица, которые умеют уничтожать скверный запах этого спирта: прибавляют в него красный перец, лимонную корку и горячую воду. Люди начинают пить этот спирт, и в эти дни появились на улицах пьяные. В нашем ходатайстве, безусловно, следует указать и на это обстоятельство. Если мы не примем решительных мер против денатурированного спирта, то отравлений будет масса, и пьянство, которое затихло, возвратится еще в большей степени, и мы будем иметь дело с рядом острых отравлений»[459]. В конечном итоге городская дума единогласно решила: обратиться к верховной власти с предложением полностью запретить в Москве продажу всех видов спиртного.

По инициативе членов Государственной думы крестьян И.Т. Евсеева и П.М. Макогона в Государственную думу внесено законодательное предложение «Об утверждении на вечные времена в Российском государстве трезвости» (оно так и не было реализовано). В объяснительной записке к законодательному предложению его авторы писали: «Высочайше утвержденным Положением Совета министров 27 сентября 1914 г. городским думам и сельским общинам, а Положением 13 октября того же года – и земским собраниям на время войны предоставлено было право запрещать торговлю спиртными напитками в местностях, находящихся в их ведении. Волею государя право решения вопроса быть или не быть трезвости во время войны было предоставлено мудрости и совести самого народа. Сказка о трезвости – этом преддверии земного рая – стала на Руси правдой. Понизилась преступность, затихло хулиганство, сократилось нищенство, опустели тюрьмы, освободились больницы, настал мир в семьях, поднялась производительность труда, явился достаток. Несмотря на пережитые потрясения, деревня сохранила и хозяйственную устойчивость и бодрое настроение, облегченный от тяжкой ноши – пьянства – сразу поднялся и вырос русский народ. Да будет стыдно всем тем, которые говорили, что трезвость в народе немыслима, что она не достигается запрещением. Не полумеры нужны для этого, а одна решительная бесповоротная мера: изъять алкоголь из свободного обращения в человеческом обществе и перенести его в аптеки и специальные склады как лекарственное средство и продукт, пригодный для хозяйственных и технических целей»[460].

Сущность самого законопроекта состояла в следующем: «Воспрещается продажа спирта, водочных изделий, виноградных вин, пива и прочих содержащих алкоголь опьяняющих напитков. Виновные подвергаются заключению в тюрьме от 4 месяцев до 1 года; во второй раз – заключению в исправительных арестантских отделениях от 1 года до 3 лет; в третий раз – ссылке на поселение. Необходимое для лечебных, хозяйственных и технических надобностей количество всякого рода спирта изготовляется с разрешения и по разверстке правительственной власти и отпускается из аптек, казенных лавок или специальных складов по рецептам врачей или особым разрешениям, выдаваемым общественными учреждениями. Необходимое для лечебных целей и при отправлении богослужения количество виноградного вина отпускается из аптек, казенных лавок или специальных складов, в первом случае – по рецептам врачей, а во втором – по разрешениям, выдаваемым духовною властью. Врачи и вообще лица, пользующиеся правом прописывания рецептов, за злоупотребления в выдаче рецептов из корыстных или иных личных видов подвергаются лишению практики и заключению в тюрьме от двух до шести месяцев. Содержатели аптек обязаны вести запись об отпуске спирта и вин. За отпуск без соблюдения правил вина и спирта аптекари подвергаются заключению в тюрьме от двух до шести месяцев и лишаются права содержать аптеку и специальные склады. Денатурат и всякого рода материал, изготовляемый на спирте, допускается в продаже только по разрешительным свидетельствам или книжкам. За появление где-либо в нетрезвом виде виновные подвергаются аресту от семи до тридцати дней, во второй раз – от одного до трех месяцев и в третий раз – тюремному заключению от одного до трех лет. При министре народного просвещения утверждается особый комитет из представителей земских и городских самоуправлений, а также представителей ведомств для разработки мероприятий для утверждения трезвенных начал в народной жизни и всякого рода содействия начинаниям местных общественных учреждении и организации»[461].

П.Л. Барк считал, что провести «сухой» законопроект через Государственную думу было тяжело. «Все национальные усилия были сосредоточены на войне, и мне казалось неблагоразумным поднимать этот вопрос в 1914 г. ив начале 1915 г. – однако, на мне все же лежала трудная задача приготовить закон, включающий пожелания государя, выраженные в императорском указе относительно продажи спиртных напитков, и провести закон через палаты. В течение второй половины 1915 г. я говорил несколько раз об этом с моими коллегами по кабинету, но мои предположения оставались без ответа. В этот период с 1914 г. было много перемен в кабинете министров и оставалось только два министра из тех, которые присутствовали в Москве, когда император просил правительство высказаться по вопросу об алкоголе. Председателем Совета министров был в то время Горемыкин. Теперь его сменил Штюрмер, который совсем не интересовался этим вопросом. Вследствие этого было нелегко заставить моих коллег обсудить закон, который министр финансов предлагал представить на обсуждение в Государственной думе. Я оказался в трудном положении. Один из моих сотрудников, Хрипунов, который был директором Департамента монополий и косвенных налогов, предложил мне остроумную процедуру. Закон о некоторых изменениях в применении винной монополии, подготовленный моим предшественником и рассматривавшийся сначала Думой и затем в Государственном совете в 1913 г., с тех пор застрял в многочисленных думских комиссиях. Закон дал повод графу Витте, который в свое время ввел винную монополию, с большой силой осудить министерство финансов. Он заявил, что когда ввел монополию, заменившую предыдущий порядок, он имел намерение уменьшить потребление водки и увеличить производительность страны. Когда он покинул министерство финансов, та цель, которую он преследовал при введении монополии, оказалась все же недостигнутой»[462].

После С.Ю. Витте ситуация только ухудшалась. «Дальнейшие усилия министерства были направлены к тому, чтобы увеличивать доход, и, конечно, число винных лавок увеличивалось против желания населения и губернаторов. Граф Витте сравнивал монополию с Мефистофелем, который управлял министром финансов и его сотрудниками и ввел в заблуждение. Государственный совет предложил ввести разные поправки в закон. Затем он был предложен на утверждение Думы, а оттуда опять в парламентскую комиссию. Хрипунов вошел в контакт с одним из депутатов, Годневым, который был страстным поборником запрета, и устроил, что закон, с большими поправками, снова бы поступил на рассмотрение Думы. Я доложил его величеству о всех этих прениях. Государь сказал мне, что он считает, что потребление водки стало настоящим злом в России, но что, с другой стороны, он хотел бы оберечь интересы виноделов, чтобы виноградное вино продавалось при некоторых формах контроля. Я сказал государю, что Дума предполагает предложить облегчения для винодельческих областей России, с тем чтобы местное производство могло найти сбыт. Я добавил, что французское правительство, несомненно, выразит неудовольствие, так как ввоз иностранных вин будет запрещен. Окончательное рассмотрение закона состоялось летом 1916 г. и он был утвержден Государственной думой. Я находился в это время в Париже и, как я и предполагал, французское правительство не скрыло своего неудовольствия по поводу изъятия с русского рынка иностранных вин. Министр финансов Рибо, защищая передо мною интересы французских виноторговцев, просил меня приложить все усилия и мое влияние при рассмотрении закона в Государственном совете по моем возвращении в Россию для допущения французских вин на русский рынок. Я сказал Рибо, что охотно исполню его просьбу, но зная настроение верхней палаты в этом деле, сомневаюсь в успехе. Я намеревался предложить некоторые поправки, но не был уверен в согласии Государственного совета. Я не ошибся. Несколько месяцев прошло, прежде чем дело поступило на рассмотрение в Государственный совет. Я вернулся в Россию во время роспуска палат. Новая сессия должна была открыться осенью. Закон же о запрещении продажи спиртных напитков должен был пройти в январе 1917 г. Он поступил на рассмотрение комиссией и прошел единогласно на первом же заседании. Общее же собрание для его окончательного утверждения должно было состояться 27 февраля (12 марта). Но революция положила конец этой благодетельной реформе»[463].

Радовало то, что в воюющей с Россией Германии с алкоголем были тоже проблемы. Так, «Русские ведомости» писали: «Нашим врагам тоже приходилось несладко. Летом 1915 г. в Германии разразился пивной кризис. Из германской действительности. Пивной кризис. „Кельнер, кружку пива!“. „Простите, пива нет“. „Как нет? Что такое? Так еще рано, а пиво уже вышло?“. Такую картину из берлинской жизни рисует Berliner Tageblatt в начале июля. „Владелец пивной с радостью отпустил бы сколько угодно пива, если бы только у него было пиво, – продолжает газета, – Давно уже надвигался на Берлин роковой час, и теперь он настал. Нехватка пива становится для нас фактом. А лето, как нарочно, такое знойное, такое засушливое. Вечно синее небо, жгучие лучи солнца, – и жажда непомерная“». Еще с первого марта производство пива сокращено в Германии на 40 % ради экономии в ячмене… Для армии пиво требуется действительно, в громадном количестве: в Баварии реквизируется 20 % производства; в других частях Германии пиво для армии пока закупается, но ходят слухи, что и здесь скоро придется прибегать к реквизиции»[464].

Большое значение для продвижения «сухой» политики в России имело Пироговское совещание врачей 1915 г. Пироговские съезды и совещания, проводимые ранее, всегда обращали внимание ученых и общественности на злободневную тему спаивания жителей России. Эти собрания проходили под патронажем организованного в 1883 г. «Общества русских врачей в память Н.И. Пирогова», более известного как Пироговское общество. Пироговское общество выпускало собственный журнал «Общественный врач», труды съездов и Пироговских совещаний, земско-медицинские сборники и другие издания. В период с 1885 по 1913 г. в России было организовано двенадцать Пироговских съездов (восемь в Санкт-Петербурге и четыре в городе Москве). Еще на II Пироговском съезде, состоявшемся 4 января 1887 г. в большом зале Российского благородного собрания, доктор медицины, профессор И.М. Догель горячо доказывал вред табака и любых спиртных изделий и призывал врачей к борьбе с ними. К сожалению, профессор Ф.Ф. Эрисман выступил против трезвости, за так называемую культуру пития. Тогда вопрос не получил практического решения.

С трибуны V Пироговского съезда главный редактор и издатель журнала «Вестник трезвости» Н.И. Григорьев призвал участников форума оказать всемерную помощь словом и делом зарождавшемуся трезвенническому движению. На VII Пироговском съезде, прошедшем в Казани с 28 апреля по 5 мая 1899 г., выступил военно-медицинский инспектор Приамурского округа В.Н. Радаков, который предложил исключить алкоголь из русской армии. Но его тогда мало кто поддержал. Много внимания уделивший алкогольной проблеме в Российской империи IX Пироговский съезд, самый многочисленный из всех съездов (2 300 делегатов), проходивший в Санкт-Петербурге с 4 по 11 января 1904 г., принял такое решение: «1) метод принудительного лечения алкоголиков как метод принудительного лечения вообще не соответствует принципам общественной медицины; 2) казенная винная монополия как источник государственного бюджета, не только не способствует борьбе с алкоголизмом, но даже ей препятствует; 3) правильная и целесообразная борьба с алкоголизмом, представляющим в России социальное зло огромной важности, невозможно без учреждения свободы слова, печати и личности»[465].

И только XI Пироговский съезд, посвященный 100-летнему юбилею Н.И. Пирогова, работавший в Санкт-Петербурге с 21 по 28 апреля 1910 г., объявил все курорты Российской империи безалкогольными территориями. Тот же XI съезд постановил, что «алкоголь не является пищевым веществом, и с этим положением должно быть широко ознакомлено население». Съезд высказал также пожелание: «чтобы российские врачи-абстиненты сплотились – чем скорее, тем лучше – в прочную организацию, составляющую как бы лейб-гвардию среди борцов с громаднейшим всероссийским бедствием – алкоголизмом»[466]. Принципиальную роль в этих решениях на съезде сыграли: профессор В.Я. Данилевский и профессор Б.Ф. Вериго[467].

В декабре 1914 г. пироговцы собрались на свое очередное совещание, посвященное проблеме заразных болезней. На этом совещании не забыли и алкогольный вопрос. Профессор Л.Б. Грановский внес предложение о поддержке «сухого закона» в Российской империи и констатировал тот факт, что без «систематического вытеснения алкоголя как пищевого и вкусового вещества, из обихода широких слоев населения» полных успехов в отрезвлении народа можно и не достигнуть»[468]. Участники декабрьского совещания приняли решение о проведении специального Пироговского форума, посвященного только алкогольной теме. На совещании было зачитано письмо профессора В.П. Первушина, в котором он, в частности, писал: «По моему глубокому убеждению… организация такого противоалкогольного съезда должна быть делом Общества русских врачей в память И.И. Пирогова, общества опытного в подобных делах и авторитетного в широких общественных кругах. Пусть имя славного русского врача-гуманиста объединит силой своего обаяния около идеи трезвости народной разнородные общественные элементы для осуществления крупнейшего общественного дела, откладывать которое, повторяю, нельзя»[469]. Но в условиях войны созвать большой Пироговский съезд было проблематичным делом. Но и откладывать наболевший вопрос участники совещания посчитали невозможным. Поэтому решили провести Пироговское совещание.

В программе Пироговского совещания было намечено девять пунктов: 1) действие больших и малых доз алкоголя на организм; 2) влияние алкоголя на течение различных болезней; 3) суррогаты алкоголя; 4) причины массового алкоголизма; 5) алкоголизация детей и юношества; 6) последствия массового алкоголизма; 7) географическое распространение и статистика алкоголизма; 8) меры борьбы с массовым алкоголизмом; 9) итоги запрещения продажи спиртных напитков в России. В связи с тем, что программа совещания охватывала не только медицинские вопросы, на форум были приглашены известные политики, журналисты, чиновники, представители широкой общественности. Совещание вначале намечали на 2^4 мая, но с учетом того, что в Москве в конце апреля – начале мая проходило совещание по борьбе с заразными болезнями, было принято решение Пироговское совещание по алкогольной проблеме провести с 9 по 11 мая, с той целью, чтобы люди, приехавшие на первое совещание из разных уголков Российской империи, смогли поучаствовать и во втором антиалкогольном совещании.

В работе Пироговского совещания 9-11 мая 1915 г. о борьбе с алкоголизмом приняло участие свыше 130 врачей, представителей городских и земских врачебно-санитарных организаций и общественных деятелей, было представлено 35 докладов. Председатель совещания русский физиолог, доктор медицины, профессор Б.Ф. Вериго обозначил задачи совещания. Задачи совещания сводились к подготовке необходимых средств, прежде всего, путем распространения среди населения правильных взглядов на задачи трезвеннического движения в России создать восприимчивую почву для осуществления программы максимум, преследующей своей конечной целью полное прекращение употребления спиртных изделий.

Начиная с 8 мая и по завершении работы Пироговского совещания 11 мая 1915 г., по инициативе профессоров А.М. Коровина, С.Н. Нахимова и Н.А. Флерова, в помещении нового здания Высших женских курсов на Девичьем поле, где и проходило само совещание, была организована большая противоалкогольная выставка. Выступая при открытии Пироговского совещания 9 мая, председатель Комиссии по вопросу об алкоголизме при Обществе охранения народного здравия М.Н. Нижегородцев, который обратил внимание присутствующих, что во время действия «сухого закона» лоббисты пива и вина вновь поднимают голову и хотят разрушить «сухой закон» в Российской империи. Более того, они при Министерстве торговли и промышленности, под председательством тайного советника В.В. Прилежаева провели совещание, на котором приняли решение о расширении торговли пивом и вином. Зашевелились и сами виноделы. К счастью, эти решения не получили поддержки правительства и не были осуществлены[470].

С первым докладом на Пироговском совещании «Об эволюции противоалкогольной идеи» выступил профессор Н.А. Флеров. Он объемно и интересно рассказал об истории знакомства человечества с алкоголем и алкогольным одурением. Докладчик весьма подробно остановился на алкогольных предрассудках, назвав нелепые питейные обычаи, которые из-за дремучей безграмотности и невежества зародились у некоторых народов мира. В докладе была развенчана так называемая теория «культурного умеренного пития», которую в те годы пропагандировал французский профессор П.Э. Дюкло. Докладчик подчеркнул, что немецкий профессор Э. Крепелин доказал, «что всякая (и физическая, и – что важнее – духовная) работоспособность, немного выпившего человека падает и в количественном, и – что важно – в качественном отношении; но ни сам он, ни окружающие заметить этого не могут! И так, алкоголь есть наркотический (т. е. парализующий) яд, действующий наподобие хлороформа, морфия и др. Алкоголизмом должно считаться всякое потребление алкогольных жидкостей (так же как морфинизм – всякое потребление морфия), даже и в малых дозах, даже и в слабом разведении (в виде пива и виноградного вина). Отсюда вывод: алкоголь во всех видах должен быть изъят из обихода, так же как изъят морфий и др. сильные яды»[471]. Против позиции докладчика выступил меньшевик Л.Б. Грановский.

Вторым по программе совещания должен был выступать профессор И.Д. Сажин. Но он не смог присутствовать. Однако его доклад был опубликован в бюллетенях Пироговского совещания и послужил важным материалом для выработки резолюции форума. Иван Дмитриевич утверждал, что «основное свойство алкоголя как типичного наркотического яда логически указывает, что совместно со всеми остальными мерами необходимы и запретительные меры»[472].

Профессор Б.Ф. Вериго в своем докладе подчеркнул, что «алкоголь есть протоплазматический яд, он поражает нервные элементы нашего тела, он расстраивает правильность его функций и потому не должен употребляться вовнутрь». Профессор Н.А. Флеров в своем выступлении уточнил: «Мы… должны категорически заявить, что алкоголь не имеет права называться пищевым веществом». Эту же точку зрения поддержал врач П.Ф. Кудрявцев: «Алкоголь есть не пищевое вещество, а яд и только яд!» Или вот что утверждал фармаколог, профессор С.И. Чирвинский в своем сообщении: «Основное действие алкоголя, несомненно, наркотическое, и в этом отношении он как по своему действию, так и по химическим свойствам принадлежит к тем же средствам, как и эфир, хлороформ, хлоралгидрат, паральдегид и др.»[473].

Второй день работы Пироговского совещания открыл доклад профессора Н.А. Флерова «Влияние малых доз алкоголя на личное и общественное здоровье». Докладчик утверждал, что «новейшими экспериментальными исследованиями установлено, что алкоголь есть типичный наркотический яд, который производит вредное, парализующее действие на все клетки, ткани и органы». Он еще раз остановился в своем докладе на том, что любые, даже самые малые дозы алкоголя несут безусловный вред человеку, семье и обществу в целом. В частности, он сказал: «У

выпивающего человека образуется особый склад ума, особое извращение логики, при котором самые сильные и убедительные возражения против алкоголя кажутся слабыми и натянутыми, а самые грубые софизмы в защиту алкоголя – кажутся сильными и убедительными доводами… Пьянство, по сравнению с „умеренностью“, есть менее вредный вид потребления, так как никто не считает его допустимым, безвредным… Где допускается, как нормальное явление, так называемое „умеренное“ потребление алкогольных жидкостей, там неизбежно будет процветать и пьянство… Алкоголь вреден всегда, во всех видах и во всех дозах». Против точки зрения профессора Н.А. Флерова и фактически за так называемую «культуру пития» выступили врач А.Н. Винокуров из Петрограда, санитарный врач М.С. Тарасенко из Москвы. В защиту трезвеннической позиции профессора Н.А. Флерова ярко и убедительно на Пироговском совещании выступили профессор А.Л. Мендельсон, врач А.М. Коровин, приват-доцент, врач-педиатр Г.Е. Владимиров и другие участники совещания. В ответном слове профессор Н.А. Флеров сказал оппонентам-культурпитейщикам: «"Чураться“ малых доз алкоголя надо так же, как малых доз холерной, туберкулезной и всякой другой инфекции, и этот предупредительный способ борьбы самый верный»[474].

Затем с докладом выступил врач А.М. Коровин, который рассказал о провокации депутата Государственной Думы Российской империи, который в январе 1915 г. в Медицинском обществе города Феодосии ратовал за вино, а в декабре 1914 г. Симферопольское общество врачей высказалось за возможность торговли вином вновь. Хорошо, что с этими предложениями не согласилась Симферопольская городская дума, которая продлила «сухой закон» на своей территории. А.М. Коровин внес ряд дельных предложений в резолюцию Пироговского совещания. В частности, он предложил систематически знакомить всех студентов университетов с алкогольной проблемой; на медицинских курсах повышения квалификации осуществлять противоалкогольное обучение фельдшеров, акушерок, сестер и другого медицинского персонала; объявить бой любой алкогольной рекламе; существенно усилить контроль за выписыванием рецептов на спирт медицинскими специалистами.

О деятельности передвижных выставок Общества борьбы с алкоголизмом рассказал М.П. Кутании, который сосредоточил свое внимание на пропагандисткой работе в защиту трезвости, утверждая, что с введение «сухого закона» в Российской империи опасность алкогольного рецидива еще не миновала и нужно усиленно вести пропаганду трезвости, особенно в регионах страны. С сообщением о статистике спиртных изделий выступил профессор А.Ф. Фортунатов, который привел данные по сокращению количества винокуренных заводов в Российской империи с 1 ноября 1913 г. по 1 ноября 1914 г. – с 2 363 заводов до 924. Сокращение существенное, но не полное. Сотни заводов выпускали алкоголь и травили им народ. Правда, специалисты утверждают, что выпускали спирт, который шел тогда в своем большинстве на военные и медицинские цели.

Интересным на совещании было сообщение Ф.Е. Термитина, секретаря редакции «Вестник Пензенского земства», который проанализировал в Пензенской губернии, как народ отнесся к введению сухого закона в Российской империи. Было опрошено 2 167 респондентов. До запрета потребляли алкоголь 95 % опрошенных лиц. Перенесли запрет легко – 64,8 %; сначала было трудно, а потом привыкли – 22,6 %; перенесли очень тяжело -12,6 %. Из последних 2,8 % жителей Пензенской губернии до сих пор не могли привыкнуть к трезвости. Из всех опрошенных 80 % испытали благодетельные последствия отрезвления, 84 % из всех опрошенных желали сохранить трезвость на все времена. Только 14 % прибегали к нелегальному алкоголю во время запрета (медовый квас и брага)[475].

Врач А.М. Коровин сообщил, что на международном уровне существует Международный винодельческий комитет, который предпринимает все меры, что даже в период мировой войны в Россию поступают алкогольные изделия из зарубежных производящих вино стран. Профессор Д.П. Никольский в своем докладе предложил целую серию мер в области профилактики потребления алкоголя среди детей и подростков, в частности: продлить трезвость на все население и после мировой войны; осуществлять трезвенническое просвещение как среди детей, так и среди их родителей; ввести систему подготовки по трезвости в учительских институтах и институтах системы повышения квалификации педагогического состава, введя новый предмет – алкоголсведение; педагогам повсеместно показывать пример трезвости; в учебных заведениях нужно создавать трезвеннические организации.

На совещании с сообщением выступил медицинский психолог и невролог С.Я. Рабинович, который рассказал о соотношении между алкогольной наследственностью и детской дефективностью. В частности, докладчик поведал высокому собранию, что во вспомогательных школах Германии 53 % учащихся пришли из семей с алкогольной наследственностью. Острой на совещании оказалась дискуссия вокруг доклада Л.С. Минора о суррогатном пьянстве. Практически все участники Пироговского совещания высказались о том, что «сухой закон» практически не повлиял на рост потребления суррогатов в российском обществе. Далее участники совещания остановились на провокационных действиях виноделов и сотрудников Общества Красного Креста, которые раненым на поле боя и в лазаретах дают вино, что, по мнению медиков, совершенно не допустимо. К сожалению, виноделов поддерживают и некоторые врачи, к примеру, профессор Разумовский, который дает вино больным. В результате предложили создать специальную комиссию, состоящую из фармакологов и клиницистов, которая бы предложила свой проект Пироговскому совещанию[476].

В последний день работы Пироговского совещания первым с докладом «В защиту трезвости» выступил присяжный поверенный из Петрограда Д.Н. Бородин. Затем автор книги «Учебник трезвости» А.Л. Мендельсон в своем докладе о принудительной трезвости рядом убедительных фактов и цифр доказал, что запрещение продажи спиртного отразилось на сокращении алкогольных заболеваний, самоубийств и на улучшении материального положения населения. После этого выступил с сообщением присяжный поверенный А.В. Шилов из Москвы с темой «Удовлетворение новых запросов и потребностей трезвого населения», который, в частности, принципиально выступил против пропаганды культурпитейства в курсе гигиены. Выступающий подчеркнул, что в основу учения о вреде алкоголя должен быть положен принцип абсолютного воздержания от спиртного. А.В. Шилов сказал, что отрезвление народа заметно повысило трудоспособность населения, создало потребности в улучшенном питании, жилище и пр.

Директор издательства «Посредник» И.И. Горбунов-Посадов в докладе «Ускорение трезвой жизни в народе» говорил, что трезвая жизнь может укорениться в народе при условии, во-первых, все возрастающего развития высшей духовной культуры, во-вторых, глубокого укрепления антиалкогольного просвещения всех классов населения, в-третьих, широкого развития трезвенных общественных организаций. И.Н. Иорданский в докладе «Трезвость и внешкольное образование» указал на внешкольное образование как форму трезвенного воспитания и образования населения. Врач Д.П. Никольский привел данные алкоголизации школьников и молодежи. Согласно им, среди русских школьников процент пьющих колебался для мальчиков от 65 до 83 %, для девочек – от 45 до 79 %. Анкетирование среди воспитанников высших учебных заведений показало, что 3/4 всех учащихся знакомились с употреблением спиртного в средней школе. Докладчик заключил, что именно школа должна являться институтом трезвеннического воспитания и образования учащихся. Подобных точек зрения придерживались другие докладчики (27).

Совещание вынесло резолюции по всем вопросам, затронутым докладчиками, которые сводились к следующим положениям: научные данные (физиологии, общей патологии, клиники) побуждают отнести алкоголь, а следовательно, и содержащие его жидкости (так называемые спиртные «напитки») к разряду веществ вредных, ядовитых. Алкоголь есть типичный наркотический яд, который уже с самого начала, принятый даже в малых дозах, расстраивает высшие функции головного мозга; алкоголь должен быть отнесен по своим действиям к вредным веществам. Малые дозы алкоголя сами по себе способны вызвать увеличение различных проявлений ослабленной психики: понижение трудоспособности, самоубийств и т. д., могут привести к моральному вырождению; массовый алкоголизм должен быть приравнен к социальному злу, почему в борьбе с ним необходимы самые решительные меры; государство обязано запретить свободную продажу алкоголя так, как оно запрещает продажу всех ядов, к числу которых принадлежит и алкоголь; запрещены должны быть не только алкогольные изделия, производимые в России, но и ввоз иностранных алкогольных изделий; признать, что те врачи, которые прописывают алкоголь не как внешнее лекарство, а для употребления внутрь, нарушают свой профессиональный долг; признать необходимым введение в курс университетских наук ал кого л введения; для борьбы с детским алкоголизмом школа должна среди детей и родителей распространять правильные сведения об алкоголизме; в целях укрепления в населении начал трезвой жизни признано необходимым поднять культурный уровень народных масс при посредстве широкой организации библиотек и читален, различных народных развлечений, реформы школы на основаниях свободного развития личности ребенка и юноши и их самоопределения, а также устранения существующих стеснений в области внешкольного образования; продуктивная борьба за трезвость может быть успешной только при условии активного участия в ней самого населения, для чего было предложено ввести мелкую земскую единицу. Для борьбы с алкоголизмом не достаточно одних запретительных мер. Необходимо создание таких правовых условий общественной жизни, при которых возможна широкая самодеятельность трудящихся масс.

Кроме того, Совещание признало необходимым созвать через Пироговское общество противоалкогольный съезд, который, к сожалению, так и не был созван. Да и само Пироговское общество, его всероссийское представительство – Пироговские съезды врачей и их печатный орган «Общественный врач» – в 1922 г. прекратили свое существование. Решение Пироговского совещания стогодичной давности сорок лет назад подтвердила Всемирная организация здравоохранения на двадцать восьмой сессии Генеральной ассамблеи Всемирной организации здравоохранения, где в 1975 г. было вынесено специальное решение: считать алкоголь наркотиком, подрывающим здоровье.

Постепенно начало накапливаться раздражение против политики «сухого закона». Так, в апреле 1915 г. журнал «Ресторанное дело» писал: «Результаты абсолютного воспрещения торговли крепкими напитками начинают сказываться в самой разнообразной форме. Так, положительно сочным, несколько и комического характера штрихом к общей картине является следующее письмо одного врача, адресованное на минувших праздниках Пасхи в редакцию одной столичной газеты. Вот оно: „Так как из нескольких мест мне сообщили по телефону, что многие любители выпивки выписывают спирт под мою фамилию и некоторые даже приложили гуттаперчевый штемпель с моей фамилией и адресом настоящей моей квартиры, в то время когда на моем собственном штемпеле имеется адрес моей старой квартиры, то покорнейше прошу аптеки справляться по телефону. Эта мера особенно важна теперь, в праздники, когда, вероятно, случаи подделки появятся чаще“. Более мрачным колоритом „идет“ от сообщения, напечатанного недавно в московских газетах о десятилетнем мальчике, отравившимся опасным денатуратом. Сообщение гласит: „23 марта в Солдатенковскую больницу привезли отравленного денатуратом девятилетнего крестьянского мальчика Илью Андреева Фирсова. Из расспросов его выяснилось, что он, придя к крестьянке Любови Матвеевой Лексиной, проживающей в доме № 27 в Курбатовском переулке, просил отпустить для рабочих на 22 коп. денатурированного спирта. Лексина угостила мальчика „ханжой“. Выпив чашку „ханжи“, Фирсов почувствовал себя дурно и впал в бессознательное состояние. По этому делу началось судебное следствие“. Общим фоном для этой тяжелой картины являются заметки, которыми пестрят столичные и провинциальные газеты ежедневно, об отравляющихся до смерти денатуратом или „ханжой“. Жуткое зрелище необуздавшего стремления масс ко всему, что хотя бы в самой отдаленной степени напоминало запрещенный теперь алкоголь, способно заставить ужаснуться самое зачерствевшее в ужасах жизни сердце. И только это зрелище отнюдь не пугает наших домашних отрезвителей, которые не перестают протестовать устно, письменно и печатно о всеобщем отрезвлении исключительно путем воспрещения всех алкогольных напитков, даже с самым слабым его содержанием. Уроки жизни им нипочем, и еще продолжают свой „завет от печки“»[477].

«Ресторанное дело» утверждало, что, несмотря на сокращение официальных продаж водки, количество пьяных остается большим. Например, «по сведениям канцелярии Совета министров, в Европейской России продано казенных питей за весь 1914 г. 50 544 754 ведра, тогда как за 1913 г. водки было продано около 100 000 000 ведер. В западной Сибири в 1914 г. продано два с половиной миллиона ведер и в восточной Сибири 1 100 000. За 1913 г. в Сибири было продано водки вдвое больше. Общий итог продажи казенных питей в России за 1914 г. оказался менее прошлогоднего на 400 000 000 руб. В приведенные сведения не включены данные по акцизным управлениям тех губерний, которые находятся в районе военных действий и в силу этого обстоятельства не представивших нужных сведений». Тем не менее, «несмотря на полное воспрещение торговли в Петрограде всеми крепкими напитками, камеры для вытрезвления пьяных при полицейских частях все же не пустовали и в нынешние пасхальные праздники. Так, в течение первых трех дней Пасхи было доставлено в эти камеры следующее количество опьяневших: в Александро-Невскую часть – 129 человек, в Рождественскую – 71, в Литейную – 39, в Выборгскую – 107, в Полюстровский участок – 61, в Охтинский – 53, в Петроградскую часть – 87, в Василеостровскую – 131, в Петергофский участок – 61, в Шлиссельбургский – 71, в Новодеревенский – 31, в Спасскую часть – 65, в Казанскую – 43 и в Нарвскую – 67. Всего, значит, по Петрограду было официально зарегистрировано свыше 1 000 случаев опьянения. Для полноты статистики о пьяных не достает тех случаев, когда упившиеся миновали камеру. Но эти случаи не могли попасть в учет, и статистика, конечно, является – неполной»[478].

Помимо фактов «Ресторанное дело» приводило и различные случаи из жизни, которые дискредитировали «сухой закон». «18 мая 1915 г. исполнилось ровно 10 месяцев предпринятой правительством небывалой еще по размерам у нас на Руси борьбы с народным пьянством, и, думается, что уже можно рассмотреть те результаты, которые получились от этой борьбы, так сказать, подвести ей некоторые итоги. Итоги эти не будут состоять из цифр – их заменят факты, взятые нами из наблюдений живой действительности. Факты же эти следующие. Мы все знаем, что торговля всякими крепкими напитками сейчас абсолютно воспрещена и что алкоголь можно получить лишь по рецептам врачей и с разрешения полиции. И в то же время мы все видим чуть не на каждом шагу людей совершенно опьяневших, а также часто слышим от знакомых хвастливые заявления, что они „могут достать спиртуозы когда угодно и сколько угодно“. Мы невольно стали доискиваться тайных виноторговцев. Сначала было подозрение пало на рестораны, подающие, будто бы, напитки в кабинетах. Потом это подозрение отвергли, как слишком нелогичное, так как при существующих строгих административных карах за тайную продажу водки, вплоть до закрытия ресторана, торговля напитками представляет для ресторанов слишком большой риск, могущий повлечь за собой полное разорение. А освободив рестораторов от подозрения, в недоумении спрашивали себя: откуда же берется вся эта масса спиртных напитков, которые имеются в изобилии и всех сортов чуть ли не в „каждом порядочном доме“. Однако на этот вопрос получить ответ было трудно, так как лица, свободно, по их словам, получавшие вина и коньяки, скрывали „источники“ получения, может быть для придания себе престижа среди знакомых, а может быть просто из боязни конкуренции. Словом, над этим вопросом все же царила глубокая тайна. И только за последнее время с этой тайны начало понемногу опускаться покрывало. Так, недавно у входа в один из столичных притонов был задержан „комиссионер“ по доставке в притоны крепких напитков. Дознанием выяснено, что вино он доставал от упаковщика фирмы Бекетова, который, будто бы, вино это похищал из склада названной виноторговли. Затем уже совсем „в наши дни“, 12-го текущего месяца, была обнаружена прямо грандиозная афера со спиртными напитками: некая „дама“, работавшая под псевдонимом „сестры милосердия А.Ф. Э-ь“, являлась в гвардейское экономическое общество и к Елисееву с подложными удостоверениями и от имени начальства мифических санитарных поездов брала коньяк и вина прямо тысячами бутылок, которые она и сбывала при помощи своего сожителя, какого-то „артиста“. Именно на такой афере и попалась мнимая сестра милосердия, когда явившись в магазин Елисеева с удостоверением на получение напитков в количестве нескольких тысяч бутылок, она была заподозрена в подлоге документов, и управляющий магазином отправился в полицию для их проверки. К сожалению, сама аферистка не была задержана и успела скрыться не только из магазина, но и из Петрограда»[479].

Большую проблемы представляли фальшивые рецепты. «"Что же говорят эти факты?“ – может быть, спросит нас читатель. „А вот что“, – ответим мы. Эти факты категорически доказывают, насколько несовершенны те методы, которые проводятся в настоящее время у нас в целях борьбы с пьянством. С одной стороны, полное воспрещение легальной торговли всеми крепкими напитками, а с другой – любой „предприимчивый“ человек (правильнее выражаясь – мошенник), может достать этих напитков в каком угодно количестве. Мы смело употребляем в данном случае слово „мошенник“ потому, что теперь дело получения крепких напитков неразрывно связано с обманом. И вот почему. Как известно, чтобы получить какие-либо напитки, нужно иметь рецепт врача или удостоверение полиции, которой необходимо представить „уважительные причины“ вроде свадьбы, крестин и т. и. А когда у обывателя нет ни болезни, ни свадьбы, а „выпить“ хочется, тогда он, движимый соблазном алкоголя, поневоле пускается в обман, выпрашивая у „знакомого врача“ рецепт от несуществующих болезней или уверяя местный участок в наличности семейных событий, являющихся достаточной, по установленному на этот счет „регламенту“, причиной для приобретения известной „порции“ алкогольных напитков. Но эти строгие, на первый взгляд, меры обременительны только для рядового обывателя, для афериста же, как видно из вышеприведенных фактов, они „ничего не значат“ и тем более не могут служить препятствием для распространения в обществе напитков. Страх аферистов, крупных и мелких, перед возможной ответственностью заглушается громадной прибыльностью их „промысла“ (уличенная в магазине Елисеева аферистка, по словам газет, в короткое время нажила большие деньги). Потребитель алкоголя, напуганный формальностями, с которыми сопряжено его легальное получение, охотно платить тайному поставщику за коньяк или пиво тройную стоимость, лишь бы избежать унизительной волокиты с доктором или участковым. Тем более, что и тут имеются „накладные“ расходы в виде гербового сбора, которым оплачивается разрешение на покупку алкоголя. Но зло тайной торговли крепкими напитками не исчерпывается одними этими аферистами. Помимо лиц, оперирующих с тайной продажей алкогольных напитков, добываемых по подложным рецептам и удостоверениям, существуют и другие шинкари, хотя и более мелкие, но все же существующие тем же „промыслом“, что и крупные, т. е. тайной торговлей напитками. Эти поступают проще: они ежедневно совершают поездку в те уезды Петрограда, где почему-то, как бы на посмеяние над столицей, официально разрешена торговля виноградными винами, откуда возвращаются нагруженные корзинами с вином, которое и сбывают по „знакомым местам“ и тоже, конечно, взимая солидные „комиссионные“. Получается яркая картина потребления алкоголя, официально воспрещенного, но фактически разливающегося буквально целым морем, над которым (нужно добавить) блещут багровым заревом пожары, производимые домашними фабрикантами „ханжи“, отправляющими на „тот свет“ потребителей их „фабрикатов“ чуть не десятками ежедневно. На изрисованной прямо „с натуры“ картины ясно, что борьба с пьянством, путем абсолютного воспрещения алкогольных напитков, при отсутствии действительных средств против их тайного распространения, не достигнет своей благородной цели и при предполагаемом правительством после окончания войны пересмотре принятых теперь мер народного отрезвления следует обратить на это обстоятельство сугубо серьезное внимание. Почти годовой опыт показал, что эти меры не оправдали возлагавшихся на них надежд. Значит – следует поискать других, которые в полной мере достигли бы своего назначения. Пусть первая неудача послужит нам добрым уроком, и более действительные, чем теперь, меры все-таки будут найдены. Из глубокого сочувствия к их высокой цели хочется этому верить от всей души»[480].

На своих страницах «Ресторанное дело» высмеивало попытку заменить трактиры чайными, пусть и более или менее высокого уровня. В этом журнале был опубликован цикл статей, посвященных трактирам без продажи алкоголя в Петрограде: «Трактирных заведений, торгующих без крепких напитков, как то: гостиницы и трактиры, чайно-столовые, съестные, кухмистерские для приходящих (в отличие от «кухмистерских для пиршеств») и столовые, всего на Петроградской стороне – 189. Они идут в таком порядке: гостиниц и трактиров – 124, чайно-столовых – 41, съестных – 2, кухмистерских и столовых – 22. Из этого общего числа заведений едва ли наберется десятка два, которые как в смысле обстановки, так и санитарии отвечают взглядам на культурное ведение дела. Убогая мебель, полное игнорирование, уже не говорим гигиены, а обыкновенной опрятности – вот отличительные свойства подавляющей массы этих заведений. Отсутствие элементарной чистоты особенно замечается в маленьких заведениях. Пишущего эти строки, при его обследовании такого рода заведений, всегда изумляло то полное безразличие, с которым относятся хозяева или буфетчики к санитарному беспорядку, бросающемуся в глаза буквально на каждом шагу. Мы уже не говорим о той нечистоте, удаление которой связано с известными расходами (как-то, грязные и порванные обои, закоптелые и потрескавшиеся потолки, заброшенность долго нелуженой посуды и пр.), но и простая опрятность, которая может быть достигнута некоторым вниманием к своему делу, находится здесь в полной заброшенности. Главные признаки неопрятности: всюду толстый слой пыли, по-видимому, не сметаемой по несколько дней, всюду – на столах, на подоконниках и даже на стульях – хлебные крошки и разный мусор, вроде яичной скорлупы и проч., остающейся после гостей. А пол в маленьких заведениях? О, это нечто ужасное! Он всегда и сплошь бывает покрыт всевозможным мусором, падающим со столов, и который ни хозяева, ни прислуга заведения не имеют ни малейшей склонности удалять по мере его появления в подобающее ему место. Со скатертями дело здесь обстоит не лучше, чем с полом. Скатерти – рваные и отвратительно-грязные, от одного вида которых должно тошнить всякого привычного к обыкновенной опрятности человека – обыкновенное явление в такого рода „заведениях“. Правда, содержание скатертей в чистоте сопряжено, конечно, с расходами по их стирке, но этот расход необходим, и с ним, каждому, предпринимающему такое хозяйство, нужно заранее считаться, как с чем-то безусловно неизбежным. Причина убогости обстановок подобного рода заведений, как уже мы указывали в своих описаниях трактирных заведений в Гавани, лежит в мизерности их бюджета. Но общая их заброшенность, в смысле простой опрятности, ни в каком случае не может быть оправдываема материальными недостатками, так как соблюдение обыкновенной чистоты не требует никаких затрат»[481].

Лень и неорганизованность владельцев трактиров приводила к плохой организации данных заведений: «Нам, может быть, скажут, что для того, чтобы регулярно стирать пыль и удалять кучами валяющийся мусор, нужно иметь лишние рабочие руки, и это ведь тоже стоит денег. Но мы уже имели в виду это, и пришли к противоположному выводу. Нет, не лишние рабочие руки нужны для этого, а нужна лишь любовь к опрятности со стороны хозяина и прислуги, которая имеется в наличности. И к этому выводу мы пришли на основании вот каких наблюдений. Входим мы в чайное заведение. Гости за двумя-тремя столами. Хозяин и служанки сидят праздно. Но кучи мусора, оставленные на полу бывшими перед теми гостями, лежат неубранными, скатерти на столах в полном беспорядке: всюду неубранная посуда, везде налито и накрошено. И описанная картина не единичное, исключительное явление, а нечто наблюдавшееся нами в заведениях из 10-ти. Значит, здесь дело не в расходе, а в отсутствии потребности в чистоте у хозяев заведений, и только в этом. Ибо и ленивая служанка поневоле будет наблюдать в заведении чистоту, раз ей будет вменено это в обязанность хозяином. Но хозяева, очевидно, сами не ощущают надобности содержать опрятно свое заведение. Причина этого, по-нашему, в культурном их уровне. Последний среди них очень низок, что объясняется тем, что, как показало наше обследование, значительный процент чайновладельцев составляет пришлый, чуждый промыслу элемент. Это, в свою очередь, объясняется материальною доступностью маленьких трактирных хозяйств. Вчерашний мелкий дворник, кустик-извозчик или заводской рабочий, сколотив пять – восемь сот рублей, сегодня делается хозяином чайной. Понятно, в голове у такого хозяина понятия о гигиене и не ночевали. Выжимание из всего пользы и таким путем сколачивание рубля на рубли – вот единственная цель таких хозяев. Кроме этого, они ничем не способны интересоваться. Среди них есть даже совсем неграмотные. Но сквозь толстую гущу таких хозяев начинает пробиваться, хотя пока еще и очень слабо, другой тип хозяев, стремящихся из своих, хотя иногда и небольших по размерам, предприятий создать что-то культурное и вполне симпатичное с точки зрения общественной гигиены и удобства посетителей. Тут хотя обстановка и не из дорогих, но все содержится в порядке, все опрятно и не коробит глаз даже и взыскательного гостя. Вы можете получить здесь кушанье и напитки в опрятной обстановке. Здесь посуда и скатерти всегда чистые. Пол также тщательно подметен, и прислуга не имеет неопрятного и одичалого вида. Среди этой категории заведений принимаются во внимание и не одни элементарные потребности посетителя – есть и пить, – но делается попытка и к удовлетворению их духовных запросов, для чего выписываются в должном количестве газеты и журналы»[482].

«Ресторанное дело» предложило закрывать трактирные заведения без продажи алкоголя, которые не отвечали стандартам чистоты. «К сожалению, такого рода предприятий на Петроградской окраине очень немного, и они, естественно, теряются среди массы заведений, совершенно чуждых и по внутреннему укладу. В заключение наших очерков о трактирных заведениях Петроградской окраины мы не можем не упомянуть об некоем „магометанском“ трактире, находящемся невдалеке от Тучкова моста, который оказался уже прямо клоакой, явно угрожающей общественному здоровью. Войдя в него, пишущий эти строки буквально не мог остаться в нем и пяти минут, настолько воздух в нем от кухни и всей окружающей сверхгрязной обстановки оказался заражен прямо непереносимым зловонием. Во всем трактире было лишь два извозчика, по-видимому – татарина. Спрашивается – кому же нужно существование подобного рода „заразного барака“? Торговли в нем, при подобных условиях его содержания, быть не может, а следовательно, не может быть выгоды и его хозяину. С точки зрения общественной безопасности – он прямо вреден. И нужно удивляться, как не обратить на него внимание местный санитарный надзор, обязанность которого – или привести в должный порядок очаг заразы, или, если это окажется почему-либо невозможным, закрыть и тем прекратить медленное заражение несчастных, которые решаются пользоваться услугами этого „заведения“, и вообще обезвредить окружающий его воздух от распространяемого им удушающего зловония»[483].

Не слишком удачным, по мнению «Ресторанного дела», был опыт открытия безалкогольного заведения даже у образованных и известных людей. «До нашего сведения дошло, что сын гениального русского писателя графа Л.Н. Толстого – Л.Л. Толстой, сам достаточно известный публицист (его статьи печатаются в „Новом времени"), является содержателем кухмистерской. Последняя помещается в доме 73 по Литовской улице и носит название „Очаг“. Мы, крайне заинтересовавшись этим фактом, отправились в кухмистерскую графа. По дороге туда мы ломали голову над вопросом: каким образом столь именитое лицо, носитель всемирно известного имени, очутился в скромных рядах представителей трактирного промысла. Мы ожидали встретить в устройстве и постановке дела что-нибудь особое, идейное. Ну, на почве трезвости, что он… И что же? Ничего подобного не оказалось. Ни малейшей „идеи“ кроме разве, обыкновенной коммерческой: создать торговое предприятие и иметь от него доход. Правда, помещение графского „Очага“ отличается простором и чистотой. Но это опять-таки не редкость теперь в Петрограде. Мало ли в нем открылось за последнее время подобных предприятий, обладающих такими качествами. В чайной графа, как и во всех прочих, есть оркестрион (небольшой).

Служат в нем опять-таки, как и везде, миловидные, кокетливо одетые девушки, причем костюмы некоторых из них отличаются даже особой „завлекательностью“ (конечно, для посетителей-мужчин): на них одеты белые, „свободного“ покроя блузки, особо излюбленные женщинами-кокетками в их домашней, интимной обстановке. Меню „Очага“ – обычное для заведений подобного типа Единственное, что попало сюда, очевидно, уже от самого графа, – это следующие изречения народной мудрости, являющейся как бы вступлением к прейскуранту: „Где тесно, там и место!“, „Честь, да место!“, „На пустое брюхо всякая ноша тяжела“. Сидя за чайком в заведении графа, мы узнали, что он вообще „настоящий коммерсант“. В том же доме, где „Очаг“, помещается кинематограф, также принадлежащий графу. Спешим оговориться, что официальным хозяином „Очага“ значится другое лицо, хотя фактическая принадлежность заведения графу является несомненной. Ну, что ж, скажем мы. Трактирный промысел можно только поздравить с вступлением в ряды его представителей столь сиятельной персоны. И пусть почин в этом отношении графа Л.Л. Толстого скажется легким. А то ведь еще недавно наша аристократия не могла без надушенного платка у носа слышать слово „трактир“, а представителей этого промысла презрительно именовала „трактирщиками“. А теперь и сама начинает (как показывает описанный случай) приобщаться к этому „цеху“. В добрый час!»[484].

Вот другое свидетельство неустроенного быта чайных периода «сухого закона» в Петрограде. «Переход от центра к таким окраинам, как Галерная гавань, производит контраст, которым прямо поражаешься. Кажется, что попал в глухую провинцию, где все ушло не далеко от примитива. Во всей Гавани нет ни одного трактирного заведения, которое по своему помещению, обстановке и постановке дела хотя бы отчасти приблизилось к благоустроенным центральным заведениям. Собственно „ресторанов“ во всей Гавани всего пять-шесть, столько же „трактиров без крепких напитков“, остальную же часть заведений составляют „чайно-столовые“, которыми буквально запружены все гаваньские улицы, от самой лучшей – Гаваньской – и до последних переулков, еще не везде имеющих каменные мостовые. Гаваньские рестораны еще и до воспрещения крепких напитков особых дел не делали, а теперь они и вовсе опустели. Некоторое исключение из этого разве составляют два ресторана – Тюрина и Папу шина, где все-таки наблюдается некоторое движение, остальные же положительно прозябают. Тоже можно сказать и про все трактиры без крепких напитков. Унылые лица хозяев или буфетчиков, вяло двигающаяся прислуга достаточно характеризуют положение торговли в этих местах, где почти всегда бывают заняты посетителями два-три столика из десяти. Что же касается гаваньских чайных… Ах, о них нужно поговорить более обстоятельно. Начать с того, что они ютятся почти на каждом шагу. Отличительный признак здешней чайной – мизерность помещения и скудость, почти граничащая с убогостью обстановки. В смысле чистоты, в которой они содержатся, также требуют очень многого. Грязные обои, скатерти, сплошной мусор на полу: обрывки бумаг, кучки окурков и даже селедочные головки. Обколоченные и донельзя задержанные принадлежности стола: чайники, чашки, подносы. Появление в такой чайной „чистого“ посетителя вызывает со стороны администрации настоящую „мобилизацию“: начинаются поиски мало-мальски сохранившей сносный вид посуды, чистой скатерти и т. п. Даже женская прислуга в гаваньских чайных какая-то „особенная“: или явная, с переваливающейся походкой и „угловатыми“ движениями рук, „деревня“, или с крупными „дефектами“ в наружности, вроде следов неумеренной оспы, „искривления плеч“ и чуть ли не хромоногие… Редко за буфетом гаваньской чайной находится наемное лицо. В подавляющем большинстве торгуют сами хозяева с помощницами – женами. У самих хозяев „вид“ также почти „деревенский“: простая, часто неприкрытая жилетом, рубаха и фартук не всегда безукоризненной свежести. Торговля в гаваньских чайных… Она как будто бы и есть. Столы редко не все заняты. Но торговля, должно быть, очень мелочная: 8, 10, 15, редко 20 коп. на столе, который бывает занят минимально полчаса, а иногда час и более. Поэтому дела в гаваньских чайных, по-видимому, не из важных. „С хлеба на квас“, „Только кормимся с семьей“, – отвечает большинство хозяев на вопросы „об успехах“. Публика чайных: рабочие ближних к Гавани фабрик и заводов и явившиеся на летние заработки: земляники, маляры, штукатуры и разные поденщики. Мастеровой с заработком в 2–3 рубля в день здесь редкий гость. Он, очевидно, брезгуя убожеством гаваньских чайных, стремится вон из Гавани, туда, где чайные имеют большие светлые залы, освещенные электричеством, оркестры и которые обслуживаются хорошенькими, народно одетыми служанками. Состояние кухонь и уборных гаваньских чайных лучше не касаться. Оно – ниже самых элементарных требований санитарии, не говоря уже о гигиене. Общее впечатление при объективном обзоре гаваньских чайных у привычного посетителя благоустроенных заведений этого типа получается убийственно тяжелое… При выходе из такой чайной после получасового сидения в ней, получается ощущение, как при перемене „спертой“ атмосферы погреба на свежий воздух улицы»[485].

Почему же чайные находились в таком убогом состоянии? «Причины такого состояния гаваньских чайных, как нам кажется, заключается в следующем. Во-первых, отсутствие культурного взгляда на ведение своего дела у их хозяев, лишенных элементарного понятия о чистоте и гигиене. Во-вторых, сильно свирепствующая конкуренция, уничтожающая возможность хороших заработков двумя путями: путем понижения торговли и понижения цен. При отсутствии хороших барышей не оказывается средств на улучшение дела даже и у тех хозяев, которые желали бы улучшить дело. Но эти причины настолько глубоки, что о скором уничтожении их нечего и думать. В самом деле: как можно достигнуть того, чтобы число чайных в данном районе сократилось и заработок оставшихся поднялся, когда здесь открываются все новые и новые заведения. Последнее же наблюдается потому, что для открытия чайной требуются совсем небольшие средства, часто всего несколько сот рублей. И вот обладатели такого капитала часто открывают чайные, заранее зная, что они будут только „кормиться“. Но им достаточно и этой перспективы, так как при столь небольшом капитале лестно иметь дело, которое кормило бы всю семью, в то время как самый капитал, виде приобретенного на него предприятия, оставался бы неприкосновенным. Таким хозяевам ничего больше и не надо. Он „кормится“ и в то же время имеет дело, которое к тому же освобождает его от подчиненности, связанной с какой-либо службой, он все-таки – сам себе хозяин. В результате же того, что такая чайная только „кормить“, сюда нейдут крупные хозяева, которые могли бы внести в дело известный размах и культурное отношение к делу. У маленьких же хозяев – кустиков – нет, как уже сказано выше, ни желания, ни средств на постановку дела более приличную, чем та, которая наблюдается в 100 % гаваньских чайных. Получается – заколдованный круг, из которого не видно выхода и который как бы навсегда обрекает чайные захолустной окраины на их теперешнее жалкое состояние»[486].

Часть заведений попало в тяжелое экономическое положение из-за того, что его владельцы были немцами. «На Васильевском острове, так же как и в Гавани, заведений с правом продажи крепких напитков немного: один по первому разряду (второй перворазрядный ресторан – «Тондорфа», на Первой линии – закрылся) и около двух десятков по второму и третьему разряду. Перворазрядный ресторан, находящейся у Николаевского моста, еще недавно принадлежал типичному немцу (Бернарду) и усиленно культивировал в своих стенах все немецкое. Потом, когда немец прогорел, ресторан перешел в руки товарищества, составившегося из официантов, служивших в ресторане. В виду того, что товарищество продолжало вести дело в прежнем, немцефильском, духе, с объявлением войны, а – значит – и с исчезновением из Петрограда многих немцев, дела ресторана пошли особенно плохо, тем более, что публика из русских, всегда обегавшая это заведение, теперь и подавно не хотела идти в него. Одно время поговаривали, что товарищи хотят закрыть ресторан впредь до разрешения торговли напитками. Но потом они, очевидно, раздумали и продолжают вести торговлю, хотя, по общему мнений соседей, должны нести значительные убытки»[487].

Некоторым ресторанам без продажи крепких напитков удалось кое-как приспособиться к новой реальности и даже выглядеть более или менее прилично: «Из второразрядных ресторанов до войны прилично торговали: возрожденная Д.П. Воробьевым „Гусевка“ (ныне „Остров"), оба заведения П. Крутецкого (на Среднем проспекте) и там же „Московский Яр“ И.П. Шилова. Когда-то гремевший на Васильевском острове „Якорь“, находясь в неумелых руках, прозябал. Потом его приобрел Д. Воробьев, преобразовал его, но… тут началась война, и развернуться его торговля может лишь после окончания войны. Пока же он поддерживается заказами, которые имеет раза два в неделю, и издавна проживающими на Васильевском Острове артельщиками, часть которых перешла сюда после перехода заведения к господину Воробьеву от господина Крутецкого. Ресторан же Н.Д. Тюрина „Белый Медведь“ (угол Большого проспекта и Девятой линии), некогда торговавший по первому разряду, и тогда процветавший, с переходом во второй разряд потерял часть торговли. Теперь он причислен к заведениям без крепких напитков и торговля в нем, несмотря на его переустройство, произведенное в конце прошлого года, окончательно упала. Что же касается остальных ресторанов на Васильевском острове, то все они до начала войны делали приличные обороты, главным образом, благодаря солидному сбыту казенного вина. Но после воспрещения продажи крепких напитков, когда пришлось перейти на продажу чая и кушанья, торговля в них, как везде и всюду, сразу упала. И только спустя несколько месяцев, когда рестораны и по ценам, и по распорядку сравнялись с заведениями без крепких напитков, а главное когда сама публика стала свыкаться с „трезвым“ режимом, в них началось постепенно улучшаться дело. Так, например, в заведениях П.К. Дедова (на Малом проспекте) торговля чаем развилась до очень солидных размеров. Но в общем дела всех ресторанов, конечно, далеки от прежних»[488].

Но все-таки основную массу трактиров без алкоголя даже на Васильевском острове составляли заведения не очень высокого уровня: «Тип заведений без крепких напитков (трактиров, кухмистерских и чайных) на Васильевском острове довольно смешанный; среди них в таких густо заселенных пунктах этой окраины, как линии между Большим и Средним проспектами, а также Средний и Малый проспекты, имеются предприятия, по своим помещениям и оборудованию едва ли уступающие лучшим заведениям петроградского центра. Часть этих кухмистерских и кофейных принадлежит грекам, часть – русским. Но и на Васильевском острове имеется тип (и весьма, к сожалению, распространенный) чайных, однородных с гаваньскими… В этих чайных, как и в гаваньских, наблюдается то же явление: мизерность помещения и полное отсутствие хотя бы элементарного понятия о чистоте. Такие заведения закреплены по всем линиям, но особенно много их за Малым проспектом к Смоленской речке и набережной Малой Невы и в переулках, находящихся в районе Николаевского, Биржевого и Тучкова мостов. Но все же общее положение трактирных заведений Василеостровской окраины совершенно не сравнимо с состоянием гаваньских; на Васильевском острове есть много кухмистерских и кофейных, куда, не рискуя оскорбить чувство брезгливости, может войти вполне интеллигентный человек, чего, как мы уже говорили ранее, нет в Гавани и в помине. Это превосходство Васильевского острова перед Гаванью объясняется, на наш взгляд, составом населения: как известно, контингент обывателя Василеостровской окраины в его значительной части отличается высокой интеллигентностью. Такие районы, как Николаевская набережная, Большой проспект и все линии, исключая от 17-й до 26-й, вплоть до Среднего проспекта, заселены зажиточным классом, а также представителями свободных профессии, разного рода службистами и студенчеством, причем этот же „чистый“ состав населения преобладает в линиях – от Кадетской до 13-й – до самого Малого проспекта. Говоря о Василеостровской окраине, нельзя не упомянуть о ее неотъемлемой части – „Чекушах“. Эта „часть“ набита чайными буквально «битком». Их здесь так же много, как и в граничащей с ней с одной стороны Гавани, и качество их положительно тождественно с гаваньскими. В „Чекушах“, сплошь заселенных заводским и фабричным людом, как и в Гавани, глазу отдохнуть буквально не на чем. Там нет положительно ни одной просторной и солидно оборудованной кухмистерской или чайной. Картина состояния чайного трактирного дела в „Чекушах“ – мрачная, без единого светлого пятна. О другой „части“ Василеостровской окраины – острове Голода – говорить почти что не приходится: еще недавно почти сплошь занятая пустырями и редкими фабриками и заводами, да и теперь в девяти десятых частях свободная от жителей, она не могла служить приманкой для предпринимателей по чайно-трактирному делу и число этих заведений здесь определяется ничтожными цифрами, если не единицами. Развитие чайного промысла здесь исключительно дело будущего»[489].

На Петроградской стороне от введения «сухого закона» пострадали трактиры II и III разрядов. «Прежде всего – Петроградская сторона по количеству заведений трактирного промысла является больше Галерной гавани раза в четыре и раза в два больше Васильевского острова. Мы совершенно оставим в стороне первоклассные рестораны, большинство которых в течение летнего сезона совсем прекращают свою деятельность, а начнем с ресторанов II-го и трактиров Ш-го разряда. Заведений этой категории на Петроградской стороне насчитается свыше двух десятков. Их уровень по обстановке и занимаемым помещениям – средний и ниже среднего. По оборотам они, пожалуй, все, за весьма немногими исключениями, могут быть причислены к средним. Это, конечно, относится к довоенному периоду. Теперь эта картина резко изменилась. Обстановка и помещение, понятно, остались теми же, что и до войны, зато торговля сильно понизилась и приняла более мелкий характер, одинаковый с характером торговли в заведениях, которые и до войны вели торговлю без крепких напитков. Сильно пострадали за год войны второразрядные и третьеразрядные заведения в их внешнем виде. В последней категории это особенно бросается в глаза. Стены и потолки имеют запущенный вид, предметы обстановки потускнели. Причина этого запустения – отсутствие нужного ремонта. Гармонирует с этой картиной в названных заведениях и остальное: в большинстве из них – издержанные до последней степени (часто даже в дырах) скатерти, неопрятно содержимый пол. Там, где нет женской прислуги, всегда более или менее нарядно и, во всяком случае, опрятно одетой, официанты и мальчики приняли вид полного одичания… Отсутствие прежнего заработка лишает их возможности следить за исправностью костюма. Более или менее „тянутся“ (хотя, видимо, не без труда) в сохранении внешнего вида второразрядные рестораны, хотя это можно сказать только про те заведения, которые сохранили право на торговлю в будущем крепкими напитками. Те же из них, которые этого права по каким-либо причинам оказались лишенными, – махнули, как потерявшая честь девица, на все рукой, быстро принижаясь до уровня заведений третьего разряда. Некоторые рестораны (как, например, Чванова, на углу Большого проспекта и Гребецкой улицы), очевидно, не желая бесполезно растрачивать свою свежесть, совсем, на время переживаемого кризиса, закрылись. Произошли за переживаемый период кое-какие перемены и в положении самих рестораторов. Так, скороспело выскочил из перворазрядных рестораторов удалый Брандин, снова оставшись при своих двух получайных. Перешли в новые руки заведения, находившиеся десятки лет в владении одной фамилии, переходя от отца к сыну и т. д. В данном случае мы имеем в виду ресторан „Волгу“, принадлежавшую многие годы Олейниковым, а теперь очутившуюся в руках чуть ли не целой группы хозяев. Большие пертурбации пережил „Яр“. Сначала перебрался в дом, имеющий вид чуть ли не дворца, потом приобретший вид полуресторана, полукинематографа. В результате же всех этих метаморфоз, получилось очень мало толку. Дела товарищества, владеющего „Яром“, видимо хиреют. В таком положении находятся заведения, торговавшие до воины крепкими напитками»[490].

Хотя и было несколько заведений, которые сохранили хотя бы внешне прежний вид. «Но этих заведений, сравнительно с общим огромным количеством прочих предприятий трактирного промысла на Петроградской стороне, весьма мало. Здесь, как и на всех окраинах, доминирующее по своей массе положение занимают трактиры без крепких напитков, кофейные, кухмистерские, чайные, столовые, трактиры с дворами для извозчиков и так называемые съестные. Названные заведения можно найти, как и в Гавани, буквально чуть не в каждом доме. И материальное положение большинства из них, типы их хозяев, их торговые приемы – все это представляет много-много любопытного. Иногда в этой области встречаются явления и картины поразительные, достойные пера величайшего художника быта, быта яркого, типично русского… Приступая к описанию трактирных предприятий без крепких напитков на Петроградской стороне, мы, прежде всего, должны коснуться тех из них, которые, как по своим помещениям и оборудованию, так и по постановке дела, заслуживают с точки зрения культурного развития трактирного промысла всяческого внимания и поощрения. К сожалению, таких предприятий на описываемой окраине весьма немного – их всего лишь четыре. Для начала возьмем существующий уже около пяти лет ресторан без крепких напитков Ф.Н. Соловьева, находящийся в доме № 2 по Введенской улице (угол Большого проспекта). Гигиеничность помещения, приличная обстановка, а также и весьма солидная публика – вот отличительные свойства этого заведения. В нем два зала, один побольше (в нем же находится и буфет), другой поменьше, два просторных кабинета и несколько биллиардных с семью биллиардами. Цены на все в этом ресторане также значительно разнятся от других однородных предприятий, доступных для так называемой „простонародной“ публики. В силу всего сказанного, „тон“ данного заведения носит весьма солидный характер, а постоянное наблюдение за торговлей самого владельца гарантирует посетителям раз на всегда установленный здесь порядок, исключая всякое уклонение от него в нежелательную сторону, что везде, где нет этого неусыпного хозяйского наблюдения, всегда возможно. Желая улучшить музыкальную часть своего предприятия, Ф.Н. Соловьев намеревался ввести оркестр, о чем и возбуждал соответствующее ходатайство. И нужно удивляться, что местная администрация, по бог весть каким соображениям, этого ходатайства не удовлетворила. И подобное явление наблюдается в то время, когда оркестры разрешаются нередко таким заведениям, которые ни по постановке дела, ни по контингенту посетителей ни коим образом не могут идти в сравнение с предприятием Ф.Н. Соловьева»[491].

Хороших отзывов у «Ресторанного дела» удосужился недавно к тому времени открытый ресторан «Петроград». «Вторым по времени своего основания предприятием той же категории является открытый 20-го сентября минувшего года в доме № 66–64 по Большому проспекту Петроградской стороны ресторан без крепких напитков „Петроград“ Д.В. Васильева. Помещение этого предприятия отличается большою вместительностью, а обстановку его, без всякого преувеличения, можно назвать блестящей. Контингент публики здесь я назвал бы „смешанным“: сюда стекаются все так называемые „сливки“ населения петроградской окраины, и в то же время идут удивленно поглазеть на блестящие залы и послушать великолепную музыку и люди „попроще“, без крахмального воротничка, который, еще по прежнему, изжившему свой век шаблону, установленному с незапамятных времен в трактирной среде, отмежевывает носящего его от „грязной“ публики. Помещение „Петрограда“ состоит из большого зала, зала поменьше (для деловой публики) и двух больших биллиардных комнат с шестью биллиардами. Обороты этого предприятия достигают весьма солидных размеров. Но дороговизна содержания и необычайное поднятие цен на продукты и материалы топлива буквально съедают всю прибыль, которая при нормальных условиях стоимости эксплуатации должна бы остаться в кармане предпринимателя. По собственному признанию владельца „Петрограда“, он первый где существования предприятия, несмотря на колоссальность его торгового оборота, едва свел „концы с концами“. Прейскурант „Петрограда“ и способ торговли чаем – стаканами – вполне исключают посещение его так называемой, „улицей“, для которой высокая оплата наслаждения музыкой великолепного струнного оркестра, играющего ежедневно в „Петрограде“, совсем „не по карману“»[492].

Достойными внимания также оказались «Львов» и кафе П.А. Виноградова. «К категории выдающихся трактирных предприятий на Петроградской стороне следует причислить также „Львов“ А.И. Белова, Большой проспект, 41, и кафе П.А. Виноградова, недавно открытое в доме № 49 по Каменноостровскому проспекту. Оба названные предприятия также резко отличаются от всей массы чайно-трактирных заведений окраины, как отличается и два вышеописанных – Ф.Н. Соловьева и Д.В. Васильева. Богатые помещения, изящная обстановка и отделка дают им право на это исключение. Публика здесь бывает смешанная – от богатого дельца до скромного служащего в каком-нибудь торговом или ином учреждении. Но хотя ей здесь строгой фильтровки и нет, но повышенный сравнительно с простыми чайными прейскурант ограничивает эти заведения от „дешевой“ публики, и уровень ее постоянно держится не ниже „среднего“»[493].

В борьбе с «сухим законом» шли и письма «трудящихся». «Вопрос о продолжающемся воспрещении торговли крепкими напитками продолжает горячо обсуждаться и в обществе, и в печати. Еще недавно казалось, что в хаос разнородных мнений по этому поводу совсем невозможно разобраться. И лишь за последнее время в потоке суждений начало преобладать одно, преобладающее над остальными положение: ввиду усиливающего потребления алкогольных суррогатов запрещение малоалкогольных напитков, вроде слабоградусных вина и пива, является не только не полезным для дела народного отрезвления, но и прямо вредным. Это положение начинают отстаивать лица, по своему житейскому положению вполне осведомленные в вопросе и ни в какой степени не причастные к интересам питейной промышленности, а их мнения начинают печататься на страницах таких органов, которые до сих пор если и проявляли какое-нибудь пристрастие к вопросу о торговле алкогольными напитками, так скорее в отрицательном для этой торговли смысле. Так, недавно на страницах „Вечернего времени“ было помещено письмо одного землевладельца средней России, который, внося в вопрос свой накопленный от непосредственного наблюдения деревни опыт, вполне отрицательно относится к полному воспрещению даже малоалкогольных напитков и выражает глубокое недоумение по поводу непродуманного увлечения городских и общественных самоуправлений запретительными по отношению к этим напиткам постановлениями. В письме землевладельца, озаглавленном „Чего добьются городские думы, просящие о запрещении вина“, говорится следующее: „После выяснения результата Междуведомственного совещания о вине и пиве много городских дум (Северной и Средней России) вынесли постановления ходатайствовать о воспрещении пива и вина навсегда. Не знаю, какая идиллическая картина рисовалась этим думам, но нам, землевладельцам, да и всем лицам, живущим в деревне или бок о бок с ней, уже нарисовалась картина отравления деревни и неудачной борьбы с этим деревенской администрации. Пьяная брага с примесью денатурата или спиртового лака и квас (очень пьяный и пенистый) из куколя (Agrostemma githago), растущего у нас на полях в пшенице и просе, имеют обширное распространение. И ведь это еще в то время, когда нет свадеб, когда вся молодежь в армии, а отцы семейств в ополчении. „Слава богу, что нет водки”, скажет всякий русский гражданин. Но желать воспрещения вина и пива может лишь человек близорукий или фанатик. Как господам членам пермской, уфимской и прочих дум не ясно, что пьянство в России уже уничтожено? Ибо какое пьянство возможно без водки? И уничтожено не их домогательствами, а волей государя императора. А их все теперешние постановления и различные ходатайства могут лишь подорвать огромную отрасль сельского хозяйства, а крестьян обречь на продолжительное отравление, ибо не может крестьянин сразу стать аскетом. Ежедневно читаешь в местных газетах о десятках административных взысканий; в нашем губернском городе без рецепта доктора не продают одеколон, без разрешения полиции не продают лаков, денатурированного древесного спирта. Иначе конечно нельзя, но ведь это ненормальное, временное положение. Неужели и после войны придется русских крестьян, как дикарей, удерживать от поглощения одеколона. Будущее покажет, добьются ли своего господа, не видящие дальше своего носа, и постигнет ли крестьян участь вечно отравляться суррогатами спирта, а нам – покупать одеколон по рецептам»[494].

Были и прочие свидетельства. «В другом письме, напечатанном на днях в том же „Вечернем времени“ и принадлежащем перу домовладельца одного из Петроградских пригородов, говорится не только о нецелесообразности принятого теперь способа борьбы с пьянством (под „способом борьбы“ автор письма подразумевает полное воспрещение продажи всех алкогольных напитков), но и указывается на другое – на ту громадную опасность, которою угрожает общественному благополучию распространение среди простонародья потребления алкогольных суррогатов, каковое потребление явилось неизбежным следствием уничтожения легальной продажи натуральных продуктов алкоголя. Вот что говорит этот обыватель, на своей шкуре испытавший всю „прелесть“ того, что по нашей официальной регламентировке называется „водворением среди населения трезвости“. Позвольте огласить следующие факты, находящиеся в тесной связи со вчерашним пожаром в Новой Деревне и выясняющие настоящие причины вообще участившихся у нас за последнее время пожаров. Пожар произошел вследствие варки „ханжи“ в соседним с моим домом по Комаровскому, дом 32, квартире бывших моих жильцов: рабочего с завода Семенова в Старой Деревне Никандра Богданова с женой, оставившей без присмотра на горячей плите большой котел с денатуратом, закипевшим в их отсутствии и забрызгавшим огненной струей „ханжи“. Эти квартиранты в одной из квартир моего дома прожили всего два-три дня, так как заметив то же повальное пьянство и бутылки с денатуратом, картина которого обнаружена и в день пожара, когда совершенно пьяных мужиков крестьяне вытаскивали через разбитые окна, – я немедленно отказал им от квартиры, не принимая паспортов в прописку. Я живу точно на вулкане – во втором этаже и с постоянно открытого в зале балкона на улицу и сад моего дома с содроганием наблюдаю по ночам, – пылающие огнем топки печей в кухнях, когда милые соседи варят „ханжу“. Варки происходят и в других домах, рядом с моим, к которому тесно примыкают эти дома. Об этом знает вся улица, а по вечерам в канаве валяются пьяные и совершенно обалдевшие от денатурата. При таких способах „борьбы с пьянством“, когда каждый дом превратился в тайный винокуренный завод и в очаг пьянства и спаивания, остается удивляться, как это еще не все выгорело дотла. С наступлением теплого времени, когда толевые и тесовые крыши очистились от снега, и в особенности в жаркие дни и в ночное время – опасность неминуемая, особенно в местности, удаленной от реки. Почему же пьяных забирают в участок для вытрезвления, а спаивателей и поджигателей оставляют на свободе. Из приведенных писем видно, как смотрят представители провинции и города, наблюдающие жизнь, как она есть, а не из окон казенных канцелярий, на создавшееся сейчас с торговлей питиями положение, которое, по их мнению, никоим образом нельзя назвать отвечающим «водворению в населении трезвости», а скорее, наоборот. И на это обстоятельство, пора, наконец обратить внимание тому, «кому это видеть надлежит»[495].

В материалах к отчету Курского губернского акцизного управления за 1915 г. окружные акцизные надзиратели подвели итоги режима принудительной трезвости. Надзиратель Первого округа не скрывал своего скепсиса в отношении «сухого» порядка, в качестве аргумента приводя философские рассуждения. «Не касаясь вообще вопроса о вреде или пользе алкоголя для организма человека, можно смело утверждать, что человечество еще не доросло, если, конечно, в этом заключается прогресс человечества, до жизни без употребления опьяняющих напитков». Вместе с тем он вынужден был признать то, что «экономическое положение крестьянства, за исключением лишь безземельных его слоев, следует считать отнюдь не ухудшившимся в связи с обстоятельствами военного времени, но, наоборот, улучшившимся». Одной из главных причин этого надзиратель назвал «огромный переворот, происшедший во всех областях крестьянской жизни в связи с запрещением продажи крепких напитков», а также «высокие цены на хлеб, весьма удовлетворительный урожай, значительно поднявшийся спрос на рабочие руки во владельческих хозяйствах и промышленных заведениях, наконец, даже общее расстройство транспорта, возродившее к жизни давно оставленный промысел – извоз на дальние расстояния параллельно железнодорожным путям»[496].

«Привычка к потреблению спиртных напитков и к отравлению организма алкоголем, – сообщал надзиратель Второго акцизного округа, – настолько укоренилась, что с прекращением казенной продажи питей население набросилось на все то, что содержит в себе алкоголь. Но особенно зло для населения, – по мнению надзирателя, – представляла политура и денатурированный спирт, с продавцами и потребителями которого акцизный надзор вел неустанную и энергичную борьбу. Следует, однако, заметить, что благодаря принятым в последнее время мерам, затрудняющим возможность приобретения этих изделий, потребление их в качестве напитка значительно сократилось»[497].

«Главная причина дороговизны сельскохозяйственных продуктов, – сообщал его коллега по Четвертому округу, – заключается в том, что сельское население вследствие закрытия питейной торговли и получения значительных сумм семьями запасных, взятых на войну, не нуждалось в деньгах; поэтому не было надобности продавать хлеб и предлагать рабочие руки по дешевым ценам. Принимая во внимание все указанные условия, – заключал надзиратель, – экономическое положение населения надо признать удовлетворительным, несмотря на общее вздорожание жизни и сокращение по случаю войны работников в большинстве семей… Прекращение питейной торговли имело последствия положительного и отрицательного характера… Потребление алкогольных напитков местным населением было сведено к минимуму… Меры по насаждению трезвости оказали на население самое благодетельное влияние. В городах и селениях исчезло почти окончательно хулиганство; по отзыву местных торговых людей, покупательная способность населения, несмотря на войну, увеличилась значительно. Всеми лицами, стоящими близко к сельскому населению, отмечается то отрадное явление, что ныне крестьянин стал лучше питаться за счет той части бюджета, которая шла на пьянство. На место казенного вина появился самовар. Купцы отмечают, что в то время, когда была свободная продажа крепких напитков, рядовой крестьянин средней зажиточности покупал сахара за раз фунт-два, а также кусками; ныне те же крестьяне покупают от 5 до 10 фунтов за раз, несмотря на то, что цена на сахар поднялась. Прекращение питейной торговли как мера борьбы с алкоголизмом произвела глубокие изменения и в народном быту. Прежде, до воспрещения питейной торговли, деревенские свадьбы и храмовые праздники продолжались не менее недели, причем свадьбы и праздники сопровождались сильными попойками, для которых покупалось от 5 до 7 ведер одного только казенного вина. Помимо того, что эти попойки вели к потере рабочего времени, они еще сопровождались проявлениями непозволительных импульсов, драками и сквернословием. Ныне и храмовый праздник, и свадьба проходят в скромной обстановке, продолжаясь не более одного дня. Пьяный разгул пропал и заменился трезвым здоровым весельем… Но в этой мере борьбы с алкоголизмом есть и теневые стороны. Прежде всего, в отношении Щигровского, Корочанского и Новооскольского уездов нужно отметить нижеследующее явление. В то время как продажа питей была воспрещена повсеместно в означенных уездах, как из казенных, так и из частных питейных заведений, – в городах Старом Осколе и Тиме была разрешена свободная торговля виноградными винами крепостью не свыше 16 %. Вследствие этого крестьяне из некоторых волостей вышеуказанных уездов стали реже показываться за покупками в своих городах, направляясь больше или в город Тим (из Щигровского уезда), или в Белгород (из Корочанского уезда), или в Старый Оскол (из Корочанского и Новооскольского уездов). Покупая в этих городах разного рода товары, крестьяне в то же время запасались и виноградным вином. Бывали случаи, даже запротоколенные, вывоза виноградного вина из этих городов не только для потребления покупателя, но и для перепродажи. Ныне с прекращением свободной продажи виноградного вина в Белгороде, Новом Осколе и Тиме замечается обратная тяга покупателей-крестьян в свои уездные города. Другое зло, развившееся в Щигровском уезде в связи с воспрещением продажи крепких напитков, это тайное медоварение… Мед приготовляется в высшей степени грязно, и скорей может быть назван по способу его приготовления напитком одурманивающим, а не хмельным… Напиток вызывает у потребителей сильные сердечные боли. Следует упомянуть, что в числе других суррогатов крепких напитков замечено еще потребление таких спиртосодержащих веществ, как лак, политура, одеколон, киндербальзам и, кроме того, древесный и муравьиный спирт, а также денатурат… Наконец, возникло еще одно зло, которое по всем признакам имеет тенденцию углубиться, пустить широкие корни и сделаться в крестьянской жизни пагубным явлением того же порядка, как и питейное заведение, – это игра в карты. Но как бы не были печальны по себе факты потребления населением суррогатов вина, они не могут затемнить собой того светлого, отрадного и значительного, что принесло с собой воспрещение свободного отпуска крепких напитков. И лак, и политуру, древесный и денатурированный спирт потребляют главным образом алкоголики, но таких людей мало, и они незаметны в обстановке всеобщей трезвости»[498].

Официальные власти России считали, что положительное отношение народа к «сухому закону» обнаружилось с самого начала и ярче всего выражалось в бесчисленных ходатайствах и обращениях к власти и органам общественного самоуправления, в резолюциях и постановлениях различных общественных организаций и групп. Эти документы исходили от губернских и уездных земских собраний, городских дум, биржевых комитетов, торгово-промышленных комитетов, волостных и сельских сходов, кооперативов, рабочих организаций, ученых обществ, университетов, обществ трезвости и антиалкогольных организаций, присяжных заседателей, сессий окружных судов, епархиальных съездов духовенства, отдельных групп обывателей. Все они приветствовали решение правительства запретить продажу спиртных изделий и отмечали благодетельные результаты этого решения. О размерах всенародного движения в поддержку закона о принудительной трезвости говорят 467 городских и земских ходатайств. Что касается ходатайств крестьянских обществ, то в европейской России их было возбуждено 8 670, а в Сибири – 852. При опросе населения 84 % высказалось за запрещение продажи водки навсегда, а 74 % – за запрещение навсегда всех алкогольных изделий.

Городские и земские самоуправления не ограничивались постановлениями и ходатайствами о запрещении спиртных изделий, но стремились укрепить позиции трезвости. Многие города и земства сразу же приступили к разработке вопросов, связанных с усилением внешкольного образования, устройством народных домов, общедоступных лекций, разумных развлечений. Многие земства и городские управы выделяли большие суммы на постройку домов, на пособия нуждающимся. Медицинская общественность того времени не отличалась большой активностью в борьбе за трезвость, тем не менее горячо откликнулась на решение правительства, приветствуя запрещение казенной продажи водки, отстаивая необходимость радикальной борьбы с алкоголем и вне условий военного времени. С обращением к обществу в защиту отрезвления выступила Комиссия по борьбе с алкоголизмом при Русском обществе врачей-трезвенников, аналогичные постановления и ходатайства были опубликованы медицинским факультетом Московского университета, группой профессоров-медиков Киевского университета, Обществом русских врачей в память Н.И. Пирогова, Уральским медицинским обществом и др.

Хотя не обошлось без эксцессов. В некоторых губерниях фиксировались отдельные случаи разгрома винных складов. Но хулиганство сотен несознательных подданных на фоне относительно четко проведенного призыва более пяти миллионов военнообязанных можно считать мелкой неурядицей. Также «питейные заведения первой категории» (т. е. платившие годовой налог минимум 500 руб.) оказались великолепной лазейкой, целевым образом спаивая уже не нижние чины. Пьянство постигло интеллигенцию и дворянство, значительная часть которых оказалась в рядах так называемых «земских гусар» – сотрудников службы обеспечения, не участвовавших в боевых действиях, но прославившихся в качестве жуликов и спекулянтов. Представители пивоваренной промышленности добивались тогда распространения пива, якобы из желания добра и содействия отрезвлению народа. В докладной записке Председателю Совета министров они писали даже, что «распространение пива есть единственный путь для ограждения населения от распространения крепких изделии»[499].

Кроме того, на 1914 г. винный доход для казны планировался в районе 970 млн руб. При этом траты на военные нужды составляли 849 млн руб. Приходилось изъять недостающие средства для восполнения казны, в которой до введения сухого закона водочный доход составлял 24 %, а в 1916 г. – только 1,5 %. Компенсирующие потери доходы были найдены в обложении населения новыми налогами практически по всем статьям потребления. Недополученные многомиллионные доходы компенсировались повышением налогов на спички, соль, дрова, лекарства, чай, табак, сахар, увеличились также пошлины с пассажиров и грузов. Кроме того, за период 1915–1916 гг. четыре раза увеличивался объем бумажных денег, что повлекло за собой значительное падение покупательной способности рубля. Таким образом, время для проведения «сухого закона» Николаем II было выбрано крайне неудачно и, несмотря на поддержку официального курса со стороны многих общественных деятелей, огромный расход денежных средств на войну (вызвав финансовый кризис) в конечном итоге свел на нет все положительные моменты от данной политики.