Одним из первых погромов в России периода «сухого закона», в значительной мере связанных с алкоголем, был антинемецкий погром в Москве весной 1915 г. Накануне Первой мировой войны в Москве проживало более 7,5 тыс. немцев, включая российских подданных. Как правило, они занимались промышленной и предпринимательской деятельностью. Генерал А.И. Деникин объяснял антинемецкие настроения в России рядом военных поражений 1915 г.: «Весной 1915 г., когда после блестящих побед в Галиции и на Карпатах, российские армии вступили в период „Великого отступления“, русское общество волновалось и искало „виновников“, „пятую колонну“, как теперь выражаются. По стране пронеслась волна злобы против своих немцев, большей частью давным-давно обруселых, сохранивших только свои немецкие фамилии. Во многих местах это вылилось в демонстрации, оскорбления лиц немецкого происхождения и погромы. Особенно серьезные беспорядки произошли в Москве, где, между прочим, толпа забросала камнями карету сестры царицы, великой княгини Елизаветы Феодоровны, женщины, увлекавшейся мистикой и благотворительностью и никакой политической роли не игравшей. Вероятно, под напором общественного мнения летом 1915-го г. состоялось много увольнений с гражданских постов лиц с немецкими фамилиями, и Ставкой приняты были некоторые репрессивные меры в Прибалтийском крае в отношении местных нотаблей. Императрица Александра Феодоровна болезненно реагировала на это явление и в своих письмах к государю несколько раз просила его побудить великого князя Николая Николаевича прекратить „гонение на остзейских баронов“»[500].

Вместе с тем А.И. Деникин признавал, что часто под антинемецкими настроениями были и другие реальные основания: «Несомненно, во всей этой истории пострадало напрасно много вполне лояльных людей, но нельзя не признаться, что в Прибалтийских губерниях германофильские симпатии, совершенно чуждые коренному населению (эстонцы, латыши), проявлялись в немецком населении городов и в прибалтийском дворянстве. И это невзирая на то, что последние в течение веков пользовались в России привилегированным положением и благосклонностью династии. Эти симпатии обнаружились наглядно впоследствии, после занятия германской армией Прибалтийского края, когда в местной немецкой печати и в воззваниях предводителей дворянства всех трех губерний прозвучали неожиданные мотивы: 1) признание, что „с горячей симпатией и пламенным восторгом (дворянство) следило за успехами германского оружия и болело душой, что не имело возможности на деле доказать свой германизм“; 2) радость, что „столь долго желанное отделение от России стало, наконец, действительностью“; 3) призыв „пожертвовать самым дорогим – послать своих сыновей в германскую армию, чтобы они сражались вместе со своими освободителями“. Хотя практического значения эти призывы не имели и в армии, где служило много прибалтийских дворян, никакого отклика не получили, но появление их не могло не отразиться на усилении неприязненного отношения к немцам русского общества и народа. Волновалась и армия. Так что Верховный главнокомандующий счел себя вынужденным отдать приказ, призывавший не верить необоснованным слухам и обвинениям. Но вместе с тем ввиду упорно ходивших в армии разговоров, что „немцы пристраиваются к штабам“, Ставка отдала секретное распоряжение – лиц с немецкими фамилиями отчислять в строй… Крупных столкновений в армии на этой почве, впрочем, не произошло, бывали лишь мелкие эпизоды… Вообще наш офицерский корпус ассимилировал так прочно в своей среде инородные, по происхождению, элементы, что русская армия не имела оснований, за очень малыми, может быть, исключениями, упрекнуть в чем-либо своих иноплеменных сочленов, которые точно так же, как и русские, верно служили и храбро дрались»[501].

Генерал-майор Отдельного корпуса жандармов А.И. Спиридович, побывавший в Москве в начале августа 1914 г., считал, что к немцам там было особо неприязненное отношение. «3-го августа вечером государь с семьей выехал в Москву. Того требовала традиция объявления войны. Для нас вопрос личной охраны государя упрощался относительно русских, но усложнялся относительно немцев. Ожидать теперь нападения на государя со стороны какой-либо русской революционной группы не приходилось. Это было немыслимо психологически. Но среди проживавших в России немцев всегда мог найтись какой-либо молодой фанатик, который, при общей повышенной нервозности, мог произвести покушение во славу своей родины. И вот по этим соображениям приехав в Москву за несколько дней до прибытия государя, я говорил на эту тему с градоначальником, с военными властями, и были приняты меры предосторожности, соответствующие новой обстановке. Тут впервые стало вырисовываться, не всегда ясное и определенное, отношение московских властей к немецкому вопросу в нашей внутренней жизни, что позже и повело к немецкому погрому в Москве»[502].

Неприязненное отношение к немцам усилилось поражениями на фронте. «13 мая 1915 г. государь покинул Ставку и на другой день вернулся в Царское Село. Петербург кипел. Непрекращающееся отступление в Галиции и слухи о больших потерях подняли целое море ругани и сплетен. Говорили, что на фронте не хватает ружей и снарядов, за что бранили Сухомлинова и Главное артиллерийское управление с великим князем Сергеем Михайловичем. Бранили генералов вообще, бранили Ставку, а в ней больше всего Янушкевича. Бранили бюрократию и особенно министров Маклакова и Щегловитова, которых уже никак нельзя было прицепить к неудачам в Галиции. С бюрократии переходили на немцев, на повсеместный (будто бы) шпионаж, а затем все вместе валили на Распутина, а через него уже обвиняли во всем императрицу… Она, бедная, являлась козлом отпущения за все, за все. В высших кругах кто-то пустил сплетню о сепаратном мире. Кто хочет, где хотят – не говорилось, но намеками указывалось на Царское Село, на двор. А там никому и в голову не приходило о таком мире. Там витала лишь одна мысль, биться, биться и биться до полной победы. Но сплетни шли, все щеголяли ими. В Москве недовольство низов прорвалось в форме немецкого погрома. Было ли то проявление ненависти к немцам, или протест против действия местных властей, которые якобы мирволили немцам в Москве, – трудно сказать»[503].

Депутат Государственной думы Хвостов уже после немецких погромов на заседании 2 августа 1915 г. высказал мнение, что немцы вели себя слишком нагло: «У нас во время войны начинают сотнями и даже в большем количестве поступать ходатайства о перемене подданства, и Министерство внутренних дел в ускоренном порядке, испрашивая различные разрешения, начинает их принимать. И вы не думайте, что принимали только исключительно каких-нибудь старых старух, пенсионерок или бонн, случайно оставшихся в немецком подданстве. Нет, тут по большей части владельцы торговых предприятий, тут служащие различных банков, тут же военный министр Сухомлинов ходатайствует об Альтшиллере… В разных губерниях немцы начинают ходатайствовать об оставлении, местные власти дают заключения, говорят: нет, нам они не нужны, они прикосновенны к шпионству и т. д. Из Петрограда им разрешают, и что же видит население, господа? Население видит, что, в конце концов, те же самые немцы, которых только что держали взаперти, которых высылали, являются опять на свои фабрики, на свои промышленные заведения в г. Москве и в других городах, являются русскими подданными, с которых снимается всякий надзор, и опять совершенно спокойно начинают там действовать. А в это время население и рабочие видят, что немецкие фабрики и торгово-промышленные заведения начинают сокращать работы, например, по производительности фабрики или завода немецкого можно прокатывать 21 000 пудов железа, а они прокатывают 5000 пудов и объясняют это – то топлива нет, то машины испортились, начинают производить ненужный ремонт. Ив это время, господа, наступили для нас тяжелые времена: падение Перемышля, падение Львова. А эти самые немцы подняли головы, они стали очень дерзки – у меня есть документальные доказательства: мастер-немец выкидывает грязные тряпки и говорит рабочим: вот ваш русский флаг, мы его выкинули из Перемышля. Они начинают отказывать русским офицерам в продаже электрических карманных фонариков и говорят, что мы русским офицерам не продаем»[504].

По сведениям начальника Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в Москве А.П. Мартынова, репрессивные меры к немцам применялись только в начале войны, да и то с переменным успехом. «В тылу, а значит, и Москве, в связи с войной началось применение административных мер по отношению к нашим многочисленным немцам. Так как русских немцев было достаточное количество повсюду в России и в самой администрации было много русских немцев, применение тех или иных репрессивных мер было самое разнообразное. В начале войны, в связи с распубликованными сведениями о немецких зверствах и в связи с проявившимся „административным восторгом“, некоторые администраторы начали допускать усиленные репрессии: немцев обыскивали по доносам, сыпавшимся как из рога изобилия, а иногда и высылали в глубь страны. В начале войны незадолго до того организованные контрразведывательные отделения, предназначенные бороться со шпионажем, проявляли себя весьма слабо. В мое отделение сыпались доносы, заявления и предупреждения от самых разнообразных кругов населения. Между тем мое отделение по роду своих функций не имело отношения к обследованию шпионажа, и я не имел в своем распоряжении соответствующих средств для подобной работы. Я испросил указаний у градоначальника. Генерал Адрианов в пылу административного восторга решительным тоном приказал производить обыски у лиц, на которых поступали доносы как на вредных делу войны немцев, и поступать с ними в зависимости от результатов обысков и собранных сведений. Пришлось произвести много обысков, но собрать сведений уличающего характера, конечно, не удалось. Не такая простая вещь шпионаж, чтобы бороться с ним столь примитивными, хотя и решительными, мерами! Однако эти меры против немцев отнимали массу времени у всего состава моего отделения, несмотря на то, что они являлись пустым и вредным делом, ибо были бессистемны»[505].

Репрессии в отношении московских немцев продолжались недолго. «Один случай, однако, умерил пыл у Адрианова. Вызвал он меня как-то к себе и спрашивает: „Произвели вы обыск вчера у такого-то? (Не помню теперь фамилии этого влиятельного коммерсанта-немца)“. Отвечаю. „Да, произвели!“. „Ах, какая досада! Это очень влиятельный человек, он после обыска пожаловался великой княгине Елизавете Федоровне, а та звонила мне по телефону – удивляется принятой мере и просит разобраться получше в деле; великая княгиня знает этого человека с хорошей стороны. Жаль, что до обыска вы не спросили меня о нем!“. „Да ведь вы, ваше превосходительство, распорядились производить обыски по всем доносам на немцев!“ – отвечаю я Адрианову. „Да, это так, но надо было разобраться!“ – горячится Адрианов. „В моем отделении нет средств для такого разбора!“ – отвечаю снова градоначальнику. „Да, да, но все же надо сделать что-нибудь, чтобы загладить эту неловкость! – волнуется Адрианов. – Не ехать же мне к немцу с извинениями. Пожалуйста, съездите сами к нему и объясните ему, что произошла ошибка, и извинитесь!“. „Ваше превосходительство, я тоже не хотел бы ехать к этому немцу, да еще извиняться!“. „Но что же, однако, остается делать? Я прошу вас поехать и найти что-нибудь в объяснение обыска!“ – пристает ко мне градоначальник. Как это мне ни было неприятно, я надел офицерскую форму и поехал объясняться к немцу. Подъезжаю к „собственному“ дому. На звонок отворяет дверь лакей в ливрее. Готическое убранство комнат, статуэтки Бисмарка, масса немецких журналов, газет и книг, портреты Вильгельма и прочее не оставляют ни малейших сомнений в немецкой культуре хозяина дома. Даю лакею свою визитную карточку и усаживаюсь в великолепном кабинете хозяина, пропитанном немецким духом. Входит представительный немец угрюмого, недовольного вида; я представляюсь ему и говорю, что градоначальник предложил мне объяснить вчерашнее неожиданное вторжение в его квартиру; объясняю хозяину дома текущее сложное положение и, насколько могу, внушаю ему, что в такое время приходится прощать некоторые „сильные“ меры. Хозяин силится улыбнуться, предлагает в конце разговора сигару, и мой визит оканчивается. С этой поры административный восторг у Адрианова поослабел, и я мог спокойнее разбираться в антинемецких доносах обывателей»[506].

Собственно сами немецкие погромы в Москве начались еще в апреле 1915 г. Москвички, пришедшие утром 5 апреля на Преображенский рынок за продуктами, обнаружили, что цены на мясо и картофель резко возросли. Женщины стали громко выражать свое недовольство, к ним присоединились рабочие и мастеровые с близлежащих фабрик. По сообщению начальника московского охранного отделения полковника А.П. Мартынова, появились «горячие головы, которые стали доискиваться причины повышения цен», а присутствие на месте событий участкового пристава с немецкой фамилией Шульц «дало толчок толпе, и причиной всех бед признали „немца“». С криками «Немцы поднимают цены, чтобы бунтовать народ и этим помогают своим! Бей немцев!», «На войне немцы бьют наших мужей, а здесь немцы же теснят и бьют нас!» толпа стала бросать в И.К. Шульца камни, которыми нанесла ему ряд ушибов[507].

Прибытие на Преображенскую площадь помощника московского градоначальника «немца» В.Ф. Модля еще больше накалило обстановку, и в полицию полетели палки и камни. Пытающийся выяснить обстоятельства, вызвавшие беспорядки, В.Ф. Модль был избит и в бессознательном состоянии доставлен в ближайший участок, а толпа приступила к разгрому торговых лавок. Необходимо отметить, что когда камнем был ранен находившийся рядом с В.Ф. Модлем полицмейстер Третьего отделения В.Н. Золотарев, в толпе раздались крики: «Это наш, русский, не бей!», и многие тут же высказали соболезнования в его адрес. Тяжелые ранения головы от брошенных камней получили околоточный надзиратель Войцик и находившийся в толпе мальчик, которого пришлось срочно отвезти в больницу. Приведенная к месту беспорядков воинская часть из ополченцев участия в усмирении толпы принимать не стала, так как «настроение ее в отношении буянов оказалось благожелательным», и были слышны крики: «Нас довольно бьют немцы, неужели мы из-за них будем еще стрелять в наших жен, сестер и братьев!». Однако и сама полиция к оружию не прибегала. Окруженный и избиваемый толпой 5 апреля 1915 г. полковник В.Ф. Модль запретил бывшему при нем городовому стрелять в его защиту[508].

Находившийся в это время в Петрограде и извещенный по телеграфу о случившемся главноначальствующий над Москвой градоначальник А.А. Адрианов обсудил произошедшее в Министерстве внутренних дел, 8 апреля возвратившись в Москву, он запретил чинам полиции употребление оружия во время беспорядков, «возникающих вследствие недостатка продуктов первой необходимости». 10 апреля генерал-майор А.А. Адрианов издал приказ по поводу погромов лавок в Пресне 8 и 9 апреля и распорядился объявить его всем нижним чинам полиции. В приказе указывалось, что беспорядки «носили хулиганский характер и не имели ничего общего с дороговизной пищевых продуктов, что они возникли по проискам немцев, цель которых – вызвать полицию на стрельбу». При этом высказывалась уверенность, что «полиция не поддастся на провокацию тупоголовых хулиганов». Подтверждая запрещение применять оружие, градоначальник рекомендовал пускать в ход нагайки «как единственную достойную их, хулиганов, меру воздействия». 10 же апреля на улицах Москвы было расклеено объявление главноначальствующего, в котором он напоминал населению о принятии мер по снижению цен на продукты первой необходимости и призвал сохранять полное спокойствие, ибо всякие беспорядки внутри государства, в особенности в сердце России – Москве, могут неблагоприятно отозваться на настроении армии и выгодны только врагу. В объявлении А.А. Адрианов также отметил хулиганский характер погромов, «как по составу толпы, так и по ее действиям, выразившимся в бросании в чиновников полиции камней и битых бутылок», и запретил какие-либо сборища на улицах. 14 апреля за подписью министра внутренних дел Н.А. Маклакова по поводу разгромов, «происходящих на почве вздорожания и недостатка съестных припасов», был издан секретный циркуляр, запрещающий применение оружия при подавлении таковых, так как это может вызвать у населения «сильнейшее раздражение против правительства и полиции и дать повод семьям лиц, призванных в ряды армии, обвинить власть в покровительстве богатым и пренебрежении судьбой рабочего люда»[509].

Кроме того, министр опасался, что солдаты в действующей армии будут возмущены применением оружия против их жен и матерей в тылу. Одновременно циркуляр предписывал предупреждать и прекращать беспорядки этого рода самыми решительными мерами. К вопросу о немецкой составляющей произошедших событий отметим, что после погромов 5 апреля 1915 г. помощник московского градоначальника полковник В.Ф. Модль, по сообщению некоторых газет со ссылкой на административные круги, переговорив с А.А. Адриановым, осознал, что в сложившихся условиях продолжать службу в Москве ему «неудобно». Он получил двухмесячный отпуск и на московскую службу более не вернулся, заняв в июле должность Керчь-Еникальского градоначальника. По высочайшему разрешению Владимир Францевич предусмотрительно принял фамилию «Марков» и отчество «Александрович».

Ф.Ф. Юсупов, к которому в начале мая от А.А. Адрианова перешли права главноначальствующего над городом Москвой, сразу же повел борьбу с волновавшим население немецким засильем. Так, он отдал распоряжение о высылке всех немцев, остававшихся в Москве, и о том, чтобы поименные списки таких лиц печатались в «Ведомостях градоначальства». Списки были напечатаны, но «в них почему-то были внесены и высланные ранее лица», что дало основание населению обвинить администрацию в обмане. Постепенно Москва превращалась в «вулкан политических страстей, настроений, конъюнктур и организаций, вулкан, пока еще не действующий, но глухое клокотание его уже слышно», – писал жандармский полковник В.Ф. Модль 6 мая [510].

А.П. Мартынов вспоминал, что «Москвой „правил“ тогда князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон. Оба они, и Адрианов в качестве градоначальника, и князь Юсупов в качестве главноначальствующего над Москвой, были удалены с должности после погрома». А.П. Мартынов считал Ф.Ф. Юсупова не готовым к своей должности и приводил в качестве примера, случай из первой встречи с ним. «Лакей подал чай. Прошло около получаса… Князь развертывает телеграмму, смотрит на нее в недоумении и вдруг, обращаясь ко мне, говорит раздраженно: „Не угодно ли, теперь я должен „протолкнуть” какой-то сахар! Черт его знает, как я его протолкну! Причем я тут!“. Я понял, что дело касается груза сахара, предназначенного в Москву, но застрявшего где-то на железной дороге из-за заторов, образовавшихся вследствие передвижения войск и военных припасов… „Вы думаете, что я тогда найду правильное решение?“ – спросил меня неожиданно князь. „Конечно!“ – уверил я главноначальствующего, но понял в эту минуту, что предо мной сидит „административное дитя“. „Ну, а с такой телеграммой как вы думаете поступить?“ – обратился ко мне князь, протягивая другую телеграмму. На этот раз вопрос шел о каких-то винных складах и их охране. Дело было, конечно, совсем не по моему ведомству. Я подсказал и вторую резолюцию. Так около часа я прочитывал телеграммы и давал князю различные советы. Главноначальствующий под конец повеселел, острил, шутил. Наконец я улучил минуту и для моего доклада и сам подсказал и резолюцию к нему»[511].

По мнению В.Ф. Джунковского, Ф.Ф. Юсупову удалось «подмять под себя» А.А. Адрианова. «16 февраля высочайшим приказом назначен был в Москву градоначальником генерал-майор А.А. Адрианов. Он окончил курс в Павловском военном училище в Петербурге, затем, прослушав курс в Военно-юридической академии, пошел по военно-судебному ведомству… Последнее время он был военным судьей в Петербурге. А.А. Адрианов был… незаметный работник, не блестящего ума, строгий законник, популярности не искал, работал честно и добросовестно, но так как он был чересчур кабинетный работник, то как градоначальник был слаб и нераспорядителен. Был очень хорошим семьянином… За время моего губернаторства у меня все время с Адриановым были отличные отношения, и по служебным делам с ним всегда было приятно иметь дело. Впоследствии, когда я был уже товарищем министра в 1915 г., ав Москве главноначальствующим был князь Юсупов, попавший на такой пост по какому-то печальному недоразумению и малодушию министра внутренних дел Маклакова, не решившегося пойти против этого смехотворного назначения, Адрианов совершенно не сумел себя поставить в самостоятельное положение и, трепеща перед Юсуповым, сын которого был женат на племяннице

государя, стал в положение „как прикажете“, боясь заявить свое мнение. Благодаря этому Адрианов, оставив всякую инициативу и исполняя только глупые и несуразные распоряжения Юсупова, проявил полную несостоятельность и попустительство во время глупейшего погрома немцев, вернее просто открытого грабежа под фирмой „немцев“, – этого позора, случившегося в Москве в мае 1915 г. По моему докладу тогда государю по возвращении моем из Москвы, Адрианов был отчислен от должности»[512].

Главной причиной второй волны немецких погромов в Москве В.Ф. Джунковский считал то, что Ф.Ф. Юсупов переусердствовал с насаждением антинемецких настроений. «Мне постоянно приходилось сноситься с Юсуповым, вследствие многочисленных жалоб, поступавших из Москвы по поводу тех или иных распоряжений Юсупова, касавшихся главным образом мер, принимавшихся им относительно иностранных подданных воюющих с нами держав. Казалось бы, нельзя было не приветствовать стремления Юсупова освободить столицу от германских подданных, немецкое засилье в Москве было действительно большое, но причиной этому был ряд распоряжений Совета министров, а также и Верховного главнокомандующего относительно подданных враждебных нам государств, которые были французского, чехословацкого и итальянского происхождения, не говоря уже о взаимном соглашении с Германией не подвергать высылке неприятельских подданных свыше сорока пяти лет и их семей, если они ни в чем неблагонадежном замечены не были. Юсупов с этими распоряжениями не считался, и потому приходилось постоянно указывать ему на нарушение закона. Его борьба с немецким засильем доходила в некоторых случаях до комизма, как, например, его распоряжение о переселении имевших право остаться в Москве иностранных подданных в один район, кажется в Яузскую или в какую-то другую часть города. Отдавая такое приказание, он не задумывался над тем, как это фактически осуществить. Конечно, из такого абсурдного распоряжения ничего и не вышло и только взбаламутило всех. Между переселяемыми была, между прочим, старуха 85 лет, Оттилия Стурцель. Когда я получил об этом депешу от ее дочери, русской подданной, и запросил Юсупова, он мне ответил, что она не высылается из Москвы, а переселяется в другой участок»[513].

На эту особенность Ф.Ф. Юсупова обратил внимание даже министр внутренних дел. «Вследствие ряда подобного рода жалоб министр Маклаков вынужден был обратиться к Юсупову с нижеследующим письмом от 20 мая. „Милостивый государь князь Феликс Феликсович… в тех случаях, когда ваше сиятельство признали бы необходимым оставить какое-то лицо из неприятельских подданных в Москве или выслать кого-либо из них, коему мною ранее разрешено было оставаться в Москве, покорнейше прошу вас предварительно входить по означенному вопросу в сношение со мною. К изложенному считаю долгом присовокупить, что… определение местностей для высылки неприятельских подданных предоставлено так же исключительно власти министра внутренних дел и что в настоящее время для указанной цели мною назначена для германских, австрийских и венгерских подданных немецкого происхождения Зауральская часть Пермской губернии, для остальных же категорий подданных этих государств – Уфимская губерния, а для турецких подданных мусульман – Рязанская губерния“. Юсупову, конечно, весьма не нравились вмешательства министра в его распоряжения, это его волновало, сердило, он высказывал это всем приезжавшим к нему, ему поддакивали, чтобы быть ему приятным; конечно, ничего хорошего из этого выйти не могло; а многие, более пронырливые старались вкрасться в его доверие, а он разбираться в людях не мог и подпадал под дурное влияние. Многие стали сводить на этом деле личные счеты»[514].

Сын Ф.Ф. Юсупова (тоже Ф.Ф. Юсупов) оправдывал отца: «В те годы почти все крупные предприятия, особенно в Москве как городе промышленном, принадлежали немцам. Немецкая наглость не знала границ. Немецкие фамилии носили и в армии, и при дворе. Правда, многие высшие сановники и военачальники были балтийских корней и ничего общего с неприятелем не имели, но народ о том не задумывался. Иные люди и впрямь верили, что государь по доброте душевной взял к себе на службу пленных немцев-генералов. Да и образованные всерьез удивлялись, почему это на государственных постах все лица с нерусскими фамилиями. Пользуясь общими настроениями, агенты немецкой пропаганды старались вовсю, подрывали доверие к императорской семье, внушали, что и сама государыня, и почти все великие княгини – немки. Все знали, что императрица ненавидит Пруссию и Гогенцоллернов, но это дела не меняло. Моя матушка однажды заметила государю, что общество раздражено на придворных „немцев“. „Дорогая княгиня, – отвечал государь, – что же я могу сделать? Они любят меня и так преданны! Правда, многие стары и выжили из ума, как бедняга Фредерикс. Третьего дня он подошел ко мне, хлопнул меня по плечу и сказал: „И ты, братец, здесь? Тоже зван к обеду?“»[515].

В конечном итоге все это вылилось в немецкие погромы. «Вся эта недостаточно обдуманная политика Юсупова заставляла невольно тревожиться за Москву, тем более что в Департаменте полиции имелись сведения о далеко не спокойном настроении среди разных слоев населения Москвы, распространении всевозможных слухов, включительно до обвинения великой княгини Елизаветы Федоровны – этой святой, можно сказать, женщины, в германофильстве. Все эти слухи, среди которых были и рассказы о всевозможных бесчинствах и преступлениях немцев внутри России, а также и об отравлении ими рабочих на фабриках Прохоровской мануфактуры и „Богатыре“, нервировали массы и возбуждали их. Озлобление против немцев, против каждого, носившего нерусскую фамилию, росло с каждым днем, а князь Юсупов вместо того, чтобы внести успокоение, стараться объяснить нелепость многих слухов, как бы нарочно своими мерами подливал масло в огонь, и 26 мая в Москве начались беспорядки»[516].

Правда, по свидетельству А.П. Мартынова, накануне погрома Ф.Ф. Юсупов озаботился судьбой винных складов в Москве, но решить проблему не смог. «Второй антинемецкий нажим произошел несколько позже, весной 1915 г., и окончился немецким погромом… Во время одной из многих бесед с князем, не помню, по какому вопросу именно, кажется, о винных складах и способах и мерах, которые следует принять для их охраны, я, не имея необходимых сведений и данных, предложил князю устроить специальное совещание и собрать лиц, которые с пользой для дела могут представить свои заключения. Князю моя мысль очень понравилась. Он приказал приехать и мне. На другой же день на совещание собралось человек двадцать – двадцать пять, причем добрая половина из нас была вызвана, как говорится, „не по адресу“. Был неизбежный Н.В. Глоба, этот фактотум (фактотум – исполнитель частных поручений. – Прим. автора) князя, были чины судебного ведомства и полицмейстеры; присутствовали чины и совершенно неподходящих ведомств. Князь вдруг задал громко вопрос, обращаясь ко мне: „Скажите, полковник, сколько именно в Москве винных складов и магазинов?“. Я ответил, что у меня этих данных не имеется. В этот момент вошедший лакей доложил князю, что меня требуют к телефону. Я вышел. Возвратившись, я застал полицмейстера, генерала Золотарева, доказывавшего, что полицейских сил недостаточно для действительной охраны винных складов, на что князь раздраженно сказал „Вылить тогда это вино к чертовой матери!“. Однако ему резонно указали, что на складах Депре и Леве лежат слишком дорогие вина, чтобы принимать столь крутые меры. После совещания полицмейстер Золотарев, выходя со мной, сказал мне, смеясь: „Когда вы вышли на телефонный вызов, князь развел руками и недоуменно произнес: „Ну как же так? Начальник Охранного отделения не знает, сколько в Москве винных складов!”“»[517].

Журналист В.М. Дорошевич в беседе с разными министрами внутренних дел и министром финансов П.Л. Барком призывал уничтожить все запасы спиртных напитков в России. «С 1915 г. какие ни бывали перемены – был министром Николай Алексеевич или заменял его Алексей Николаевич, ко всем: к Маклакову, к Хвостову, к Протопопову, к Барку, к общественным деятелям, к тогдашнему московскому городскому голове Челнокову, к А.И. Гучкову как к человеку с огромными связями, – я ко всем обращался, всем надоедал одним и тем же: „В России, несомненно, предстоят колоссальные волнения. Какой характер они примут, превратятся ли в „бунт бессмысленный и беспощадный”, – зависит от того, будет ли народ трезв, или в толпе будет много пьяных. У нас огромные склады водки, спирта, вин. Это пороховой погреб, на котором взлетит на воздух Россия. Опившись, люди натворят такого, что сами потом, через три дня, схватятся за голову: „Неужели это мы, мы наделали?“. Общественные деятели говорили: „Да это очень, очень серьезно!“ Благодарили за „важное указание“ и теми отпихивались от меня, как в деревне отпихиваются от плывущего по реке утопленника. Министрам я говорил: „Ведь у вас губернаторы есть „со всячинкой”. Вдруг какому-нибудь из них придет в голову показать вместо свободы „Кузькину мать”, отличиться, создать у себя пугачевщину и ее усмирить? Разумеется, он поставит около винных складов по паре городовых „для охраны”. Но это будет перстом указующим: „Вот, ребята, где водка!“. Маклаков и Хвостов ничего не возражали против того, что у них губернаторы „со всячинкой“. А Протопопов даже с оживлением подхватил: „И не говорите! Такие есть мерзавцы, что и вообразить себе невозможно!“. Господин Барк разводил ручками. Есть люди, про которых следует говорить, как про самовары – у них ручки. Министр Барк разводил ручками и говорил: „Что ж прикажете делать? Уничтожить! Запасы? Но ведь я казначей. Не могу же я уничтожить вверенного мне казенного имущества. Ведь это стоит…“. И он приводил мне сумму в несколько десятков миллионов. Сколько стоят спирт и водка. Но Россия-то стоит больше? „Самое обидное, – говорил я, – платить за страховку. Платишь, платишь. Имущество, слава богу, не горит. А все платишь! Неужели же Россия не стоит нескольких десятков миллионов, чтобы ее застраховать? Ведь, это же страховая премия за Россию!“. Господин Барк разводил ручками. Наконец, когда я ему, вероятно, окончательно надоел, он встретил меня весело: „Все сделано!“. „Уничтожено?“. „Н-нет. Но мной отдан приказ – чуть что начнется, уничтожать немедленно“. „Вы хотите уничтожать порох, когда начнется пожар?“. То, что я говорил, не замедлило оправдаться»[518].

«Проморгал» Ф.Ф. Юсупов и начало майских немецких погромов. «Приблизительно в апреле того же года так называемая желтая пресса в Москве, подогреваемая дурно понимаемым патриотизмом обывателя, стала указывать „на немецкое засилье“. Появились списки немецких фирм, немецких магазинов. Газеты стали отводить целые столбцы перечню немецких предприятий в Москве. Поползли слухи о том, что где-то кто-то покажет московским немцам кузькину мать! Разговоры на эту тему стали учащаться. В одной из своих бесед с князем Юсуповым я указал на могущие быть опасными последствия этой открытой газетной провокации. Правда, немецких фирм в Москве было много, но к ним как-то так привыкли в городе, что при отсутствии специального подчеркивания „немецкого засилья“ обыватель равнодушно проходил бы мимо всех этих „Циммерманов“ и других иностранцев. Когда же изо дня в день газеты помещали столбцы их фамилий, эти немцы стали как-то раздражать даже спокойного и сравнительно уравновешенного обывателя. Я рекомендовал князю повлиять на газеты и остановить нарочитое подстрекание обывателей. Не знаю почему, но князь не внял моим доводам. В своих очередных двухнедельных рапортах градоначальнику со сводкой о настроении в Москве (эти рапорты градоначальник завел сам, не знаю, в каких видах) я сообщал о возможном антинемецком выступлении толпы в результате газетной травли. Относилось ли все это непосредственно к деятельности Московского охранного отделения? Конечно, мне полагалось вообще знать все. Правда, в данном случае об антинемецком выступлении говорилось чуть ли не открыто, и суть дела заключалась не в какой-то особой осведомленности, а в обычных, чисто полицейских мерах охранения внешнего порядка на улице; это не относилось к моему ведомству. Погромные настроения висели в воздухе; возможность погрома при любом уличном скоплении толпы чувствовали все, а не одни власть имущие»[519].

В.Ф. Джунковский считал, что поводом к немецким погромам послужили также неправильно понятые действия великой княгини Елизаветы Федоровны и Г.Е. Распутин. «Ближайшими событиями, послужившими толчком к беспорядкам, была передача Комитетом великой княгини Елизаветы Федоровны по оказанию помощи семьям запасных заказа по шитью белья для нужд действующей армии австрийской фирме Мандль. Фирма эта, хотя и была преобразована в акционерное общество под председательством графа Татищева (председателя правления Соединенного банка), но в народе продолжала считаться иностранной. Хотя фактически передача названной фирме этих заказов состоялась по распоряжению интендантского ведомства, и потому лишение работы жен запасных в силу этого распоряжения не было виной Комитета великой княгини, тем не менее среди населения ходили слухи, что все это сделано по повелению великой княгини – немки по происхождению, и что она ничем не лучше всяких „цинделей“ и прочих немцев. Кроме того, наглое поведение Распутина, имевшее место в Москве еще так недавно, набросило тень на царскую семью и стало рассматриваться как открытое, демонстративное выступление немецкой партии, чувствующей за собой властную поддержку. Все это за последние дни создало весьма сильное негодование против немцев и, к сожалению, весьма антидинастическое настроение. Возникновение холеры на некоторых фабриках, приписанное также немцам, еще более усилило враждебное к ним отношение населения. За несколько часов до погрома заметны были кучки людей, где велись беседы на эти темы»[520].

По мнению московского городского головы М.В. Челнокова, последним толчком к возникновению немецких погромов конца мая 1915 г. можно было «считать случаи остро-желудочных заболеваний на Прохоровской трехгорной мануфактуре, объяснявшиеся темным людом отравлением воды немцами». На то же указывал и московский градоначальник генерал-майор Е.И. Климович, сменивший на этом посту А.А. Адрианова, отстраненного от должности после майских событий. В донесении от 10 июля 1915 г. в Департамент полиции он писал, что беспорядки возникли «на почве раздражения из-за применяемого германцами и австрийцами способа ведения войны, а также в связи с возникшими на Прохоровской мануфактуре остро-желудочными заболеваниями, которые народная молва приписывала отравлению немцами питьевой воды»[521].

Массовые антинемецкие выступления в Москве начались с прекращения работ на ряде предприятий и требования удалить оттуда «немцев». Так, 26 мая вспыхнули беспорядки на ситценабивной фабрике А. Гюбнера в районе I участка Хамовнической части, где одним из директоров правления состоял германский подданный Шварц, а среди старших мастеров было 18 эльзасцев, уже во время войны перешедших из германского подданства во французское. В связи с этим заметим, что еще 15 марта 1915 г. на имя председателя Совета министров поступила телеграмма владельцев некоторых мануфактур Московского района, в которой говорилось, что местная власть настойчиво требовала увольнения эльзасцев французского происхождения как германских подданных, в срок до 1 апреля. Владельцы же мануфактур Тверской, Коншина, Цинделя, Даниловской и Гюбнера, на которых с начала войны были оставлены такие колористы, химики и мастера, ходатайствовали об отмене распоряжения об увольнении эльзасцев как незаменимых специалистов, удаление которых с предприятий должно было неминуемо вызвать «крупное расстройство производства и даже остановку работ». В результате прошения эльзасцы были взяты под французское покровительство и оставлены на мануфактурах. В рабочих же кругах они вызывали ничуть не меньшее недовольство, чем собственно немцы.

Ближайшим поводом для возникновения волнений среди гюбнеровских рабочих послужили подозрительные заболевания холерой, появившиеся в Москве на фабрике Прохоровской трехгорной мануфактуры, где заболело в течение 20 мая и следующих дней до 168 человек, причем у 64 была установлена холера и из них 14 человек умерли еще накануне, 25 мая вечером, по окончании работ, вышедшие из корпусов рабочие фабрики столпились на фабричном дворе и на вопросы администрации о причинах волнения ответили криками: «Долой Шварца, долой немцев, они нас отравляют!». Расходясь они заявили, что на утро не выйдут к фабричному чаю из опасения, чтобы немцы их не отравили.

Утром 26 мая гюбнеровцы (около 1,5 тыс.) не стали на работу и, собравшись на фабричном дворе, потребовали немедленного удаления с фабрики немцев. Уговоры фабричной администрации, местного пристава и фабричного инспектора никаких результатов не дали, и рабочие подали инспектору петицию об удалении 11 из числа вышеуказанных эльзасцев. Однако требование это не было удовлетворено, так как администрация фабрики признала его неосновательным. В 7 часов вечера толпа рабочих фабрики Гюбнера с царским портретом, национальными флагами, пением гимна и криками «Долой немцев!» отправилась на Пресню к ситценабивной фабрике Прохоровской трехгорной мануфактуры. Расспросив там о холерных заболеваниях, они подошли к запертому фабричному двору и пытались снять с работы местных рабочих. Когда же на их крики «Выходи, бросай работу, бей немцев» прохоровские рабочие не откликнулись, пришедшие стали им грозить кулаками и камнями. Несколько человек бросились к вышедшему за ворота Н.П. Прохорову, заведовавшему ткацким отделением, с криком «шапку долой», а один из рабочих поднял на него руку, но Прохоров сам успел снять шляпу, а прибывшие к этому времени конные городовые с и. о. полицеймейстера 2 отделения Н.В. Семеновым во главе стали оттеснять толпу. Никто из прохоровских рабочих к манифестантам не присоединился, и они удалились, пробыв у фабрики около часа.

Еще одним проявлением антинемецких беспорядков 26 мая было столкновение женщин, получавших поденную работу по шитью белья для нужд действующей армии из Комитета великой княгини Елизаветы Федоровны, с принятой за немку заведующей раздачей заказов Можаровой, «которую швеи обвинили в отнятии у них работы и передаче ее австрийской фирме Мандль (точнее образовавшемуся после ее ликвидации обществу „Марс"), а также в произнесении оскорбительных для нашей армии выражений». Хотя фактически передача заказов состоялась по распоряжению Интендантского ведомства, и нисколько не зависело от Комитета великой княгини, распространился слух, что это сделано по повелению Елизаветы Федоровны – немки по происхождению. Несколько сот женщин, лишенных вследствие этого своего заработка, собрались на Скобелевской пл. у генерал-губернаторского дома, где помещался названный Комитет. Они шумно протестовали против передачи работы обществу «Марс» и намеревались расправиться самосудом с заведующей, причем в генерал-губернаторском доме было разбито несколько стекол. Для спасения заведующей полиция была вынуждена вывести ее с заднего крыльца и увезти в автомобиле. Благодаря вмешательству главноначальствующего князя Ф.Ф. Юсупова, выдача работы женщинам была возобновлена, о чем он объявил приглашенной к нему депутации солдаток, которые затем спокойно разошлись по домам. Отметим, что главноначальствующий в начальный период майских беспорядков был простужен и по совету врачей не выходил из дома.

В.М. Дорошевич полагал, что в первый день (до вечера) погромы носили трезвый характер и поэтому имели «благородный» оттенок. «Вы помните московский немецкий погром. Излишне повторять, что дважды два четыре, то всякий погром безобразен. Всякий, я думаю, понимает, что сыпать семена из магазина Иммера на мостовую не значит „сеять разумное, доброе, вечное“. Но даже павши до безобразия, благородный человек и в этом падении сохраняет оттенок благородства. Первый день погром носил характер своеобразной справедливости, даже благородства и великодушия. Погром был направлен против немцев. Толпа подходила к магазину с иностранной фамилией. Бледный, как полотно, хозяин выносил какие-то бумаги, патенты, доказывал, что он англичанин, француз, бельгиец. Толпа кричала „ура“ и шла дальше. В одном месте при мне приняли за немецкий – еврейский магазин. Несчастный хозяин метался пред толпой. „Какой же я немец? Я еврей! Еврей я! Еврей!“. Послали за домовой книгой. Прочли его еврейское имя. И толпа… закричала „ура“. В первый раз за всю русскую и еврейскую историю. Ничего не тронули. Около громившей толпы спокойно гуляли – именно „гуляли“ – женщины, дети. Надпись „фирма русская“, национальный флаг; раненый из лазарета, стоявший у магазина и говоривший: „Братцы, это русская лавка“, – спасали от всякого насилия. Толпа разрушала, но не оскверняла своих рук кражей. В гневе она священнодействовала. При мне против Жирардовских мануфактур пожилой рабочий вырвал из рук старухи цветную рубашку, которую она подобрала на мостовой. „Постыдилась бы, бабушка! Нешто можно?“ „Я внуку! – конфузливо возражала старуха, – все одно, пропадет!“. „Это все равно, что воровать с пожара“. Две рабочие девушки подобрали выброшенную из магазина Вейса пару бронзовых туфель. Боже, как они их рассматривали! Как любовались каждой „строчкой“. Мечта жизни! Словно кусок от сердца они оторвали. Бросили туфли на землю и начали топтать. Уж очень было соблазнительно! Против какого-то модного магазина молодой рабочий держал в руках большую связку шкурок шеншиля и с любопытством разглядывал: „Крысы, что ли?“. „Это называется шеншиля! – пояснила проходившая мимо и „залюбовавшаяся” дама, – вы знаете соболь? Дорогой мех“. „Слыхал“. „Ну вот, так эти шеншили в двадцать, в тридцать раз дороже соболя. По всей Москве, может быть, найдется только десять миллионерш, у которых есть цельные шубы из шеншиля“. „Скажи, пожалуйста“. Я передаю слова рабочего, как фонограф. Он разорвал шкурки одна за другой. „Еще подумают, что я своему Демочке на шапочку хочу взять!“. Можно было гордиться, что принадлежишь к народу, даже среди неистовства сохраняющем благородство. Бедному, но величавому»[522].

Но вечером, когда были разграблены винные магазины ситуация изменилась в худшую сторону. «Но все это длилось только в течение дня. К вечеру разбили два винных склада: на Ильинке и на 1-й Мещанской. Вы помните эту ночь. Поджогов, пожаров, неистового, сплошного грабежа. Когда утром я прошел по тем же улицам… По ним словно прошли другие люди… Все было разгромлено. Без разбора. Магазин, где вчера кричали „ура“ хозяину-французу, был разбит в дребезги. Надписи „магазин русский“ валялись среди щеп и обломков. Пронеслось „бессмысленное и беспощадное“. Не русское. Просто – пьяное. Введя трезвость по случаю войны, Николай II подрубил тот сук, на котором держалась его власть. Восстание было неизбежно. Но у пьяного народа это превратилось бы в дикий, беспорядочный бунт, который был бы, как огонь, залит кровью. И только у трезвого народа бунт превратился в революцию. Ибо революция – это организованный бунт. Планомерный, здравый, знающий, к чему он стремится, владеющий собой и выбирающий самые лучшие, самые верные средства. Революция – это порядок. Революция – это организация. В революцию превращается только трезвый бунт. На моих глазах произошла турецкая революция. Я был тогда в Константинополе. И оставалось только удивляться, с какой странностью, с какой легкостью прошла турецкая революция. У какого темного, какого граждански совсем неразвитого, у какого совсем уж несознательного народа! Только потому, что этот народ, как мусульмане, трезв»[523].

Американский писатель и журналист Д. Рид, побывавший в 1915 г. в России, утверждал, что спиртным во время погромов население снабжали чуть ли не местные власти. «В Петрограде было несколько нелепых военных распоряжений. Если вы говорили по-немецки по телефону, вы облагались штрафом в три тысячи рублей, а если кто-нибудь замечал, как вы разговаривали по-немецки на улице, то наказанием была Сибирь. Я слышал из вполне достоверного источника о двух профессорах восточных языков, которые, гуляя по Морской, разговаривали друг с другом на древнеармянском языке. Они были арестованы, и полицейские показали, что язык этот был немецкий. Однако, несмотря на это, факт остается фактом – любой немец с деньгами мог жить, сколько ему угодно в Петрограде или Москве, и проявлять свой патриотизм, как ему вздумается. Например, большая немецкая колония в Москве давала в ноябре 1914 г. обед в шикарнейшем отеле, во время которого распевали немецкие песни, произносили на немецком языке речи, посылавшие в преисподнюю царя и его союзников, и крики «Hoch der Kaiser!» (Высокий император! – Прим. автора) потрясали воздух. Так или иначе, ничего не было предпринято по этому поводу. Но шестью месяцами позже полиция решила проучить их, не выдавая в то же время себя, с тем чтобы подорвать их германские доходы. Откуда-то было раздобыто изрядное количество водки, из церквей вынесли иконы, и подстрекаемая полицией толпа начала громить немецкие дома, магазины и отели. После того как некоторые из таких домов были разгромлены, люди обратили внимание и на французские, и на английские, и русские владения. Раздались крики: „Долой богатых! Довольно спекулировать на наши деньги!“. Прежде чем кончился погром, почти все большие московские магазины были разбиты и разграблены; многих состоятельных русских, и мужчин и женщин, повытаскивали из автомобилей и экипажей и побросали в воду. Русские из высших классов не преминули поднажиться на этом деле. Они приказывали своим слугам и лакеям броситься в свалку и забрать столько шелка, кружев и мехов, сколько они смогут унести на своих плечах… В результате этой патриотической демонстрации градоначальник, губернатор и полицмейстер были уволены со службы. Другой характерный для российских методов случай – как германцы были окончательно выселены из Москвы. Их сослали? Посадили в концентрационный лагерь? Нет. Полиция неофициально уведомила их о том, что если живущие в Москве немцы хотят покинуть Россию, то для этого есть возможность. В Москве, говорили они, германцу немыслимо получить паспорт для возвращения на родину, но если поехать в Пермскую губернию, что на пороге Сибири, у основания Уральских гор, то там можно хлопотать о паспорте и получить разрешение на выезд. Сотни германцев поняли намек и облепили поезда, отправлявшиеся по направлению к Перми. Они и до сих пор еще там»[524].

Свидетелем немецких погромов в Москве был и Г.К. Жуков. «Начало Первой мировой войны запомнилось мне погромом иностранных магазинов в Москве. Агентами охранки и черносотенцами под прикрытием патриотических лозунгов был организован погром немецких и австрийских фирм. В это были вовлечены многие, стремившиеся попросту чем-либо поживиться. Но так как эти люди не могли прочесть вывески на иностранных языках, то заодно громили и другие иностранные фирмы – французские, английские»[525].

Публицист С.П. Мельгунов описывал в своем дневнике увиденное во время погромов: «В Москве творится полная неразбериха. Накануне началась забастовка – не желают работать на немцев. Утром перед Котельнической частью был молебен в присутствии большой толпы. А.М. Васютинский спрашивал, по какому случаю – против немцев. Открылось шествие с флагами и пр. При пении „Боже царя храни“ шествовала тысячная толпа во главе с людьми со значками общества „За Россию“. Сзади начинались погромы. Предварительно во всех московских газетах, кроме „Русских ведомостей“, печатались списки высылаемых немцев. Накануне усиленно раздавали листки с перечнем и адресами немецких торговых фирм. Все газеты трубили о зверствах немцев. Решили, очевидно, поднять настроение по растопчинскому методу ввиду неудач на войне… Погром разросся и превратился в нечто совершенно небывалое – к вечеру были разгромлены все „немецкие“ магазины. Вытаскивали рояли и разбивали. Полиция нигде не препятствовала погромщикам… Власти, очевидно, не ожидали, что погромы примут такой масштаб»[526].

27 мая манифестации охватили большую часть московских окраин. Вопреки ожиданиям фабричной администрации на Прохоровской мануфактуре этот день прошел спокойно, но работы не возобновились на фабрике Гюбнера. Собравшись утром, гюбнеровские рабочие вновь составили манифестацию. К ним присоединились рабочие других соседних фабрик, и толпа с царским портретом и национальными флагами двинулась из Хамовников через Крымский мост в Замоскворечье. Исполняющий обязанности помощника московского градоначальника А.Н. Севенард, сообщив полицмейстеру 4-го отделения генерал-майору Н.А. Миткевичу-Жолтоку о том, что в его район направляется толпа манифестантов, передал ему от имени градоначальника, что «рассеивать эту толпу не следует, а надо только следить, чтобы не было нарушения порядка»[527].

Встретив толпу у Серпуховской заставы и расспросив участников шествия, Н.А. Миткевич-Жолток выяснил, что целью манифестации было выражение протеста против немцев, оставшихся в Москве. Шествие по всем признакам было мирным, патриотическим, а действия манифестантов не предвещали никаких эксцессов. Около полудня толпа подошла к фабрике товарищества Даниловской мануфактуры. Один из рабочих, вскочив на бочку, обратился к манифестантам с убеждениями не нарушать порядка и вести себя спокойно. Слышалось пение гимна и раздавались крики «Долой немцев!». После обеда к манифестантам начали присоединяться даниловские рабочие, и пошли разговоры о том, чтобы идти к градоначальнику с ходатайством об удалении с заводов и фабрик всех немцев. Когда полицейский надзиратель фабрики заявил, что немцы уже давно удалены с Даниловской мануфактуры, и остались только эльзасцы, ему возражали, что последние такие же немцы и что их всех нужно «в петлю и в Москву-реку». С криками «Долой немцев!» рабочие хлынули во двор фабрики и обошли фабричные корпуса, разыскивая «немцев», но никого не нашли. Затем, около 2 часов дня, вся толпа, возросшая примерно до 10 тыс. человек, с царским портретом, флагами и плакатами с надписями «Долой немцев!» двинулась к фабрике Цинделя в Кожевниках.

Услышав от стоявшей у Даниловской мануфактуры толпы, что манифестанты собираются идти в градоначальство, полицмейстер Н.А. Миткевич-Жолток поехал доложить об этом генерал-майору А.А. Адрианову. Градоначальник, сославшись на сообщение начальника Охранного отделения о том, что оснований ожидать беспорядков не имелось, распорядился на всякий случай выставить наряды для наблюдения за порядком. Он поручил передать манифестантам, что они будут к нему допущены и, если пожелают, могут также выбрать депутатов к князю Ф.Ф. Юсупову. При этом градоначальник приказал Миткевичу-Жолтоку обратить особое внимание на охрану электрической станции «Общества 1886 г.», находящейся в Замоскворечьи на Раушской набережной.

Узнав, что огромная толпа рабочих направилась от Даниловской мануфактуры к фабрике товарищества «Эмиль Циндель», Н.А. Миткевич-Жолток отдал по телефону приказание собрать в наряды всех свободных городовых в Пятницких и Якиманских участках своего отделения и лично направился на место. Подошедшая к фабрике манифестация, состоявшая преимущественно из подростков и женщин, насчитывала от 8 до 10 тыс. человек. Она была встречена небольшим нарядом полиции во главе с приставом 2-го участка Пятницкой части Ф.Л. Эклоном и его помощником А.А. Унтиловым. Управляющий фабрикой московский мещанин, датчанин по происхождению, Г.Г. Карлсен, вопреки советам Ф.Л. Эклона не раздражать толпу, решил не допускать ее на фабрику. Тогда манифестанты стали ломиться в запертые ворота, требуя впустить их для проверки, нет ли на фабрике немцев. Г.Г. Карлсен согласился впустить только нескольких депутатов от толпы, но так как последние, обходя корпуса, долго не возвращались, толпа заволновалась. Раздались крики: «Наших арестовали», «пристав сам немец». Несколько рабочих перелезли через ворота и стали отворять засов у калитки.

Карлсен пытался им воспрепятствовать, но ему и находившимся у ворот городовым пришлось уступить.

Рабочие открыли ворота и озлобленная противодействием толпа ворвалась во двор. Управляющий скрылся и заперся в конторе. Выломав двери, рабочие принялись громить контору и стали бить Г.Г. Карлсена. Один из полицейских чинов по телефону сообщил в градоначальство, что фабрике угрожает погром и что жизнь управляющего в опасности. В то же время начали бить и пристава Ф.Л. Эклона, вышедшего на улицу доложить о бесчинстве толпы подъехавшему в это время из градоначальства полицмейстеру Н.А. Миткевичу-Жолтоку. В адрес Ф.Л. Эклона в толпе кричали: «Бей его, он нашего ножом пырнул», причем один из участников шествия поднял вверх руку, вероятно пораненную об украшение верхней части железных ворот. Ударил кто-то по голове и помощника пристава А.А. Унтилова.

С целью спасти Ф.Л. Эклона генерал Н.А. Миткевич-Жолток громко заявил, что арестует его, и увез пристава из толпы в своем автомобиле. Заметим также, что после указанных событий Ф.Л. Эклон, как в свое время В.Ф. Модль, сменил свою немецкую фамилию и стал Леонтьевым. Тем временем Г.Г. Карлсен был выведен из конторы, и на улице его снова стали бить. Однако околоточному надзирателю Власову при помощи 2–3 пеших городовых удалось увести управляющего во двор владения Бахрушина, где он был оставлен в палисаднике при фабрике Гинзбурга под охраной упомянутых городовых в ожидании вызванной по телефону кареты скорой медицинской помощи. Вскоре его охрана была усилена тремя конными городовыми.

Тем временем на фабрику Цинделя прибыл градоначальник генерал-майор А.А. Адрианов в сопровождении А.Н. Севенарда. У фабрики уже успели собраться сильные наряды полиции: до 200–300 пеших и 50–70 конных городовых. Как сообщалось в рапорте одного из полицейских чинов, с прибытием градоначальника «толпа прекратила бесчинства и слушала его увещания». Окружившая градоначальника толпа предъявила требование удалить с фабрик и заводов всех немцев, так как они мешают изготовлению военных заказов. При этом один из рабочих пожаловался, что Г.Г. Карлсен будто бы порезал его ножом. Стараясь успокоить толпу, А.А. Адрианов обещал беспристрастно разобрать вопрос о немцах, просил доставить ему списки тех лиц, кого рабочие считают необходимым удалить, и согласился принять их депутацию. Градоначальник также поручил помощнику пристава А.А. Унтилову произвести дознание о ранении вышеупомянутого рабочего, после чего представители администрации удалились.

Однако, оставив множество обещаний, градоначальник не настоял на том, чтобы рабочие вернулись к спокойной работе, не обратился к ним с убедительным воззванием. В результате этого манифестирующие толпы продолжили розыск немцев на других фабриках, все более разрастаясь. В палисаднике Гинзбурга Г.Г. Карлсен некоторое время провел спокойно, но толпа разыскала его и там. С призывами «немца» утопить, она «отбила» управляющего у чинов полиции и потащила к Москве-реке. Извещенный об этом конным городовым, генерал Н.А. Миткевич-Жолток в сопровождении конного отряда направился в автомобиле к реке. Однако Г.Г. Карлсена толпа уже успела бросить в реку и забрасывала с берега камнями. Сложенные на берегах кучи камня и штабеля леса затрудняли действия конных городовых, отгонявших от берега толпу. Двое городовых подобрали было Карлсена в лодку и пытались переправить его на другой берег, но и оттуда посыпались камни. Лодка была ветхая, весел не было, она стала погружаться в воду, и Г.Г. Карлсен утонул. Произведенное позже судебно-медицинское вскрытие показало, что смерть его наступила не от утопления, а от смертельных повреждений головы.

После увода Г.Г. Карлсена толпа у фабрики Цинделя стала редеть, часть ее с флагами и царским портретом направилась в пределы 2-го участка Серпуховской части и ворвалась на винокуренно-дрожжевой завод Гевартовского, разыскивая немцев. Не найдя немцев на заводе, толпа потребовала допущения в погреба, где хранилось свыше 6 тыс. ведер винного спирта, но Н.А. Миткевич-Жолток, пристав 2-го участка Якиманской части Н.Г. Диевский и исполняющий обязанности пристава 2-го участка Серпуховской части В.Д. Евреинов с пешими и конными нарядами не допустили разгрома погребов. Толпа двинулась к фабрике французской ваксы «Жако и Кº», где до прибытия полицейских нарядов успела разгромить три квартиры служащих-французов. В это же время рассеявшиеся по улицам манифестанты задерживали случайно проходивших лиц с иностранными фамилиями, причем для ограждения их от насилия чинам полиции приходилось отправлять задержанных в участок.

Того же числа толпа манифестантов с портретами императора и верховного главнокомандующего разгромила шерстоткацкую фабрику товарищества «Август Шрадер». В восьмом часу вечера несколько сот человек, преимущественно женщин и подростков, появилось у фабрики в Садовниках. Хлынувшая во двор толпа разделилась. Часть собравшихся, захватив во дворе сына главного пайщика фабрики, потомственного почетного гражданина Романа Романовича Шрадера, повела его в участок для удостоверения личности, но по дороге он подвергся избиению. Полицмейстер Н.А. Миткевич-Жолток, прибывший к этому времени во 2-й Пятницкий участок с отрядом конных городовых, немедленно выехал на фабрику с пятью конными городовыми. Там местные рабочие сообщили им, что сына хозяина фабрики толпа повела топить и что других немцев, которым могла бы угрожать опасность, на фабрике нет. Тогда Н.А. Миткевич-Жолток поспешил за толпой, которую нагнал на Малом Краснохолмском мосту, где Шрадера собирались сбросить в водоотводную канаву. Постовой городовой отговорил толпу этого не делать, и Шрадера повели дальше. Н.А. Миткевич-Жолток с приставом Диевским старались оградить его от насилий, но тщетно. Ударам подверглись и чины полиции, несмотря на раздававшиеся в толпе крики: «Полицию не трогай – был уговор полицию не бить». Уже невдалеке от участка другая встречная толпа бросилась на Шрадера и сбила его с ног. С большим трудом, при содействии конных городовых, пустивших в ход нагайки, Н.А. Миткевичу-Жолтоку удалось вырвать избиваемого из рук толпы и в автомобиле доставить его в участок для сохранности. Причиненные пострадавшему побои были отнесены врачем-экспертом к разряду легких повреждений, но, по словам Шрадера, оставили после себя продолжительное нервное расстройство.

Тем временем другая часть пришедшей на эту же фабрику толпы, по указанию некоторых из местных работниц, подошла к дому, где жила семья заблаговременно перебравшегося в гостиницу бывшего директора фабрики германского подданного Германа Янсена, а также к дому, где проживала его сестра, потомственная почетная гражданка Бетти Энгельс. Остававшаяся в квартире Г. Янсена его мать Каролина Янсен впустила пришедших, которые, обыскав всю квартиру, спокойно удалились. Напротив, Бетти Андреевна с укрывшимися в ее квартире женой директора Эмилией Янсен, его сестрой, нидерландской подданной Конкордией Янсен и тещей, германской подданной Эмилией Штолле, отказались впустить толпу и заперлись. Раздраженная толпа стала ломиться в дом с криками: «Открывайте, давайте немцев!». Усилившись частью тех рабочих, которые провожали Шрадера и после его увоза вернулись к фабрике, толпа ворвалась в дом. Начались обыски и погром. Конкордию Янсен и Бетти Энгельс вывели во двор, затем отыскали и двух других женщин. После этого в доме было найдено два ружья, и возмущенная толпа потащила женщин на улицу, угрожая их утопить. Сначала вывели Эмилию Штолле и Эмилию Янсен, повели их к Краснохолмскому мосту и хотели бросить в воду, но под влиянием уговоров городового раздумали и повели было дальше в участок. Однако вскоре обе женщины были сбиты с ног, и им стали наносить побои. Одна из пострадавших, Эмилия Штолле, тут же была убита, а другая умерла на следующий день в больнице. Как было установлено, обе погибли от безусловно смертельных повреждений головы и внутренних органов.

Вскоре на мост привели Бетти Энгельс и Конкордию Янсен, которые были сброшены в водоотводный канал, и в них с берега кидали камни. Попытки городовых спасти женщин успеха не имели: на их убеждения толпа отвечала угрозами. Как писал в рапорте о происходивших событиях один из полицейских чинов, этих четырех женщин можно было спасти, «если бы рабочие фабрики Шрадера при опросе полицмейстером сообщили об их присутствии», так как «нетрудно и недолго было бы вывезти их на автомобиле».

Между тем около 8 часов вечера участвовавшие в беспорядках рабочие фабрики Гюбнера возвратились из Замоскворечья и стали угрожать в Хамовниках фабрике Общества московских кружевных фабрик. Во дворе собралась толпа в 1,5 тыс. человек. Исполняющий должность полицеймейстера Семенов, имея в своем распоряжении 30–40 конных и до 150 пеших городовых, объявил толпе, что на улицу ее не выпустит, а когда рабочие, несмотря на то, двинулись к выходу, он выхватил из рук вожака царский портрет и вместе с подоспевшим А.Н. Севернардом начал теснить толпу конными городовыми. В городовых полетели камни, раздались крики: «Дармоеды, вас бы на войну, вы за немцев». Полиция пустила в ход нагайки, но толпа продолжала обороняться, бросая камни, отбиваясь древками флагов, оглоблями и всем, что попадало под руку. Несколько лошадей у конной стражи было сбито с ног, одному городовому разбили голову, менее тяжко пострадали сам Семенов и начальник конной стражи Гадомский. В результате полиция была вынуждена отступить, а прорвавшаяся толпа частью разошлась, частью отправилась к шелковой фабрике «Жиро» и принялась громить квартиру одного из служащих – германского подданного Геннинга. Прибывший туда наряд полиции разогнал погромщиков, причем пять человек, приступивших к расхищению имущества Геннинга, были арестованы.

В.Ф. Джунковский вспоминал, что от погромов пострадали и русские, а также французы. «На фабрике Жиро, принадлежавшей французской фирме, толпа разгромила помещение мастера Гаркера (немца). На фабрике Шрадера, по возникновении беспорядков, толпа стала избивать сына владельца, и когда прибывшему полицмейстеру удалось с помощью городовых отнять избиваемого и увести, то рабочие толпою кинулись внутрь фабрики, убили четырех русских женщин, приняв их за немок, и трупы их бросили в воду. В 9 часов вечера в места беспорядков прибыли сильные наряды полиции и воинских чинов и стали разгонять буянов нагайками»[528].

В это время в помещение 2-го Пятницкого участка приехал А.А. Адрианов. Узнав об убийстве Г.Г. Карлсена, об избиении Шрадера и о том, что полиция бессильна перед толпой, градоначальник заявил, что не понимает, как это могло случиться, и пояснил: «Я был на фабрике Цинделя, говорил с толпой, сказал представить мне списки нежелательных для рабочих лиц, и мне казалось, что удалось убедить толпу»[529].

Тогда же А.А. Адрианов велел для разгона толпы действовать саблями, «но только плашмя» или хотя бы шашками в ножнах. В тот же вечер 27 мая пострадала квартира потомственного почетного гражданина Винтера, расположенная при его фабрике «Винтер и К°». Подойдя к дому управляющего, толпа потребовала выдачи старшего мастера германского подданного Кольпака, но оказалось, что он уже оставил квартиру при фабрике. Узнав, что его нет, толпа повела супругов Винтер в участок. Дорогой раздавались крики: «Они напились русской кровью», подходя к Пятницкому участку, кто-то ударил жену Винтера кулаком по спине. Однако избиение было остановлено в самом начале полицией, укрывшей супругов Винтер в помещении участка, где уже находилось несколько немцев, доставленных подобным же образом. Между тем оставленная ими квартира подверглась полному разгрому, прекратившемуся лишь по прибытии наряда конной полиции. Разогнав толпу нагайками, наряд арестовал 63 человека, расхищавших в квартире Винтер разное имущество. Толпившийся у фабрики народ градоначальник А.А. Адрианов приказал разогнать, и если не разойдутся – «отодрать нагайками». В конных городовых посыпались камни, но толпа была рассеяна. Отдав приказание держать арестованных во дворе при фабрике, градоначальник поехал на фабрику Шрадера, где, как ему доложили, вспыхнул пожар, и толпа мешала тушить огонь. На фабрике, как оказалось, пожар был уже прекращен пожарной командой, но происходил погром: из окон выбрасывались куски тканей, а внизу люди разрывали их и уносили. Когда на фабрику прибыл полицейский наряд, погром уже окончился, и пришлось разогнать лишь отдельных грабителей.

К ночи 27 мая беспорядки прекратились. О происшедших в Москве погромах и убийствах главнокомандующий князь Ф.Ф. Юсупов узнал около 9 часов вечера и собрал у себя совещание. Градоначальник доложил ему, что настроение манифестировавшей толпы было «безусловно, патриотическое», а о совершенных толпой убийствах сообщил, что эти убийства явление случайное и не свидетельствующее об опасном настроении манифестантов. Намного более опасной представлялась ситуация, когда при решительном подавлении выступлений враждебное антинемецкое настроение обратилось бы против полиции и властей. Градоначальник подчеркивал, что «против такой патриотической толпы действовать оружием нельзя и что в крайних случаях он будет разгонять сборища конными городовыми». С вопросом о запрещении манифестаций также было решено пока повременить. А.А. Адрианов надеялся, что волнения не затянутся. На предложение вызвать для содействия полиции войска он заявил, что «никакой в том надобности нет, что все уже успокоились, и, судя по настроению рабочих, с которыми он лично разговаривал, он не видит никаких оснований ожидать на следующий день возобновления волнений, и, во всяком случае, если волнения и вспыхнут снова, то никак не ранее окончания работ на фабриках, то есть не раньше 5–6 часов вечера»[530].

В.Ф. Джунковский считал, что Ф.Ф. Юсупов преследовал немцев не только в Москве. «28 мая я получил донесение начальника Петроградского охранного отделения следующего содержания. „В ночь на 28 сего мая по требованию московского градоначальника от 27 мая за № 289168, обращенному на имя господина Петроградского градоначальника, согласно повелению Верховного главнокомандующего, обыскан и арестован председатель Общества фабрикантов и заводчиков Московского района французский гражданин Юлий Петров Гужон, который, согласно того же требования, подлежит немедленному отправлению с конвоирами в Москву в распоряжение градоначальника. Арестованный Гужон, впредь до отправления в Москву, заключен под стражу в Петроградском доме предварительного заключения, и об отправлении его по назначению мною сейчас же после ареста его сообщено начальнику Петроградского губернского жандармского управления, которому одновременно с сим препровождаются протокол обыска и предметы, взятые по обыску у Гужона. Об изложенном имею честь доложить вашему превосходительству“»[531].

В.Ф. Джунковский решил помочь предпринимателю. «Считая Гужона вне всяких подозрений, зная его французское происхождение и ненависть ко всему немецкому, я тотчас же снесся по телефону с начальником Генерального штаба Беляевым, прося его переговорить по прямому проводу с генералом Янушкевичем и просить сообщить мотивы ареста Гужона. Через несколько часов я получил ответ, что этот арест вызван представлением князя Юсупова, засвидетельствовавшего подозрительное отношение Гужона к германцам, но если я беру на себя, то Верховный главнокомандующий не имеет ничего против освобождения Гужона, но оставление его в Москве находит нежелательным. Я понял, что Юсупов это сделал под влиянием кого-либо, сводившего личные счеты с Гужоном, а за неимением достаточных данных для ареста сего последнего обратился к великому князю в уверенности, что тогда министерство уже не сможет вмешаться. Получив вышеозначенный ответ от Янушкевича, я приказал, конечно, Гужона освободить и сообщить о воспрещении ему въезда в Москву. Он был освобожден и обратился ко мне с заявлением, которое я в копии препроводил Янушкевичу для доклада великому князю, после чего ограничение с Гужона было снято»[532].

В ту же ночь состоялось совещание и у самого градоначальника. Было решено 28 мая иметь под рукой усиленные наряды, которые по распоряжению градоначальника с утра были стянуты при участках. При этом А.А. Адрианов указал, что в случае надобности нужно прибегать к нагайкам, а ввиду доклада Н.А. Миткевича-Жолтока об угрожающей немцам опасности на фабриках и невозможности всюду поспеть на их защиту градоначальник приказал удалить с фабрики всех служащих немцев в районах 2-го и 4-го отделений. В том числе с фабрики Гюбнера ночью был удален директор Карл Шварц, против которого еще 25 мая стали выступать рабочие. Отметим, что он оказался единственным эльзасцем, которого, по словам товарища министра внутренних дел В.Ф. Джунковского, по распоряжению градоначальника подвергли временному задержанию «ввиду сведений, указывающих на его германофильство». Также В.Ф. Джунковский полагал, что Ф.Ф. Юсупов препятствовал силовому разгону демостраций. «В созванном в тот же вечер совещании главноначальствующий г. Москвы Юсупов высказал неудовольствие, что полицией были употреблены в дело нагайки, и не согласился отдать распоряжение, воспрещающее всякие, в том числе и патриотические, манифестации»[533].

Несмотря на надежды на возможное невозобновление погромов 28 мая, среди приставов и других младших чинов полиции, участвовавших в нарядах 27 мая, господствовало убеждение, что беспорядки должны были повториться, так как озлобление толпы к вечеру 27 мая не стихало, а напротив, усиливалось. Тревогой было охвачено и население. По удостоверению одного из свидетелей, вечером 27 мая в городе стали определенно говорить, что начавшиеся бесчинства получат дальнейшее распространение. Рано утром 28 мая движение среди рабочих возобновилось. Сначала оно выразилось в том, что рабочие разных фабрик в тех же районах, что и накануне (в Хамовниках и Замоскворечьи), собрались в толпы и стали ходить по фабрикам и другим промышленным предприятиям, разыскивая немцев, арестовывая их и доставляя в участок. Так, толпой были арестованы эльзасцы на фабрике Даниловской мануфактуре. Несколько частных квартир подверглись разгрому. Уже в 8 часу утра полицмейстер Н.А. Миткевич-Жолток по телефону сообщил в градоначальство для доклада А.А. Адрианову о возобновившихся беспорядках и просил о высылке ему арестантской кареты. В ней задержанные толпой эльзасцы «для ограждения их от насилий» были отправлены в пересыльную тюрьму. В Хамовниках владелец мыловаренного завода рижский немец Пуль был арестован толпой и привезен в участок на полке. Туда же были отправлены помощником пристава Евреиновым еще восемь человек, задержанных толпой.

В сложившихся условиях многие проживавшие на фабриках немцы поспешили скрыться или, как, например, заведующий Даниловской камвольной прядильней Бигман, добровольно явиться в участок. Утром же собравшимся рабочим фабрики Гюбнера было объявлено, что распоряжением градоначальника с фабрики удалены К. Шварц и 11 эльзасцев, поименованных в петиции, поданной ими 26 мая фабричной инспекции. Часть рабочих этим удовлетворилась, а прочие стали требовать удаления с фабрики всех немцев. Посетив Прохоровскую мануфактуру, генерал А.А. Адрианов застал там толпу рабочих с флагами и царским портретом, тоже собиравшуюся пройти манифестацией по городу. Что касается распоряжений по полиции на случай перенесения беспорядков в центр города, то когда пристав 1-й городской части И.И. Добровольский утром 28 мая запросил градоначальство, как поступить при появлении манифестантов в его районе, исполняющий обязанности помощника градоначальника А.Н. Севенард разъяснил, что «не следует допускать беспорядков и погромов, но если толпа примет угрожающее положение, то нужно отступать, так как с имеющимся составом полиции безрассудно пытаться дать отпор многочисленной толпе, надвигающейся со всех сторон»[534].

В этот же день 27 мая 1915 г. министр внутренних дел Н.А. Маклаков вошел с представлением «Об утверждении трезвости среди населения» в Совет министров. «Воспоследовавшее в связи с войной прекращение продажи спиртных напитков, – указал он, – выдвинуло на первый план вопрос о наиболее разумном использовании населением досуга и о принятии мер к искоренению все более увеличивающейся среди населения пагубной привычки к замене вина денатуратом и другими, не только вредными для здоровья, но и опасными для жизни суррогатами спирта. Скорейшее осуществление подобного рода мероприятий с каждым днем становится более настоятельным, и сознание этой настоятельности проникает в среду местных общественных учреждений, находя в себе отражение в ряде постановлений земских собраний и городских дум. Признавая за этими мероприятиями особое значение, невзирая на затраты, связанные с проведением таковых мер и особенно ощутительные при условиях переживаемого военного времени, дают широкую постановку сему важному делу. Так, Полтавское губернское земство одобрило предположение об устройстве на всей территории губернии 300 народных домов простейшего типа, причем стоимость каждого дома определило не свыше 5 000 руб.; расходы на постройку таких домов… подлежат распределению между казной и земскими учреждениями. До осуществления же намеченной меры Полтавским земством внесено в смету 15 000 руб. для выдачи из сего фонда пособий уездным земствам на наем временных помещений в селениях под Народные дома. На тот же путь стало и Петроградское городское общественное управление, имеющее в виду открыть в ближайшем будущем в различных частях Петрограда 20 народных домов»[535].

Н.А. Маклаков призвал правительство не оставаться равнодушным к данным процессам, выработать ряд мер, которые бы обеспечили населению проведение разумного досуга. Для решения этой задачи он предлагал создавать Народные дома, где наряду с просветительскими аспектами, осуществлялись бы «бытовые особенности жизни населения». На первом месте в таком Народном доме должна была находиться читальня, для которой нужно было разработать типовой каталог газет, журналов и брошюр («из числа разрешенных»). При этом нужно учитывать местные особенности: там, где развито скотоводство или кустарная промышленность, там необходимо подбирать литературу по данным отраслям экономики. В помещениях читален можно было также заниматься хоровым пением, демонстрировать фильмы. Второй по значимости частью Народных домов должны были стать чайные или чайно-столовые, а также помещения для ночлега, кормежки лошадей и справочные. Далее Н.А. Маклаков призвал подвергнуть свои предложения: «всестороннему обсуждению в Особом совещании заинтересованных учреждении и сведущих лиц»[536].

По воспоминаниям народовольца Л.А. Тихомирова, утро 28 мая 1915 г. началось с обычных на первый взгляд патриотических манифестаций. «В Москве пришлось пережить страшные дни, подобных которым я не видел в жизни. Говорю о немецком погроме. До меня доходили очень глухие слухи о недовольстве в народе на потачки немцам, о том, что немцы отравляют колодцы, пуская холерные бациллы. Однако ни о каких разгромах не говорили, т. е. я не слыхал. Утром 28 мая я должен был поехать к глазному врачу… Не успели проехать по Никольской ста шагов, как увидели со стороны Красной Площади толпу с национальными флагами. Впереди бежали мальчишки, десятка четыре, с громкими криками: „Шапки долой“. Патриотические манифестации теперь обычны и привычны. Сняли шапки и остановились, как и все на улице. Толпа тысячи две-три человек со знаменами и несколькими портретами государя с криками „Ура“ прошла мимо нас. Все это были люди довольно молодые, но не мальчики, прилично одетые, по всем признакам фабричные рабочие, т. е. прилично держащиеся и с интеллигентными лицами. Наконец мы могли тронуться, но еще через сотни две шагов завидели новую толпу со знаменами. Мы поторопились свернуть в переулок, но он был так забит другими экипажами, что пришлось остановиться снова, и толпа продефилировала у наших задних колес. Она пела: „Спаси, господи, люди твоя“ и была менее многочисленна. Двинулись дальше, и извозчик сказал мне, что это „по случаю высылки немцев из Москвы“, и видимо, обеспокоился, доедем ли мы до Молчановки. Однако, выбирая наиболее безлюдные улицы, доехали без дальнейших встреч»[537].

По истечении небольшого количества времени «вернулась домой Вера и рассказала, что в Москве идет разгром немцев; она была захвачена толпою на Кузнецком и была невольною свидетельницей разгрома магазина Цинделя. После того стали доходить слухи о все шире развивающемся погроме, который через несколько часов докатился до Арбата. Прибежал какой-то человек на Арбат и говорит взволнованно извозчику, видимо, знакомому: „А знаешь, какая забастовка идет на Кузнецком?“. „Да ну?“. „Верно. Погром во всю“. „А что же сюда, к нам, будут?“. „Теперь там занялись? После придут“. И, действительно, пришли. Послышались крики „Ура“, и долго грохотали издали с Арбата. Мимо нас однажды пробежала небольшая толпа со знаменами и, заворачивая на Молчановку, кричала „Ура“ перед английским консульством, где висит английский флаг. Наша прислуга выбежала посмотреть, пробежали мимо нас люди, особенно бабы с узлами. Вот и все, что я лично видал, да еще, уже после, целый ряд разгромленных магазинов на Арбате, Тверской, Кузнецком Мосту с переулками, по Лубянской площади и Лубянке… Но я целый день и последующие дни… видел несколько человек, лично видевших разгром, по соседству от себя или даже ходивших за толпой. Картина у меня составилась полная. Она сходна с тем, что опубликовано Петроградским телеграфным агентством, но, конечно, гораздо ярче, ибо в этих событиях кипел огонь и текла даже человеческая кровь»[538].

К организаторам погромов примкнуло много посторонних лиц. «Кто зажигал? Я думаю, судя по рассказам, что все. Несомненно, зажигали русские, несомненно, зажигали немцы: плеснет бензином на товары и зажигает. Несомненно, что пожары происходили и сами собой при разгроме заводов, мастерских, котельных и пр., где было много огня. Передавали случай, когда зажгла полиция. Улица (что за Никольской) была загромождена грудами материи. Частный пристав приказал: „Убрать все это!“. Но кому убирать и куда? Тут толпилось множество баб. Городовые крикнули им: „Уноси это“. Тут бабы бросились с удовольствием, но сейчас же передрались между собой за лучшие куски. Улица стала вовсе непроходимая. Частный пристав приказал баб прогнать, груды хлама облил керосином и сжег. Не знаю, правда ли. Это уличный рассказ. Как бы то ни было, к вечеру начались пожары. Когда регулярные отряды удалялись, на груды погромленного начали набрасываться разные лица, бабы и прочие – растаскивать. Сверх того появились, как выразился один рассказчик (извозчик), „подложные“ отряды, которые уже разбивали не одних немецких подданных, а всех вообще немцев. Тут же явился и грабеж, особенно когда появились пьяные. Пьянство началось с разгрома немецких винных складов. У Шустера в погребах ходили по колено в водке. Разумеется, начали пить, поили и публику. Таких складов разбито несколько. Утром… наша Маша, выйдя на Смоленский рынок, видела по Новинскому бульвару и рынку множество спящих пьяных, около которых валялись бутылки. В том числе валялся и городовой»[539].

28 мая разгрому подверглась аптека Феррейна, которая находилась в конце улицы Никольской в Китай-городе. На Никольскую выходит фасад в стиле неоренессанс: большие окна второго этажа обрамляли высокие колонны, увенчанные четырьмя статуями богини здоровья Гигии, которая кормит из чаши змею. А на весь остальной город она смотрела средневековым замком с башней с часами. Аптека Феррейна появилась на Никольской улице в 1862 г., когда почетный гражданин Москвы Карл Феррейн купил это здание у купца К.К. Шильбаха и перевел сюда из Калязинского подворья свою аптеку. В 1887 г. Карл Иванович умер, и аптека перешла его сыну Владимиру Карловичу Феррейну. В то время аптека Феррейна была самой крупной в Европе и имела безупречную международную репутацию. Она обслуживала до трех тысяч посетителей в день. Интерьеры аптеки были роскошными. В ее великолепных залах, украшенных золочеными вазами, дубовыми резными шкафами, мраморными лестницами, канделябрами и статуями, можно было встретить посетителя в роскошной шубе, приехавшего в собственном экипаже, и простолюдина, даму в изысканном туалете и мастерового.

Для украшения интерьера мебель заказали мастерам знаменитой в то время фирмы Луи Мажорель. На верхний этаж вели мраморные лестницы. В приемной бил фонтан, наполненный французскими духами. При входе посетителей встречал медведь. Вернее, его чучело. Но живой медведь также имелся в аптеке – при конюшне, где содержались лошади для развоза лекарств. Для рекламы лекарств на медвежьем жире медведя каждый день водили на водопой к фонтану на Лубянской площади, к всеобщему ликованию толпы.

Аптека Феррейна стала новым явлением в фармацевтике: те лекарства, которые раньше привозили из-за границы, сейчас тщательно изучали и анализировали, чтобы приготовить их аналоги. Появились даже специальные лаборатории: гистолого-бактериологическая, химико-аналитическая и химическая. Там проводили исследования, вскрытия, бальзамирования, анализы почвы, пищевых продуктов, воды, продукции химической промышленности, вели практические занятия по фармацевтическим дисциплинам и готовили новые кадры.

К концу XIX в. аптеке стало тесно в старых помещениях. Поэтому здание в 1894–1899 гг. перестроили, и оно приобрело вид с четырьмя статуями на фасаде, изображающими богиню Гигию. По одним данным, проект принадлежал известному архитектору А.Э. Эрихсону, по другим – академику архитектуры И.И. Шапошникову. К началу Первой мировой войны в 1914 г. годовой оборот Товарищества «Феррейн В.К.» составлял около 7 млн руб. В корпорации Феррейна уже работало более 1 000 сотрудников, среди которых более ста человек имели высшее медицинское образование, а трое научную степень. Помимо лекарств, выпускались духи, одеколоны, прочие парфюмерно-косметические товары, а также так называемые «медицинские» вина: портвейн, малага, херес, мадера. Это было чрезвычайно важно: основной поставщик лекарств, Германия, стала врагом и прекратила снабжение лекарственными средствами Россию.

Аптека В.К. Феррейна на Никольской была разграблена в момент, здесь погромщикам удалось найти 5 пудов спирта. Он, естественно, был тут же выпит с особым подъемом. По воспоминаниям современника, «не то стало, когда толпа добралась до вина. Разгром Вильборна, Шитта, Фохтса, Гельцке, Штритера повел к тому, что опьянелая толпа озверела. Разыгрывались ужасные сцены. В помещения с вином лезли сотни. Происходили смертные драки. Один тут же напился до смерти… Разыгралась какая-то „каннибалова оргия“. Появились люди с ведрами, чтобы уносить вино. До четверти аршина земли кругом магазинов с вином было покрыто осколками стекла. Началась вакханалия грабежа. Выламывались благотворительные кружки. У Келлера были выпиты даже ядовитые настойки от паразитов»[540].

После Февральской революции 1917 г. администрация по делам московской фирмы (водочного завода и коньячного склада) «Б.А. Ютритер» обратилась с просьбой о возврате ей 166 396 руб. 52 коп. за спирт, спиртовые материалы для водочного производства, «водочные изделия», коньячный спирт и готовый коньяк (из расчета в 30° средней крепости), которые погибли (по сведениям Московского акцизного управления) во время волнений в Москве в мае 1915 г.[541]

Постенно погромщики начали расслаиваться на «официальных» и «неофициальных». «К ночи правляющие отряды исчезли и громили уже „подложные“ или же чистокровные босяки-хулиганы. Пожаров возникло множество (во всяком случае, более 40)[542]. Семнадцать частей наших пожарных разрывались в усилиях и не могли справиться. У меня из окон целый день 29 мая и значительную часть 30 мая видны были в направлении центра высокие облака дыма… Пострадали от „подложных“ множество немцев – русских подданных. Но я не слыхал ни одной русской по фамилии фирмы, которые бы затронули, исключая нескольких подставных имен. Но русских, разоренных пожарами, очень много. Собственно насилия над личностью не производилось. Не слыхал ни одного, даже и тогда, когда стали громить частные квартиры немецких подданных. Есть очень немного убитых и раненых. Я слыхал о двух убитых. Но это, по-видимому, только при вооруженной защите. Так, на заводе Цинделя убит директор Карл Зон, который стрелял в толпу. Говорят, что немцы стреляли во многих местах. Рассказывали о какой-то немке, которая неистово ругала громильщиков и кричала: „Постойте, через месяц император Вильгельм будет в Москве, и вы будете целовать нам ноги!“…Между погромщиками, говорят, многие ранены выстрелами. Вообще русских много пострадало, будучи пришибленными летящими из окон предметами, а затем при усмирении солдатами было немало убитых и раненых»[543].

Между тем 28 мая 1915 г. в Москве движение с каждым часом разрасталось, сборища принимали все большие размеры. К 11 часам утра огромная толпа подступила на Раушской набережной к электрической станции «Общества 1886 г.». Это предприятие уже давно не давало покоя москвичам. Ввиду большого значения станции для города, по приказанию градоначальника, на набережной уже заранее были сосредоточены полицейские наряды и жандармы: 25 конных жандармов при офицере, 18 конных и 25 пеших городовых от 1 участка Пятницкой части при 3 помощниках приставов. Однако эти силы с трудом сдерживали толпу, скопившуюся в таком огромном количестве, что одних принесенных манифестантами флагов было не менее ста. Манифестанты, пытаясь проникнуть на станцию для розыска немцев, лезли через ворота и крыши одноэтажных флигелей, бросали в полицию камни, толкали полицейских чинов древками флагов. При этом от камней получили ушибы помощник пристава Мочалов и околоточный надзиратель Водопьян, полицмейстеру же был нанесен удар древком флага по голове.

Учитывая сложившуюся сложную ситуацию, в которой трудно было противодействовать толпе, по соглашению с администрацией станции было решено проникших во двор через крыши рабочих провести по станции. Убедившись, что на станции немцев нет, депутация объявила об этом толпе, что внесло заметное успокоение. Прибывший на место генерал-майор А.А. Адрианов обратился к манифестантам с речью, разъясняя им значение электрической станции для дела обороны и обещая удалить с фабрик всех служащих немцев. После его речи беспорядки около станции прекратились. Одновременно с упомянутыми манифестациями, около 10 часов утра, небольшая толпа собралась у Боровицких ворот. В ней развернулись русские национальные флаги, появился портрет императора и раздалось пение «Боже, Царя храни», которое привлекло прохожих. Со всех сторон к толпе начали подходить люди, обнажая головы. С криками «Ура!», «Да здравствует государь император и русская армия!» и с пением гимна толпа торжественной процессией двинулась на Красную площадь к памятнику Минину и Пожарскому. По дороге к ним примыкали все новые и новые группы. Возле памятника состоялся митинг, на котором звучали призывы громить немецкие торговые и производственные помещения и уничтожать немецкую продукцию.

Градоначальник А.А. Адрианов, заметив имевшиеся в некоторых местах Москвы вывески с текстом на немецком языке, в приказе по московскому градоначальству и столичной полиции на 28 мая распорядился «немедленно обязать всех лиц, у коих окажутся вывески с означенным текстом, заменить его соответствующим текстом на русском языке и установить строгое наблюдение за точным исполнением сего распоряжения»[544]. Принятие таких «решительных мер» в разгар немецких погромов ничуть не успокоило публику, а наоборот, было воспринято, как сигнал действию и вызвало убеждение в содействии полицейских чинов погромщикам. В письме некоего москвича «М.» в Харьков сообщалось: «В Москве идет сплошной разгром немецких магазинов – гнуснейший погром с разрешения начальства… Полиция дала сигнал, распорядившись немедленно удалить немецкие вывески, где они еще остались. Городовые взялись за вывески, а хулиганы за магазины»[545].

По мнению А.П. Мартынова, А.А. Адрианов попал на эту манифестацию случайно, не зная, что это толпа погромщиков. «Однажды, в скверное майское утро полицейский надзиратель, прикомандированный для связи к одному из полицейских участков Замоскворечья, доложил мне по телефону, что в районе его участка скопляется толпа, враждебно настроенная к немцам. Я немедленно поспешил к градоначальнику и в срочном порядке доложил ему о моих сведениях. Не знаю, почему, но мой доклад вызвал очень раздраженный отпор градоначальника. Выходило так, что я сую нос, куда не следует, и что это дело его, градоначальника, и общей полиции, а что у градоначальника сведения другого характера: в Замоскворечье началась-де патриотическая манифестация. „Патриотическая манифестация“, как известно, кончилась двухдневным немецким погромом, на который молча глядела полиция, правда, слишком малочисленная, бездействовавшая по нераспорядительности и нерешительности своего начальства. Погром был ужасающий. Когда я два дня спустя ехал по Неглинному проезду, лошадь моя шагала по грудам художественных изданий Кнебеля. Не лучше было и на многих других улицах. Растерявшийся Адрианов, вбивший себе в голову глупые сведения о патриотической манифестации, подъехал к толпе, несшей портрет государя. Вместо того чтобы распорядиться отобрать портрет, арестовать нескольких лидеров, а толпу разогнать тогда, когда это было еще легко осуществить, он, сняв фуражку, отправился во главе толпы. Скоро ему пришлось удалиться и поручить шествие полицеймейстеру. Толпа стала громить, а отпора не встречала. Я не знаю, что делал в это время главноначальствующий князь Юсупов»[546].

Около 11 часов в градоначальство поступили сведения о том, что шумные манифестации направились к Марфо-Мариинской обители на Большой Ордынке, где проживала великая княгиня Елизавета Федоровна. На место был направлен отряд конных жандармов. Как записал в своем дневнике М. Палеолог, великая княгиня «была осыпана оскорблениями», так как «простой народ в Москве давно убежден, что она немецкая шпионка и даже что скрывает у себя в монастыре своего брата, великого герцога Гессенского»[547]. А вот что записала в своих воспоминаниях об этой антигерманской демонстрации великая княжна Мария Павловна Романова: «Эти новости, когда я узнала их, впервые, как мне кажется, заставили меня серьезно задуматься о своеобразной неустойчивости общественного мнения в России… Жизнь моей тети, ее работа, ее лояльность были очевидны для всей Москвы… Но русские по самой своей природе, видимо, быстро переходят от восторга к полному унынию и недоверию. Они предаются своим настроениям совершенно искренне и до конца, абсолютно забывая о своих вчерашних чувствах»[548].

А.И. Спиридович подтверждал эти сведения: «27 числа простой народ начал громить немецкие магазины. Полное бездействие, растерянность, а попросту говоря, полное несоответствие высшей московской администрации своим должностям было причиной тому, что погром продолжался три дня, причем петербургская центральная власть не получила официально из Москвы о том уведомления. В Петербург долетели слухи о том, что при погроме чернь бранила членов императорского дома. Бранили проезжавшую в карете великую княжну Елизавету Федоровну. Кричали, что у нее в обители скрывается ее брат великий герцог Гессенский. Хотели громить ее обитель. Помощника градоначальника торговки схватили на базаре, помяли, хотели убить, и ему пришлось показать им нательный крест, дабы убедить, что он не немец, и уже после этого его спасли друзья в одной из соседних гостиниц. Охранное отделение видело в происходившем подпольную работу немецких агентов и наших пораженцев»[549].

Л.И. Тихомиров также утверждал о негативном отношении населения к Елизавете Федоровне. «Изумительная история произошла (как кажется, несомненно) у великой княгини Елизаветы Федоровны. К ней, недавно столь популярной, явилась на Ордынку толпа женщин с криками и угрозами – крича, что у ней в Общине лечат раненых немцев. Великая княгиня (уверяют) вышла к толпе, приказала отворить все двери и сказала: „Идите и смотрите, кого мы лечим!“. Те пошли и понятно не нашли немцев. Но поразительно само подозрение и такое падение доверия. Какими нетактичностями могла она разрушить свою нравственную связь с русским народом? Ее стали вообще бранить и подозревать»[550].

К середине дня антинемецкие погромы начали принимать антидинастический характер. Многотысячная толпа, собравшаяся на Красной площади, бросала обвинения в адрес императрицы-немки и требовала отречения Государя и передачи престола великому князю Николаю Николаевичу. В течение дня погромщики разгромили восемь магазинов и семь контор, причем среди пострадавших были не только немцы – жертвами самосуда становились и русские, и французы, и даже колумбийский консул П.Т. Вортман. Власть же оказалась совершенно беспомощной. Вместо того, чтобы сразу же энергично пресечь бесчинства, московский градоначальник А.А. Адрианов, который, по словам генерала В.Ф. Джунсковского, «как градоначальник был слаб и нерешителен… совершенно не сумел себя поставить в самостоятельное положение и, трепеща перед Юсуповым, сын которого был женат на племяннице государя, стал в положение „как прикажете“», поначалу заявил, что манифестации «носят мирный характер» и разгонять толпу, поющую национальный гимн, он не станет. Назначенный на должность главноначальствующего лишь 17 мая 1915 г. князь Ф.Ф. Юсупов также растерялся, сказался больным и не покидал свой дом. Это попустительство погромам со стороны московских властей привело к тому, что в народе, по словам депутата Московской думы Н.И. Астрова, пошла молва, что «на четыре дня разрешено предаться грабежу». «Этого мало, – говорил депутат на экстренном заседании Думы, – говорят также, что в Москве будет Варфоломеевская ночь»… Правда евреев погромщики не трогали (единственной жертвой среди евреев стал в эти дни барон Гинзбург, дачу которого погромщики разгромили, не поверив, что еврей может быть бароном)[551].

Во втором часу дня толпа, окружавшая электрическую станцию, выразила намерение идти к главноначальствующему князю Ф.Ф. Юсупову в центр города. Она перешла через Москворецкий мост и, вступив в пределы городского участка, стала заполнять Красную площадь, куда почти одновременно вышли и другие многочисленные манифестации из Хамовнического района и Пресненской части. Проникнув в Городской участок, манифестанты немедленно приступили к разгрому магазинов. По удостоверению пристава Добровольского, «В какие-нибудь полчаса вся территория участка наполнилась народом, стекавшимся со всех концов Москвы, и начался сплошной разгром немецких торговых предприятий»[552]. Первым пострадал магазин торгового дома «Ширмер и Кº» на Москворецкой улице. Добровольский первый пытался оградить центральный район, сплошь занятый торговыми помещениями и складами товаров (Торговые ряды, Варварку, Ильинку), но «против скопища, достигшего численности в несколько десятков тысяч людей, ничего сделать не мог». В Верхних торговых рядах сразу же были разгромлены магазины «Эйнем», «Циндель», магазины А.О. Жирардовских мануфактур «Гилле» и «Дитрих». В то же время, расправившись с немецкими магазинами в Китай-городе, большая толпа с флагами и царскими портретами двинулась через Никольскую улицу и Лубянскую площадь на Мясницкую улицу, а частью на Петровку и Кузнецкий мост. К ночи движение охватило всю территорию города за исключением лишь окраинных районов Первого Пресненского и Первого Рогожского участков.

На Мясницкой, у Фуркасовского переулка, манифестанты сбивали вывеску с магазина «Э. Вейде и Э. Шульц» и так плотно заполнили улицу, что транспортное движение было остановлено. Проезжавший по улице градоначальник, выйдя из автомобиля, стал уговаривать манифестантов не производить погромов, а идти к главноначальствующему, доказывал, что фирма «Э. Вейде и Э. Шульц» русская. Толпа повиновалась и двинулась вверх по Мясницкой. При этом градоначальник, сопровождаемый одним или двумя полицейскими чиновниками, сам стал во главе толпы с обнаженной головой и лично повел ее к Юсупову. Градоначальник своим присутствием хотел предупредить дальнейшие беспорядки. Однако манифестанты остановились у скобяного магазина Роберта Кенца на углу Милютинского переулка. Несмотря на предъявление им документов в доказательство русского подданства владельцев, толпа потребовала снять вывеску, а затем в окна полетели камни и начался разгром магазина. Градоначальник снова стал убеждать манифестантов не позорить русский флаг, уверял, что фирма Кенца действительно русская, и лично отталкивал погромщиков. Пытались вмешаться и находившиеся здесь шесть городовых с помощником пристава А.А. Павловичем. Но справиться с толпой в несколько тысяч человек такими усилиями было невозможно: погромщики держали себя уверенно и крайне дерзко, грубо отстраняли с пути градоначальника и чинов полиции.

На место беспорядков были вызваны конные городовые. Сам же А.А. Адрианов продолжал уговаривать толпу идти к князю Ф.Ф. Юсупову. Немного спустя погром начал затихать, и толпа двинулась было вперед, однако у кондитерского магазина «Эйнем» (Мясницкая улица, 27) произошла новая остановка и магазин стали громить. Градоначальник и здесь пытался убеждениями остановить бесчинства, несмотря на то, что на него уже перестали обращать внимание. К тому времени в его распоряжение прибыли до 40 пеших городовых и конный наряд жандармов. Когда толпа стала поджигать магазин, А.А. Адрианов приказал оружия не вынимать, но оттеснить толпу лошадьми. Однако исполнить приказание градоначальника не удалось: в толпе раздались крики «Бей полицию», «Бей градоначальника», в жандармов полетели камни, и наряд был поставлен в необходимость отступить.

Такая же неудача постигла и наряд пеших городовых, который по приказу генерала А.А. Адрианова пытался преградить Мясницкую улицу, чтобы направить манифестацию к князю Ф.Ф. Юсупову переулками, где не было магазинов. А.А. Адрианов пытался провести толпу дальше по Мясницкой, но когда начался разгром писчебумажного магазина Гагена, сел в автомобиль и уехал к главноначальствующему. Прием Ф.Ф. Юсуповым депутации рабочих все же состоялся. Рабочие подали ему оболочку артиллерийского снаряда, найденного ими при разгроме склада сельскохозяйственных машин Липгарта на Мясницкой улице, и высказали подозрение, что на складе изготовлялись снаряды для неприятеля. Ф.Ф. Юсупов успокаивал депутацию и обещал во всем разобраться. Как выяснилось после расследования, в начале войны на указанном заводе был налажен выпуск снарядов для военного ведомства, приостановленный вскоре из-за низкого качества продукции, а найденные снаряды представляли собой лишь товарные образцы.

К толпам, состоявшим вначале главным образом из пришедшего с фабрик рабочего люда, присоединились всевозможные местные элементы. Появилось много женщин и подростков. Как сообщал в докладной записке М.В. Челноков, «Громилы рассыпались по Москве небольшими партиями от 15–25 человек, состоящими по преимуществу из подростков и женщин». Выбрасывая из магазинов всевозможные товары, погромщики вначале ограничивались их уничтожением. Во главе отдельных сборищ стояли вожаки, которые строго следили за тем, чтобы вещи и товары не расхищались. «Никто из толпы ничего не брал себе из подвергшихся разгрому магазинов. Товар выбрасывался из магазинов и тотчас уничтожался, превращался в обломки и обрывки, растаптывался ногами. Тех, кто пытался унести что-либо, останавливали, вырывали взятое».

Говоря о поведении погромщиков, следует отметить, что не всегда они отказывались подчиняться чинам полиции, порой с легкостью разбегаясь только при виде последних. Так, от магазина готового платья «М. и И. Мандль» на Тверской громилы разбежались, услышав свисток городового. С другой стороны, часто даже встречая сопротивление полиции, они не отказывались от намерения разгромить тот или иной намеченный ими объект. Например, днем 28 мая начался погром конторы торгового дома австрийской подданной Веры Карловны Кос «Кос и Дюрр» у Красных ворот, происходивший недалеко от сильных нарядов, сосредоточенных в Трехсвятительском тупике у дома князя Ф.Ф. Юсупова. По просьбе управляющего туда были посланы четыре городовых при трех околоточных надзирателях, при виде которых «громилы стали было разбегаться». Но когда полиция вернулась к дому Ф.Ф. Юсупова, погром конторы возобновился. Узнав, что громилы стали угрожать частным квартирам, находившимся в том же здании, на место был послан более сильный наряд, который выгнал громил из квартир. Однако наряд остался оберегать квартиры и не смог воспрепятствовать погрому конторы «Кос и Дюрр», продолжавшемуся до поздней ночи.

Немецкие погромы не обошли стороной и хозяина книжного магазина «Гроссман и Кнебель» в Петровских линиях, австрийского подданного Н.Н. Кнебеля. Погромщики «яростно выдирали книжные блоки из красивых добротных переплетов, безжалостно разрывали наклеенные на паспарту (паспарту – кусок картона или бумаги с вырезанным в его середине отверстием под рамку, в которую вставляют фотографию, рисунок или гравюру. – Прим. автора) цветные репродукции и отдельные листы первоклассных гелиогравюр, с треском протыкали ножами живописные полотна – оригиналы изданных и неизданных учебных пособий, с силой разбивали бесценные стеклянные негативы, многие из которых были сняты с разрушенных во время войны памятников архитектуры». В результате погрома были уничтожены почти весь «Школьный музей» со складом готовых изданий, служебный кабинет и библиотека, подожжен сарай.

К вечеру характер погромов стал меняться. В Мещанской части, например, толпой свыше 10 тыс. человек были разгромлены винный склад Фохтса и водочный завод Штриттера, который затем был подожжен. Прилегающие улицы оказались «в буквальном смысле завалены бесчувственно пьяными», – писал М.В. Челноков. Нетрезвые стали попадаться и среди громивших. Вместе с тем начавшееся расхищение разгромленного имущества переходило в открытый грабеж. «Награбленное, не стесняясь, несли по улицам, везли на извозчиках и даже на ломовиках, а на Красной площади, у Спасских ворот, открылся торг награбленными товарами», – значилось в следственном деле градоначальника. На Мясницкой и других больших улицах вечером образовался сплошной поток людей, нагруженных всевозможными товарами, направлявшихся из центра города к окраинам. Увлекшаяся грабежом толпа перестала справляться о национальности владельцев торговых заведений или квартир – нерусской фамилии владельца магазина было уже достаточно, чтобы приступить к разгрому. В некоторых случаях толпа уже подвергала разгрому заведомо русские заведения, если там можно было хорошо поживиться. Так, управляющий магазинами обуви «Скороход», принявшийся доказывать толпе погромщиков, что эта фирма русская, получил от одного из вожаков откровенный ответ: «Знаю, что фирма русская, что директором у вас А.И. Гучков, но уж очень у вас обувь хорошая». Магазин был разгромлен, а обувь расхищена. С другой стороны, можно предположить, что толпа просто не поверила управляющему, ведь у нее имелись сведения, что все служащие фирмы немцы и капитал немецкий.

В.Ф. Джунковский утверждал, что на «Скороходе» толпа погромщиков действовала под контролем полиции: «Со стороны мелких коммерсантов и учащейся молодежи делались указания на то, что полиция сама подготовила погром, были разосланы агенты для возбуждения толпы и даже якобы было организовано самое начало погрома. Так, например, в подтверждение этого указывалось на один факт: в один из магазинов товарищества „Скороход“ явились трое неизвестных и потребовали документы и удаления двух заведующих-немцев, но когда оказалось, что документы в порядке и что немцы еще раньше были сменены, то пришедшие звонили в Пятое сыскное отделение, докладывая, что все в порядке, после чего отвели толпу и сами ушли. Полиция делала указания, где живут немцы, и останавливала толпу там, где хотела. Достаточно было небольшого вмешательства ее и сопротивления, чтобы погрома не было»[553].

Л.А. Тихомиров подтверждал, что погромщики были хорошо организованы. «Как ее обрисовать? Та толпа, которая меня задержала на Никольской, была одна из начинавших отрядов. Они все таковы. Дело, очевидно, подготовлено и организовано с величайшим искусством и ведено замечательно дисциплинированно, по крайней мере, со стороны „регулярных“ отрядов. Они действовали систематично, не спеша, обдуманно. Задание было – разгромить предприятия германских подданных. Немцев русских подданных не трогали. Я сам видел несколько разбитых магазинов, заколоченных досками с громадными черными надписями: „Разбито по ошибке. Фирма русская“. Но это – ошибки, и если ошибку замечали вовремя, то прекращали разгром. Так, на Арбате разбили стекло у Райхмана, который в действительности еврей, и затем – никаких дальнейших враждебных действий не было. Наоборот: разгромлено садовое заведение Соловьева. Оказалось, что это подставное лицо, и заведение принадлежит немцу Мацке. У регулярных отрядов громил были списки подлежащих уничтожению. Толпа подходила к заведению. Несколько человек входили в магазин и требовали документы, которые перечитывали. Если открывалось, что хозяин русский подданный, шли мирно дальше, иногда даже крича обеспокоенному нечаянно „ура“. У Мейера (садоводство) проверка книг шла полтора часа, и все это время толпа стояла на улице с неподвижностью и усердием войсковой части. Но Мейеру не удалось „оправдаться“, его немецкое подданство было обнаружено и заведение было снесено с лица земли»[554].

По мнению Л.А. Тихомирова, погромы происходили с воодушевлением. «Делалось это с исступляющей энергией. Выбивались окна, весь товар уничтожался, выбрасывался на улицу… разрывали, рубили ломами и топорами. Я видел образчики опустошенных магазинов. На Кузнецком мосту громадный трехэтажный мебельный магазин Кона представлял незабываемую картину. Зеркальные окна, составлявшие лицевую стену, уничтожены так, что нет даже кусочка целого, три этажа зияют один над другим, как громадные открытые сцены театра. В них все видно до последнего угла, но видно только пустоту. Стены ободраны, даже полок нет, ничего нет. У ног бывшего магазина груды безобразных обломков бывшей мебели. Я видел это, когда главные груды были уже убраны, но свидетели говорят, что эти горы представляли нечто поразительное. Из выломанных окон бросали на улицу драгоценнейшую резную мебель. У Циммермана так выбросили пианино и прочие инструменты. Их рубили топорами, разбивали ломами. Рассказывают случай, когда эти куски (?) дерева и стали убивали на улице зазевавшихся зрителей, а может быть и участников. Так, передавали, что глазевший мальчик был убит швейной машиной, летевшей из окна. Поразительная аккуратность громил. Видишь, например, бывший магазин Эйнема, в котором очистили все окна, нет даже обломков стекол, а внутри сплошное голое пространство – стены, пол и потолок. Следующее рядом окно русского магазина, в пол-аршина расстояние – целехонько, не задето (не разбито), не заметно царапинки на вывеске, вплотную подходящей к Эйнему. Бывали только ошибки, да еще напасть от огня, переходившего, конечно, и на окружающие здания»[555].

Вечером 28 мая на Кузнецком мосту были разгромлены фабрика и склад австрийского подданного Артура Круппа. «Погромщики производили разгром склада вполне сознательно и спокойно, никакого особенно возбуждения не было». Часть людей находилась внутри помещения и через выломанные двери и окна выбрасывали вещи на улицу и во двор, где они немедленно расхищались толпой, причем в воротах склада стояли руководители грабежа и не позволяли отдельным лицам набирать слишком много. Все это происходило на глазах полицейских, которые только по поводу скупщиков награбленного отдали распоряжение узнать их фамилии. Как писал М.В. Челноков, стоящие во главе погромщиков руководители, «имели списки магазинов и квартир», и в некоторых случаях «эти начальствующие сносились с кем-то по телефону, наводили справки в своих списках, проверяли торговые документы, паспорта, домовые книги». Так, на Мясницкой улице среди разгромленного имущества чиновник особых поручений при градоначальнике Довгелло нашел листок бумаги со списком немецких магазинов и частных квартир, а пристав Петухов видел, как в Салтыковском переулке в толпе какой-то неизвестный интеллигентного вида просматривал подобный же перечень. Любопытно, что лишенная вожака толпа, не будучи уверена в национальной принадлежности владельца той или иной фирмы, предпочитала разгром мирному прохождению мимо последней.

На Ильинке в доме Серпуховского городского общества в ночь на 29 мая был разгромлен магазин швейцарского торгового дома «Г. Мозер и Кº», имущество которого было разграблено и уничтожено толпой. О характере погрома можно судить по данным протокола осмотра помещения магазина от 2 июня 1915 г., где значилось, что в магазине были разбиты стекла во всех окнах, сломаны железные жалюзи, на полу были разбросаны деревянные и металлические части часов, из 5 несгораемых шкафов у 1 были отломаны ручки, у 2 сняты верхние крышки и у 2 отломаны дверки. Там же, однако, указывалось, что из упомянутых шкафов ничего не похищено. Приставу Добровольскому на упрек его, зачем разгромили магазин Мозера, из толпы ответили, что «студент ушел, а без него мы не знаем, как действовать»[556].

Были и такие случаи. Когда к магазину «Форштрем» на Кузнецком Мосту подошла толпа, служащие, в распоряжении которых находились ключи от хранилищ документов, отсутствовали. Не получив документов, вожаки допустили толпу к погрому. В самый разгар погрома были показаны документы, удостоверяющие, что владелец магазина не германский и не австрийский подданный. Погром тотчас прекратился, и на окнах магазина появился написанный от руки плакат: «Магазин разбит по ошибке». Вскоре повсюду на местах погромов стали вспыхивать пожары, происходившие от умышленных поджогов. К ночи Москва горела в 47 местах. Несмотря на перенос беспорядков 28 мая в центральные части Москвы, на окраине они отнюдь не прекратились.

Пока в центре происходили погромы принадлежавшего немцам имущества, в районе 2-го участка Лефортовской части местные рабочие, бродя толпами по улицам, узнавали, где живут немцы, громили их квартиры и приводили обитателей этих квартир в участок, причем несколько человек было избито. Так, на Измайловском шоссе по пути в участок, в пятом часу дня был избит мещанин Герман Филип. Освобожденный из рук толпы городовым, он в тот же вечер в участке умер, по заключению врача-эксперта, от нервного шока. Позже, в 8 часов вечера, толпа ворвалась в квартиру германской подданной Елизаветы Фишер на Мочальской улице, повела ее с дочерью Еленой в участок. Но по дороге они были избиты другой присоединившейся к ним толпой, причем Елене Фишер были нанесены легкие побои и был выбит один зуб, а матери ее – тяжкие и опасные для жизни побои, от которых она и умерла 2 июня.

В одном из своих докладов градоначальнику, сообщая, что повсеместно в городе толпа громит магазины, А.Н. Севенард, по удостоверению свидетелей, высказывал мнение, что «принять меры к прекращению беспорядков нет возможности ввиду крайней озлобленности народа против немцев и малочисленности полиции» и что «при первом же ударе или выстреле народ бросится на полицию и ее уничтожит», на помощь же войск нельзя было рассчитывать «ввиду сочувствия ратников и ополченцев настроению толпы». Правильность этих соображений со своей стороны подтверждал и полицмейстер В.Г. Керстич.

В сложившейся обстановке у москвичей создавалось впечатление, что московская администрация воспретила полиции подавлять беспорядки. Убеждение, что погромы немцев разрешены начальством, сложилось, в конце концов, и у самих участников погромов. Вечером 28 мая в Мариинском участке при попытках полиции остановить бесчинства, из толпы раздавались восклицания: «Нам сам Адрианов разрешил бить немцев», на Красносельской улице в толпе кричали, что полиция «Не смеет стрелять» и что «Немцев громить дозволено» и др. Большинство же чинов московской полиции, будучи допрошены на предварительном следствии по поводу мер, принимавшихся ими для подавления погромного движения, объясняли неуспешность своих действий, главным образом, воспрещением пускать в ход оружие.

Между тем во время событий 28 мая это запрещение не только не было отменено, но и постоянно подтверждалось. Делая доклад князю Ф.Ф. Юсупову, А.Н. Севенард выразил убеждение, что применение оружия могло привести к самым ужасным последствиям: «глубоко патриотическое настроение толпы превратилось бы в ярко революционное». И только вечером 28 мая он обратился к главноначальствующему с просьбой о предоставлении воинских команд для охраны наиболее важных пунктов, что и было сделано, и небольшие команды заняли караулы у почтамта, на Ильинке и еще в нескольких местах. К сумеркам главные улицы в центре города – Мясницкая, Лубянская площадь, Кузнецкий Мост, Петровка, Большая Дмитровка, часть Тверской, Камергерский переулок и др. – были усеяны обломками мебели, разбитыми стеклами и клочками материи, причем Большая Дмитровка почти на всем своем протяжении была покрыта пухом из разгромленного магазина «Перо и пух».

В.Ф. Джунковский считал, что Ф.Ф. Юсупов скорее помогал немецким погромам. «28 мая с семи часов утра начался разгром магазинов, принадлежавших немецким фирмам. В самом начале разгром этот имел определенную программу и носил организованный и как будто идейный характер, но по мере его разрастания он принял характер настоящего грабежа с участием в нем не только подонков населения, но и раненых нижних чинов. Несмотря на то, что после шести часов вечера этого числа награбленное имущество не только выносилось, но и вывозилось даже на подводах, виновные в грабеже или вовсе не задерживались, или же задерживались единицами. Однако и эти задержанные были освобождены градоначальником по приказанию Юсупова, обратившегося сначала с этим требованием к прокурорскому надзору, который, со своей стороны, уклонился от каких-либо распоряжений, так как задержанные грабители не были еще переданы следственной власти. Кроме того, многие из задержанных были освобождены насильно толпою, а в одном из участков арестованные сами убежали, пользуясь тем, что полицмейстер Миткевич-Жолток допустил толпу проверять камеры арестованных. Юсупов настолько мало придавал значения этим беспорядкам, что не нашел даже нужным сообщить о них в Петроград, и министерство 26 и 27 ничего не знало, только к вечеру 27-го я случайно узнал, что в Москве что-то неладно. Позвонив Юсупову по телефону, я получил ответ, что ничего серьезного нет. Между тем на другой день приехавшие из Москвы стали передавать ужасающие подробности погрома. Соединившись с губернатором, графом Муравьевым, я уже от него узнал подробности и тотчас же поехал к министру Маклакову доложить о продолжающихся погромах в Москве. Министр предложил мне лично выехать в тот же день в Москву»[557].

Одновременно с этим министр внутренних дел послал телеграмму царю, где кратко изложил происходящие события: «Сегодня в Москве возникли уличные беспорядки. Большие толпы народа двигались по улицам с национальными флагами и портретом вашего императорского величества, громили магазины, принадлежащие лицам с нерусскими фамилиями, на Красной площади, Кузнецком Мосту, Мясницкой и Большой Лубянке. В настоящее время происходит разгром магазинов по Тверской улице. Сообщений от местных властей ко мне не поступало, вышеуказанные сведения получены частным образом и проверены по телефону Свиты вашего императорского величества генерал-майором Джунковским, который сегодня же по моему предложению выезжает в Москву для ознакомления с происшедшим. Об изложенном долгом почитаю всеподданнейше доложить вашему императорскому величеству. Министр внутренних дел гофмейстер Маклаков. 28 мая 1915 г.»[558].

А вот описание погромов с немецкой стороны: «В семь часов, когда все еще спали, вдруг телефонный звонок разрывает тишину, – все в ужасе просыпаются. У телефона Груша, нянина сестра… Впопыхах говорит: „Ради бога, спасайтесь, здесь погром немецкий, все конторы, фабрики, квартиры – все ломят, убивают, спасайтесь, ради бога, они и к вам придут“. У нас переполох… Звонит дядя Ваня… „Детки, забирайте ваши вещи, идите ко мне, я вас защищу“. Приходит Надя с новостями: „Владыгинские и речтовские уже наступают, уже дачу Тиц начали громить…“. Няня впопыхах собирает наше белье в огромные узлы и бросает их за забор к соседям… Бабушка мечется как полоумная по всем комнатам, ищет, спасти бы самое драгоценное, в суматохе хватает три биллиардных шара, срывает маленькую картинку со стены, ландшафт с коровами, и исчезает. Появляются какие-то полузнакомые лица, начинают „спасать“ всякие безделушки с полок, вазы, пепельницы… Собирают все в огромные корзины и исчезают. И мы не знаем, куда это они, что им нужно тут? Приходит злой, жадный Никифор с водокачки и злорадно говорит: „Теперь крышка вам. Весь дом ваш зальем бензином и взорвем, а я пока граммофончик снесу…“. Призывает другого мужика, берут на плечи граммофон и уходят, а мы стоим тут же, бессильные, и удивляемся: „Как это, так просто, пришел, взял да ушел?“… Мы все уходим. Мама с няней, Верой и Павлом к дяде Ване, я с бабушкой еду в Москву… Проходим мимо погромщиков, громящих дачу соседей, вытаскивают мебель, белье; чего не могут взять, тут же ломают; окна выбиты… А мы думаем: „Вот скоро и наш дом превратится в развалину…“. Подъезжаем к Москве… Картина ужасная. Ночь. Небо красное, яркое… Со всех сторон кругом пламень, горят фабрики, дома… Картина жуткая и… прекрасная… Вокзальная площадь полна народом… Берем извозчика. Трамваи все сбились с нумеров – снуют взад и вперед, с иных висят куски шелковых материй, на других стопы бумаг… Огромными шайками толпы народа – впереди несут портрет царя – поют „Боже, царя храни!“. Сердце мое наполняется злобой, черной злобой… В другом месте хоругвями разбивают окна – поют „Боже, Царя храни!“… Проезжаем мимо Кузнецкого Моста… Улица переполнена, едва проехать можно… Кричат: „Сторонись!“. Со второго этажа, у Юлия Циммермана, валятся огромные черные рояли – падают с душераздирающим стоном, а там рабочие с топорами раскалывают их на куски… Там баба тащит целую корзину „скороходовской“ обуви, там мальчишка с пальмой… На углу девочка продает бриллиантовое кольцо за „красненькую“ (десять рублей. – Прим. автора)… Настоящий хаос… Дом наш так-таки не разгромили… Как раз на углу отряд казаков плетьми разогнал погромщиков… Но все, что мы спасали, мы так-таки больше уже не увидали – соседи и помощники все сами своровали…»[559].

В 11-м часу вечера 28 мая состоялось частное совещание гласных Московской городской думы, посвященное вопросу о противодействии беспорядкам. На заседание были приглашены градоначальник А.А. Адрианов, исполняющий обязанности его помощника А.Н. Севенард и главноначальствующий над городом Москвой Ф.Ф. Юсупов. Последний впервые после болезни выехал в город и непосредственно ознакомился с характером происходивших в городе беспорядков. На совещании в речах гласных единодушно указывалось на «безучастность полиции к погрому». Один из гласных выразил мнение, что бездействие чинов полиции, на глазах которых совершаются тяжкие преступления, принимается толпой как одобрение ее действий, почему «было бы лучше для дела, если бы полиция вовсе отсутствовала». Сам городской голова М.В. Челноков просил «спасти Москву от дальнейшего позора». В доказательство того, что Ф.Ф. Юсупов поощрял погромы, как в источниках, так и последующих исследованиях часто приводится сделанное им на совещании заявление, что «он на стороне рабочих», чье терпение лопнуло, которые не могли работать спокойно, «когда их на каждом шагу оскорбляли, когда малейший успех немцев на фронте делал московских немцев до крайности наглыми и нахальными». Однако это высказывание главноначальствующего говорило лишь о том, что он разделял антинемецкие настроения рабочих и сам был ярым германофобом, но не означало поддержку действий и самосудов толпы. По окончании частного совещания, полпервого ночи, открылось чрезвычайное заседание городской думы, на котором присутствовали Ф.Ф. Юсупов и А.А. Адрианов.

Открыв заседание, городской голова М.В. Челноков огласил положения, составленные группой гласных: 1) просить городского голову обратиться от имени московской городской думы к населению города Москвы с воззванием о немедленном прекращении недостойных Москвы погромов; 2) обратиться к рабочему и фабричному населению Москвы с просьбой напрячь все силы и не допускать приостановки работ на фабриках и заводах, ибо каждый день промедления в работе есть торжество врага; 3) представить главноначальствующему города Москвы, что Московская городская дума обращается с самой настоятельной просьбой прекратить погромы, которые, несмотря на поздний час, все более разрастаются, и что она не допускает мысли, что наступающая ночь будет омрачена каким-либо выступлением толпы. Единогласно приняв все эти положения, дума избрала особую комиссию, которой было поручено совместно с городским головой и управой выработать текст воззвания к населению. В комиссию были избраны Н.И. Астров, А.Д. Алферов, Н.И. Гучков, Н.В. Тесленко и Н.И. Щепкин.

Председатель Московской городской управы Н.И. Астров, выступив на совещании, отметил, что московскими событиями нанесен сильнейший удар по национальному сознанию России. «Флаги и портрет царя несла та самая толпа, которая шла грабить. Святое настроение страны разрушено… Удар пришелся не по одному немцу, но и по всей стране, по тому святому настроению, в котором она жила все это время с начала войны». На заседании было решено запретить манифестации и к 5 часам утра выводить войска из лагерей в город. Тогда же главноначальствующий князь Ф.Ф. Юсупов приказал градоначальнику разгонять толпу самыми решительными мерами (что, однако, до утра не означало использования огнестрельного оружия).

В.Ф. Джунковский подчеркивал, что инициативу по наведению порядка в Москве взяла на себя местная городская дума, а не исполнительная власть. «Появились одновременно два объявления от главноначальствующего над г. Москвой князя Юсупова и от московского городского головы Челнокова… Эти объявления явились результатом частного совещания гласных, созванного городским головой накануне вечером в городской думе; в этом совещании приняли также участие главноначальствующий князь Юсупов, градоначальник Адрианов, полицеймейстер Севенард и начальник штаба генерал Оболешев. Казалось бы, инициатива по принятию мер к прекращению погромов должна была бы изойти от главноначальствующего, на деле же оказалось, что городская дума, потеряв веру в представителя высшей власти в Москве, приняла ее на себя. На этом совещании престиж князя Юсупова как носителя высшей власти пал окончательно после произнесенной им речи. На этом заседании были допущены и объяснения его ближайшего сотрудника Адрианова, а также полицеймейстера Севенарда, которые как бы оправдывались перед гласными. Не обошлось и без личных счетов. Полицмейстер Севенард позволил себе, в оправдание бездействия полиции, обвинять в грабеже солдат Московского гарнизона, на что начальник штаба резко возразил ему, что он недостойно клевещет на армию, и просил его взять слова обратно. Таким образом, между представителями полиции и военного ведомства произошло на глазах гласных столкновение, и все это в присутствии князя Юсупова, роль которого в этом совещании для меня осталась непонятной»[560].

Около трех часов ночи у А.А. Адрианова состоялось совещание с участием А.Н. Севенарда и всех полицмейстеров, где было распределено, куда и сколько нужно войска, и решено «при рассеянии скопищ сначала действовать мерами полиции, без употребления оружия, а в случае неудачи – передавать власть начальникам воинских команд». Кроме того, градоначальник распорядился, чтобы полицией и воинскими командами устроены были заставы на мостах и в других подходящих местах для преграждения толпам доступа в центр города. Тем временем беспорядки начали стихать. Оставшуюся часть ночи А.А. Адрианов и А.Н. Севенард разъезжали по улицам, разгоняя громил при помощи конной стражи, жандармов и нарядов городовых. К 5 часам утра погромы прекратились. 29 мая повсюду в Москве можно было прочесть расклеенные «Воззвание городского головы» М.В. Челнокова и «Обращение к населению Москвы» главноначальствующего Москвы генерал-адъютанта князя Ф.Ф. Юсупова.

Ф.Ф. Юсупов призывал прекратить погромы и угрожал карами за непослушание. «28 мая на улицах Москвы произошли печальные события, начавшись под влиянием стремления удалить с заводов подданных враждебных нам государств. Эти события мало по малу вылились в самые безобразные формы. Собравшиеся толпы не только били стекла и громили магазины, владельцы коих носят иностранные фамилии, но грабили находившиеся в магазинах товары. В этом деле принимали участие также женщины подозрительного типа и подростки. По поводу этих беспорядков считаю необходимым объявить населению Москвы, что всякое нарушение порядка внутри России поднимает дух наших врагов, усиливая тем их сопротивление и замедлит окончательную победу над ними. Помните, что на страже интересов России стоит власть, поставленная его императорским величеством государем императором. Власть эта сумеет как охранить родину от посягательств на ее благополучие дурных людей, так и обуздать деморализованную толпу, присвоившую себе право самосуда. Я, как носитель этой власти в Москве, с первого же дня моего назначения поведший борьбу с немецким засильем, сам сумею оградить интересы родного города от влияния враждебных России лиц, и предупреждаю, что не позволю вмешиваться в мои распоряжения. Вместе с тем довожу до сведения первопрестольной, что при попытке вновь произвести насильственные действия, направленные против личной безопасности или имущества, хотя бы и подданных воюющих с нами держав, я приму самые энергичные меры к их подавлению. Одновременно с этим объявляю населению вверенного мне города, что не допущу на улицах никаких сборищ и манифестаций»[561].

Московский городской голова М.В. Челноков обратился к патриотическим чувствам: «Граждане! Происшедшие в Москве беспорядки, погромы, грабежи и пожары нарушили спокойствие Москвы и угрожают выздоровлению многих тысяч раненных воинов, находящихся на ее попечении. Московская городская дума в полном единомыслии полагает много сил на заботы о раненных и на снабжение нашей доблестной армии для борьбы с немецким засильем. Пусть московское население верит, что городская Дума исполнит свой долг до конца. Наша армия смотрит на Москву, как родную. На глазах всей России Москва выражает высоту чувств русского народа в великой борьбе. Она народная совесть и в чистоте этой совести наша сила в борьбе с врагом. Грабежи и насилия вчерашнего дня составляют неслыханный, невиданный позор для родной столицы и ослабляют наши силы. Всякому пропущенному дню в нашей фабрично-заводской работе наш враг безгранично радуется, и каждый из вас пусть задумается над этим. Московская городская Дума обращается к населению г. Москвы с призывом немедленно прекратить недостойные Москвы погромы, а к рабочему и фабричному населению Дума обращается с просьбой напрячь все силы и не допускать приостановки работ на фабриках и заводах, ибо каждый день промедления в работе есть торжество врага»[562].

По сведениям А.П. Мартынова, в конце данных событий в Москву для расследования немецких погромов приехал командующий Отдельным корпусом жандармов В.Ф. Джунковский, его встреча на вокзале носила комический характер. «После двух дней бесчинства толпы погром этот закончился сам собой, и когда утром на третий день в Москву приехал товарищ министра внутренних дел и командир Отдельного корпуса жандармов генерал Джунковский, Москва представляла собой мирную картину „после боя“! Как это было заведено генералом Джунковским, все – и я в том числе – старшие представители местных жандармских управлений (в Москве кроме губернского жандармского управления находилось еще около пяти жандармско-полицейских управлений железных дорог) встречали его на вокзале обычным рапортом. Рапорт включал… краткую сакраментальную фразу о том, что в таком-то управлении или отделении особых происшествий не было, а если они были, то краткий отчет о них. Курьез такого рапорта в применении к моему Охранному отделению заключался, конечно, в том, что какие-нибудь происшествия всегда оказывались, это уже была такая „специальность“, обычно неудобная для доклада на вокзале. Только если применять эту форму рапорта собственно к самому Охранному отделению и его персоналу, она была, пожалуй, применима в большинстве случаев с полным правом: не всегда же что-нибудь случалось особенное с самим составом служащих! Вообще же нелепо было требовать рапорта на вокзале от начальника Охранного отделения!»[563].

Но приехавший был классическим солдафоном. «Джунковский не был бы Джунковским, если бы не требовал от меня такого „строевого“ рапорта. Генерал Джунковский вышел из вагона, одетый „по-походному“ – в офицерское пальто из солдатского грубого сукна и походном снаряжении поверх него. Всем своим видом он говорил, что и он на боевом фронте. Этот прием маскировки „под фронт“ был очень типичен для этого царедворца. Все начальники управлений стали подходить к генералу, произносить одну и ту же установленную фразу. Дошла очередь и до меня. Только я открыл рот, собираясь произнести нелепый в переживавшихся условиях сакраментальный рапорт, как генерал мрачно и нетерпеливо перебил меня: „А погром?!“ – „Ваше превосходительство, – продолжал я, – во вверенном мне отделении особых происшествий не было, но в Москве только что закончился антинемецкий погром“. Генерал раздраженно посмотрел на меня, словно хотел сказать: „Вывертываешься“, но сказал только: „Немедленно приезжайте ко мне и доложите все о происшедшем“. Установленный им для начальника Охранного отделения военный рапорт, очевидно, даже для генерала Джунковского не подходил к случаю»[564].

Сам В.Ф. Джунковский вспоминал о своем приезде в Москву в разгар немецких погромов в довольно мрачных тонах: «Я выехал в Москву. На вокзале в Москве меня встретил исправляющий должность помощника градоначальника полицеймейстер генерал-майор Золотарев – благороднейший и честнейший человек. От него я узнал все подробности. Он был крайне сконфужен за полицию, говоря, что она покрыла себя позором, не предупредив беспорядков и не принимая никаких мер к их пресечению не только в самом начале, но и тогда, когда погром охватил весь центр города. Из его слов мне стало ясно, что это было намеренное попустительство. В ту минуту, когда я приехал в Москву, погромы еще продолжались, но уже не с такой ожесточенностью… По приезде в Москву я заехал в генерал-губернаторский дом, где всегда останавливался, принял градоначальника, и, выслушав все его объяснения, сводившиеся к одному, что он ничего сделать не мог, так как его действия будто бы парализовались распоряжениями свыше, я поехал к Юсупову. Меня встретила чрезвычайно расстроенная княгиня Юсупова, она отлично сознавала, что все сделанное ее мужем было не так, и мне от души было жаль ее, я чувствовал все, что она должна была переживать. Сам Юсупов не отдавал себе ясного отчета в том, что произошло, он считал, что это должно было случиться, что иначе быть не могло, что открылся клапан и вырвался народный гнев, что виной этому исключительно высшее правительство… он даже умилялся некоторыми сценами, коих он был свидетелем накануне, когда он где-то наблюдал грабеж и погромы»[565].

Ф.Ф. Юсупов предложил В.Ф. Джунковскому проехать по городу. «Он предложил мне объехать с ним пострадавшие от погрома места. Картина разрушения была ужасающая, мы объехали только центральную часть города. На Мясницкой, у Роберта Кенца, грабеж еще продолжался, на развалинах хозяйничали какие-то подростки и наполняли мешки разным добром, полиции не было. Я показал Юсупову, он велел остановить автомобиль и, встав во весь рост, начал кричать и выгонять из разрушенного помещения этих хулиганов, которые немедленно разбежались. И магазин-то этот принадлежал не иностранцу, а русскому, владельцем его был некто Федоров, и только фирма была прежняя. На Кузнецком Мосту ужасное впечатление производил разгром магазина и склада роялей и других музыкальных инструментов Циммермана. Половина улицы была загромождена изломанными роялями, пианино, которые сбрасывались из окон верхнего этажа на мостовую. После объезда города я вернулся к себе и принимал представителей города, Биржевого общества и разных организаций. Все они были встревожены, я старался успокоить их и заявил им, что будет произведено самое тщательное расследование причин погрома, виновные понесут должное наказание и впредь никакие беспорядки допущены не будут ни в коем случае. Затем у меня были градоначальник, губернатор, начальник жандармского управления и другие лица»[566].

По свидетельству Л.А. Тихомирова, поведение полиции постепенно начало меняться в сторону оказания противодействия погромщикам. «Поведение полиции 28 мая вполне пассивное. Малочисленные городовые только смотрели и посмеивались. Мне говорили об одном городовом, который крикнул громившему, безуспешно трудившемуся под окном: „Да ты бей сверху“. Я спрашивал, однако, извозчика хорошо видевшего погромы, неужели полиция не мешала громить? „Какое – мешала! – ответил он, смеясь. – Помогала“. Даже 29 мая, по рассказу очевидца, Никольская, Ильинка, Лубянская площадь и т. д. представляли непостижимое зрелище. Все покрыто сплошной толпой, пронизанной цепями городовых и солдат с примкнутыми штыками. В такой обстановке идет погром! Чистая публика стоит и смотрит, а оборванцы громят. Пылают два дома. Пожарные их тушат, а громилы им мешают. Нечто непостижимое! Лишь к концу дня, говорят, солдаты стали стрелять, причем был дан приказ: не делать промахов, но целить в ноги. К ночи 29 мая в центре города громилы были разогнаны, но по предместьям шла работа – в Сокольниках, в Петровском-Разумовском, за Дорогомиловкой и т. д. Громили и квартиры немцев. В Петровском-Разумовском разгромлена фабрика Закича. Толпа начала громить квартиры некоторых профессоров. Одного, Михельсона (который не немец, а еврей), отстояли студенты, заявив толпе, что он не немец и что они будут за него драться. Вообще говоря, ни одного еврея не трогали[567]».

На следующий день ситация начала нормализовываться. «30 мая Москва успокоилась уже, и полиция с городским управлением были заняты лишь очищением улиц. Это очищение шло и раньше при деятельном участии населения, растаскивавшего вещи по домам. „Регулярные“ отряды ничего не брали и не позволяли брать. Рассказывали об одном случае, когда рабочие, разбивши кассу предприятия, были потрясены ручьем золотых денег, полившимся из кассы: „Ну, уж тут брали, заметил рассказчик, насыпали карманы золотом“. Но толпа больше или менее „безыдейная“ тащила ночью все. Говорят, все дворы кругом были набиты разным скарбом. Рассказывали мне об одной бабе, которая с восторгом говорила, что сошьет себе теперь бархатное платье… Производились ли при усмирении аресты? Меня уверяли, будто полиция никого не забирала, а только разгоняла. Хотя я видел раз арестантскую карету под конвоем городовых, но в народе говорили, что это „везут немцев, которые стреляли в народ“. Вообще в народе распространено убеждение, будто погром сделан по приказанию начальства. „Это князь Юсупов нехорошо поступил, говорили женщины, пострадавшие от пожара, он должен был позакрывать (?) магазины, а немцев выслать. Может тогда бы и товар не пропал, и никто и не пострадал, а он вместо этого приказал сделать погром“. Совершенно то же выражал извозчик: „Если бы у нас были русские правители, то немцев бы выслали, а товар арестовали, а вместо этого – начальство сделало погром“»[568].

После краткого осмотра мест погромов к концу дня 29 мая 1915 г. В.Ф. Джунковский начал готовиться к отъезду из Москвы в Петроград. «Вечером я обедал у Юсупова и перед отъездом сообщил ему впечатление, произведенное на меня картиной погрома, и мое мнение о причинах его, причем предупредил его, что считая полицию виновной в том, что беспорядки не были пресечены в самом начале и им дали разрастись до невиданных размеров, я при докладе министру выскажу мнение о необходимости замены градоначальника Адрианова другим лицом и попрошу командировать одного из членов совета министра с целью подробно расследовать причину погрома и действия чинов полиции для привлечения виновных к ответственности. Юсупову это, по-видимому, не понравилось, но я сказал, что иначе я поступить не могу. Княгиня же, как мне показалось, ничего не имела против высказанного мною решения, находя Адрианова виновным в попустительстве и малодушии. 30-го я был в Петрограде и доложил все подробно министру, который вполне согласился с моим заключением. Члену совета министра действительному статскому советнику Харламову было предложено отправиться в Москву для всестороннего обследования происшедших там беспорядков, сопровождавшихся разгромом магазинов и частных квартир, выяснения причин их возникновения и всего хода прискорбных событий, а равно пострадавших фирм и частных лиц. Мною при этом посланы были депеши городскому голове, председателю Биржевого комитета, старшине купеческого сословия, председателю губернской земской управы, губернатору и прокурору судебной палаты об оказании Харламову любезного содействия и помощи при выполнении им возложенной на него задачи»[569].

Дело было за малым – разыскать «козла отпущения». «Оставалось найти виновных; стали искать „стрелочника“. Генерал Адрианов пытался оправдаться тем, что я не докладывал ему вовремя об антинемецких настроениях. Я доказал обратное – теми самыми рапортами, которые, на свою же голову, ввел генерал Адрианов для моего отделения. Не думаю, чтобы князь Юсупов пытался оправдываться. Человек был не деловой, конечно, но отменно благородный. Обоих „ушли“. „Стрелочники“ на этот раз не пострадали. В результате антинемецкого погрома в Москве был смещен московский градоначальник генерал-майор Адрианов, и на эту должность назначен ростовский (на Дону) градоначальник, генерал-майор Евгений Константинович Климович»[570].

А.И. Спиридович утверждал, что Николай II был в курсе всех событий: «Государь был осведомлен обо всем в полной мере, а 30-го числа председатель Государственной думы Родзянко счел нужным доложить о происшедшем его величеству, хотя это вообще не входило в круг его обязанностей, а вне времени сессии – и тем более. Но Родзянко в то время как бы считал себя каким-то сверхинспектором всего происходящего в России по всем частям и, разъезжая по России, бранил все и вся, кричал на всех и вся, обвиняя и все и вся, всем докладывал. Эта его болтовня привела к тому, что на него перестали смотреть серьезно и, когда позже он действительно говорил дельные вещи (при начале революции), ему вообще уже не верили как болтуну»[571].

Позже, 31 мая, министр внутренних дел Н.А. Маклаков разослал губернаторам и градоначальникам циркулярное письмо, где указывал на необходимость в дальнейшем пресекать подобного рода беспорядки в самом начале и в случаях малейшего сопротивления толпы применять решительные меры, вплоть до употребления оружия. Он подчеркнул, что для поддержания необходимого во время войны порядка какие-либо манифестации, даже патриотического характера, недопустимы, если они не вызваны «совершенно исключительными причинами». Среди мер, принятых в связи с московскими погромами, было также запрещение продажи спиртных напитков. Этот вопрос обсуждался уже давно; движение за трезвость, особенно в годы войны, охватило довольно широкие слои населения. Однако к принятию решительных мер правительство, видимо, подтолкнули именно московские события, достигшие своего апогея, когда были разгромлены (а точнее разграблены) винные склады.

31 мая 1915 г. газеты опубликовали экстренную информацию, полученную по телефону из Петрограда: «Мы имеем возможность сообщить из весьма достоверного источника, что продажа крепких вин и водки никогда больше в России не будет разрешена. После заключения мира и ликвидации войны будет разрешена продажа легких виноградных вин не выше 14 градусов и пива не выше 4 градусов, причем будет пользоваться особым покровительством пиво, содержащее 2 градуса алкоголя, это пиво будет освобождено от акциза». 29 мая, исполняя полученные ночью распоряжения, полиция при содействии войск успешно рассеивала скопища, пытавшиеся продолжить погромы. В 10 часов утра толпа манифестантов пыталась проникнуть на военно-обмундировочную фабрику «Поставщик» (бывший «Тиль»), но не была допущена полицией. При этом чины полиции действовали главным образом нагайками, изредка прибегая к оружию, «каковым приходилось лишь угрожать, не пуская его в ход, и при такой угрозе толпа в большинстве случаев разбегалась.

Впрочем, в нескольких случаях толпы погромщиков оказывали сопротивление, бросали в полицию и войска камнями. При одном из подобных столкновений толпы с полицией пристав 3-го участка Тверской части Б.Г. Бычковский «был ушиблен брошенным из толпы камнем», а при рассеянии скопища на Кузнецком Мосту помощник пристава Н.Г. Петухов «получил удар поленом по голове». В некоторых местах толпа проявила попытки строить баррикады. На Большой Семеновской улице и еще в нескольких местах войска открывали огонь, причем оказалось около 30 человек убитых и раненых.

Действия полиции по подавлению беспорядков были существенно облегчены заставами из полицейских и воинских чинов. Эти заставы не допускали к центру толпы народа, пытавшиеся туда проникнуть с окраин и особенно из Замоскворечья. Когда на Большой Дмитровке появилась толпа народа с флагами для продолжения погромов, две шеренги солдат перекрыли выход на Тверскую улицу и не допустили беспорядков. Однако такие заставы были устроены не во всех пунктах, где это было необходимо: остались без охраны три моста в районе 3-го участка Рогожской части и Яузский мост в Богородском участке, а также был забыт мост через р. Яузу в 4-м участке Мещанской части. Через последний в Сокольники проникла толпа рабочих с фабрики «Богатырь» и приступила к разгрому местной аптеки. При рассеянии погромщиков несколько городовых были побиты камнями. Не во все угрожаемые местности были присланы и воинские части. Так, например, были оставлены без войска Бутырский и Богородский участки, в которых погромы затянулись до 6–7 часов вечера. Постепенно затихая, к вечеру 29 мая беспорядки прекратились во всей Москве и более не возобновлялись.

Сам В.Ф. Джунковский также подготовил доклад царю о московских событиях. «31 мая министр получил от государя записку: „Вернулся ли Джунковский из Москвы, когда вернется, немедленно пришлите его ко мне. Н.“. Маклаков тотчас ответил, что я вернулся и жду высочайшего соизволения, в котором часу мне будет повелено явиться. Государь назначил мне явиться 1 июня в 10 часов вечера в Царское Село. Как только Маклаков сообщил мне об этом, я спешно стал готовиться к докладу. Всеподданнейшая докладная записка по поводу беспорядков в Москве была уже составлена и подписана Маклаковым, который поручил мне ее доложить государю лично… я выехал в Царское Село и около 10-ти вечера был уже в приемной государя, где меня встретил дежурный флигель-адъютант Свечин. В 10 часов ровно отворилась дверь в кабинет государя, и камердинер пригласил меня войти. Государь сделал несколько шагов ко мне навстречу и очень ласково протянул мне руку. Он был в малиновой шелковой рубашке формы стрелков императорской фамилии. Спросив меня, когда я вернулся и сколько дней я пробыл в Москве, государь занял место у письменного стола и указал мне стул, по правую от себя сторону, у конца письменного стола. Заняв указанное место, я подробно доложил государю все, касавшееся беспорядков в Москве, высказал и свое личное мнение о причинах погрома, об удалении Адрианова… Затем я, согласно телеграфной просьбе Юсупова, доложил государю его депешу, посланную им 31 мая на имя министра. Государь прочел депешу и, сделав на ней отметку… „читал“, передал ее мне обратно, улыбнувшись не без иронии»[572].

Позднее, как вспоминал жандармский генерал А.И. Спиридович, Ф.Ф. Юсупов в докладе царю обвинил В.Ф. Джунковского в том, что тот спровоцировал немецкие погромы тем, что покровительствовал немцам. «14 июня 1915 г., воскресенье, все с утра в каком-то приподнятом, праздничном настроении… С 10 утра государь слушал доклад… Затем все отправились к обедне. Были и министры. Служили особенно торжественно. Пели отлично. Молебен был с коленопреклонением. На высочайшем завтраке были великие князья и все министры. Завтракали в роще, под большим навесом. После завтрака под тем же навесом состоялось заседание Совета министров под председательством государя. Навес издали был окружен охраной, которой распоряжался сам Воейков. Заседание продолжалось от двух до пяти часов. Кроме министров присутствовали великий князь, Янушкевич и Московский генерал-губернатор князь Юсупов. Юсупову государь предложил доложить о происшедшем в Москве погроме немцев. Волнуясь и жестикулируя, Юсупов приписал всю вину за погром Министерству внутренних дел и, в частности, генералу Джунковскому, которые-де, покровительствуя постоянно немцам, возвращали из ссылки удаленных из Москвы немецких подданных и это возмутило, наконец, простой народ, и он устроил погром. Московская же полиция не сумела ни предупредить его, ни прекратить. Доклад продолжался более часу и произвел странное, неясное впечатление. Выходило так, что он сам натравливал население на немцев. После ухода Юсупова перешли к текущим вопросам по комплектованию армии, после чего государь удалился»[573].

Как ни странно, Николай II поверил этому глупому объяснению. «Все расходились из палатки в счастливо-приподнятом настроении. Фотографы вновь ловили моменты. Вышедший из вагона государь снялся в общей группе с участниками совещания. Вскоре государь вышел на прогулку и обронил шедшему с ним Дрентельну, что он так и знал, что в немецком погроме виноват Джунковский, что и заявил князь Юсупов. После прогулки Дрентельн передал слова государя Джунковскому, вагон которого тоже стоял в роще. Джунковский с большим возмущением передал мне в тот же вечер и сказал, что он уже затребовал по телеграфу выслать ему немедленно из Петербурга все данные по затронутому вопросу. Пикантно было то, что Юсупов и Джунковский были в очень хороших отношениях, и потому обвинения Юсуповым казались очень странными. Весь вечер доклад о виновности Джунковского был злободневной темой в обоих императорских поездах, и все симпатии были на стороне Джунковского. По инициативе великого князя с Юсупова сняли командование войсками Московского округа. Он остался только главноначальствующим»[574]. Градоначальник Москвы А.А. Адрианов также был вынужден по требованию министра внутренних дел подать прошение об отставке и был сразу же уволен, а князя Ф.Ф. Юсупова отстранили от должности в начале сентября 1915 г. Сами же печальные события 26–29 мая 1915 гг. были осуждены властями как «позорные».

Сын Ф.Ф. Юсупова – Ф.Ф. Юсупов – отстранение своего отца объяснил кознями «немецкой партии» в окружении царя. «Губернаторство его было, однако, недолгим. Один в поле не воин. Бороться с немецкой камарильей, прибравшей к рукам власть, было отцу не под силу. Правили бал предатели и шпионы. Отец принял суровые меры, чтобы очистить Москву от всей этой нечисти. Но большинство министров, получивших министерский портфель от Распутина, были германофилы. Все, что ни делал генерал-губернатор, принимали они в штыки, приказы его не выполняли. Возмущенный положением дел отец поехал в Ставку и встретился с царем, главнокомандующим, генштабом и министрами. Кратко и ясно он изложил обстановку в Москве, назвав имена и факты. Речь имела эффект разорвавшейся бомбы. Никто до сих пор не осмелился открыть государю правду. Но, увы: плетью обуха не перешибешь. Прогерманская партия, окружившая государя, была слишком сильна. Впечатление, произведенное на Николая генерал-губернаторским словом, она быстро развеяла. Вернувшись в Москву, отец узнал, что снят с должности генерал-губернатора. Узнав о том, русские патриоты были возмущены и негодовали на слабость царя, допустившего подобное. Одолеть немецкое влияние оказалось невозможно. Отец махнул на все рукой и уехал с матушкой в Крым… Германия тем временем засылала в окружение „старца“ шпионов из Швеции и продажных банкиров. Распутин, напившись, становился болтлив и выбалтывал им невольно, а то и вольно все подряд. Думаю, такими путем и узнала Германия день прибытия к нам лорда Китченера. Корабль Китченера, плывшего в Россию с целью убедить императора выслать Распутина и отстранить императрицу от власти, был уничтожен 6 июня 1916 г.»[575].

Московский городской голова М.В. Челноков в своей докладной записке Председателю Совета министров П.Л. Горемыкину «О причинах, ходе и последствиях немецких погромов, произошедших в Москве 27–29 мая 1915 г.» утверждал, что убытки от немецких погромов были значительными: «По весьма приблизительным и минимальным подсчетам управы, убытки от беспорядков в пределах муниципальной черты выражаются в следующих цифрах: зарегистрировано пострадавших от погрома: торгово-промышленных предприятий – 475; квартир и домов – 217. Получено сведений об убытках: а) по 353 предприятиям на сумму – 31 406 533 руб.; б) по 158 квартирам – 4 920 085; в) и домовладениям – 2 180 005; всего -38 496 623. Сведений о понесенных убытках не удалось получить по 122 предприятиям и 59 квартирам, но можно думать, что они не меньше 15 млн руб.; точно так же не указаны здесь и убытки от пожаров, которых было свыше 60; приблизительно сумму этих убытков нужно считать тоже около 15 млн руб. Денежные документы, деньги, векселя, дубликаты и пр. при определении убытков в счет не принимались. Из пострадавших от погрома: германских и австрийских подданных – 113 с иностранными фамилиями; русских подданных – 489; с чисто русскими фамилиями – 90. Из приведенных данных видно, что громадное большинство пострадавших от погромов принадлежит к русским подданным, из них в 90 случаях – с русскими фамилиями. Определить размеры экономического потрясения в торгово-промышленной жизни Москвы, а может быть и России, от разгрома такого числа в большинстве случаев крупных торгово-промышленных предприятий в настоящее время не представляется возможным. Считаю необходимым лишь отметить, что уничтожены счетоводства всех разгромленных фирм, погибли векселя и огромное количество товаров, в том числе склады аптекарских и химических товаров, кожи, обуви, машин, медицинских аппаратов, съестных припасов и пр., и пр. Из числа разрушенных фирм целый ряд работал по заказам военного ведомства, Земского и Городского союзов и города Москвы»[576].

Прибывший 2 июня 1915 г. в Москву чиновник, назначенный для расследования беспорядков, так характеризовал увиденное им при проезде с Николаевского вокзала: «Я был поражен видом московских улиц. Можно было подумать, что город выдержал бомбардировку вильгельмовских армий. Были разрушены не только почти все магазины, но даже разрушены некоторые дома, как оказалось затем, сгоревшие от учиненных во время погромов поджогов. В числе наиболее разгромленных улиц была между прочим – Мясницкая, на которой, кажется, не уцелело ни одного магазина, и даже с вывеской русских владельцев»[577]. Расследованием майских погромов в Москве занималась специальная следственная комиссия. Но вдохновителей и организаторов беспорядков ей обнаружить так и не удалось. Следствие установило лишь, что ни полиция, ни черносотенцы, ни революционеры толпу не поднимали. Либеральная и левая оппозиция обвиняла в организации погромы власти, власти обвиняли самих немцев…

Желая скорее замять эту неприятную историю, власти вскоре закрыли все возбужденные уголовные дела «за необнаружением виновных» или нехваткой доказательств. Ни одного участника погромов в итоге под суд так и не отдали, руководствуясь, по словам московского городского головы М.В. Челнокова, тем, что в противном случае «будут говорить: вот как еще немцы сильны, это они мстят за погром». Не понесли серьезного наказания и московские власти. Князь Юсупов попытался возложить всю ответственность за случившиеся на Министерство внутренних дел, которое якобы и спровоцировало погромы тем, что возвращало в Москву удаленных оттуда немецких поданных.

Отметим, что немецкие погромы в мае охватили не только городскую часть Москвы, но и губернию. С началом беспорядков в Москве губернатором и главноначальствующим Московской губернии графом Н.Л. Муравьевым из опасения «занесения этой заразы в губернию» были приняты следующие предупредительные меры: полиции было подтверждено распоряжение о воспрещении каких бы то ни было манифестаций, скопищ и шествий; даны указания о предотвращении расхищения спиртных напитков; приказано в случае необходимости рассеивать толпу силой, отбирать царские портреты и привлекать лиц, их несущих, к ответственности за оскорбление его величества.

Кроме того, по распоряжению губернатора находившиеся в пределах Московского уезда стражники были сосредоточены у фабрик и в наиболее населенных германскими подданными пунктах. В случае нападения толпы чинам уездной полиции надлежало прежде всего «защищать жизнь обывателей». Первыми жертвами погромных настроений в Московском уезде стали служащие фабрики «Феррейн» в деревне Нижние Котлы. 28 мая управляющий фабрикой А.Н. Авенариус, его помощник Ф. Шиле и фармацевты И. Нейкирх, И. Бергардт и А. Гарнах – русские подданные – были арестованы пришедшей туда толпой московских погромщиков и доставлены в Москву, где сданы приставу ближайшего полицейского участка. В целях обеспечения их безопасности арестанты были направлены в Пересыльную тюрьму. По описанию начальника Московского губернского жандармского управления генерал-майора Д. Померанцева, за время пребывания толпы, достигающей 3 тыс. человек, на фабрике «ею было выпито 5 ведер винного спирта, похищено до 2 тыс. кусков разного мыла, около 10 пудов сахару и попорчено много разного товара», а из квартиры Авенариуса украдены «золотые и серебряные вещи, носильное платье, велосипед и много других вещей»[578].

На соседней фабрике русского подданного К. Блезе эта же толпа потребовала удаления с фабрики немцев, взяла из квартиры заведующего портрет императора и с пением «Боже, царя храни» направилась обратно в Москву. В Верхних Котлах манифестанты вторглись в помещение Московского электролитического завода, где сняли с работ его служащих и похитили несколько плит меди и ряд вещей из квартир заведующего заводом русского подданного А.А. Синевиц и химика М.Ф. Шурыгина. Любопытная сцена произошла на шелкокрутильной фабрике Кутуара. Во время переговоров с ее заведующим П.Е. Цыгановым, утверждавшим, что на фабрике немцев нет, из толпы раздались голоса: «Мы есть хотим», после чего П.Е. Цыганов выдал погромщикам 50 руб., и те спокойно удалились.

В первый же день погромов в губернии Н.Л. Муравьев отправил министру внутренних дел Н.А. Маклакову телеграмму с просьбой о содействии в предотвращении распространения беспорядков. Он сообщал, что, несмотря на предпринимаемые усилия, бороться мерами малочисленной полиции Московского уезда против «нашествия фабричных города» ввиду отсутствия в Москве запрещения манифестаций «является крайне затруднительным, а подчас и физически невозможно». 29 мая с национальными флагами и портретами царя «толпа разного люда «при участии местных крестьян разгромила и сожгла усадьбу «русского подданного немецкой национальности» В.В. Фермана в Ростокинской волости Московского уезда. При этом большая часть имущества пострадавшего была расхищена. По сообщению московского губернатора в Министерство внутренних дел, находившаяся там же красильная фабрика, которой владел Ферман, «вследствие уговоров местных рабочих» не пострадала. В селе Свиблово была разгромлена квартира фабриканта саксонского подданного Ф. Фриделя, а в соседнем имении Халатова погрому и разграблению подверглись дачи русских подданных Г.М. Гольдберга, Г.Ф. Марка, О.П. Граве, К.Ф. Виганд и К.К. Кнопа. В имении Рихтера погромщики пытались поджечь дачи, на которых проживали русские подданные А.К. Граве и Ф. Феррейн, но прибывшие на место событий стражники прекратили беспорядки и изъяли награбленное. В Лосиноостровском поселке еще одной толпой манифестантов, состоящей из «приехавших с разными поездами из Москвы и частью местных крестьян и рабочих», были выбиты окна на даче русского подданного О. Штокмана, но погром быстро был пресечен уездной полицией, отобравшей у погромщиков национальные флаги и портрет великого князя Николая Николаевича. В имении русской подданной А.Р. Вогау в сельце Неклюдово толпа разгромила и подожгла дом, четыре дачи, конюшню, надворные постройки и скотный двор, причем скот был угнан.

В селе Всехсвятское, юго-восточная сторона которого граничила с Москвой, пострадали квартиры и движимое имущество русских подданных Н.Ф. Герлемана, А. Мецгера, О. Вестфаль и германских подданных В.Г. Крих и Г. Диснер. При этом, по сведениям Московского губернского жандармского управления, в толпе погромщиков были замечены нижние воинские чины, личности которых остались неустановленными. Неподалеку от Всехсвятского, в Серебряном Бору, была разгромлена дача русского подданного А.А. Камина, но попытка поджечь деревянные строения была вовремя пресечена местной полицией. От немецких погромов в Московском уезде пострадали также имения Р.А. Леман в деревне Ивановская и баронесс С.И. и Л.И. Кноп в селе Волынском, где было сожжено семь дач и разгромлено имущество русских и германских подданных, четыре дачи в имении Софьино и Немчиновском поселке, две дачи в поселке Александровском.

К утру 30 мая около села Архангельское образовалась толпа, «частью из местных крестьян и частью из рассеянных по лесам участников погрома 29 мая», которая разгромила имение бывшего германского подданного М.Ф. Марка и пять дач, в том числе снятую на лето секретарем шведского консула Гельестрандом. В расположенном неподалеку имении русского подданного А. Руперти пострадало движимое имущество его управляющего нидерландского подданного Г. ван Ваверек. В качестве отдельного самостоятельного проявления антинемецкого настроения в Московском уезде Н.Л. Муравьев выделял движение рабочих фабрики Чернышевой в деревне Пироговой. Собравшись толпой в 500 человек они потребовали удаления с фабрики мастеров-немцев: русских подданных В. Найбауэра, А. Черни и О. Вайс. Затем, арестовав первых двух, отправили их к приставу 4-го стана.

Погромные настроения нашли свое выражение и по отношению к местным землевладельцам Верейского уезда Московской губернии Шлиппе. Громить их имения намеревались не только окрестные крестьяне, но и рабочие товарищества Воскресенской мануфактуры в селе Наро-Фоминском в числе 9 тыс. человек. Н.Л. Муравьев отмечал, что неприязнь местного населения к представителям этого рода проявлялась задолго до московских немецких погромов конца мая 1915 г. Семейство Шлиппе принадлежало к лютеранской религии и поддерживало тесные контакты с германскими подданными, насаждая в уезде немцев-колонистов. Однако, благодаря оперативному прибытию в село конно-полицейской стражи, командированной из соседних уездов Калужской губернии, погромы удалось предотвратить. Попытки устроить беспорядки были пресечены и в Сергиевском посаде, а в Серпухове движение ограничилось требованием рабочих фабрики Коншина удалить с нее служащих-немцев[579].

30 мая с помощью прибывших утром из Рязани 100 конных стражников, полицейских чинов, стянутых из других уездов губернии, а также предоставленных московскому губернатору военной властью конной части и нескольких пехотных команд погромы немцев в Московской губернии были прекращены. На фабриках и в деревнях проводились повальные обыски, с помощью которых удалось найти много награбленных за время погромов вещей, производились аресты лиц, виновных в совершении беспорядков. Однако погромные настроения еще держались. Во время погромов на Мясницкой улице в Москве сильно пострадал дом владельцев завода «Эмиль Липгарди Кº». Разгром предполагалось произвести и на самом заводе Липгард в Щурове, по соседству с Голутвинским монастырем (Коломна). Архимандрит монастыря о. Алексей в донесении Высокопреосвященному Макарию, митрополиту московскому, опубликованном в «Столичной молве», писал, что ему стало известно о прибытии из Москвы партии погромщиков, которая 1 июня по окончании работ на заводе намеревалась начать погром последнего. По просьбе владельцев завода архимандрит к 6 часам вечера отправился на завод с иконой преподобного Сергия и на дворе завода отслужил молебен, перед началом которого призывал рабочих к порядку и мирному труду, указав на весь вред и позор погромов, бывших в Москве. Он отмечал, что антинемецкие беспорядки только вызовут «ликование у врагов нашего отечества и репрессии в отношении к нашим пленным и к населению в занятых немцами наших городов». По окончании молебна все рабочие завода мирно разошлись по домам, и никаких беспорядков не происходило.

2 июня Муравьев обратился к населению с «Объявлением», в котором строго запретил «всякие сборища, а тем более сопровождающие их беспорядки», и сообщил, что в случае их возникновения они «будут немедленно прекращаться силой, а виновные будут строго наказываться». Погромы немцев в Московской губернии 28–30 мая 1915 г. в основном носили грабительский характер и благодаря своевременным действиям местных властей обошлись без человеческих жертв и без значительного разрушения фабрик и заводов. Как отмечал московский губернатор, даже подвергшееся истреблению и порче имущество «лиц немецкой национальности» ввиду решительного отпора, полученного громилами, составило «весьма незначительный процент».

Впрочем, идея немецких погромов понравилась российским политикам правого толка, которые надеялись продолжить эту практику на остальной территории Российской империи. Например, А.И. Спиридович рассказывал о знаменательном визите Николая II в Одессу 10 мая 1916 г., где также царили погромные настроения. «Государь с семьей прибыл в Одессу. На вокзале обычная торжественная встреча, которая в Одессе как-то всегда выходила более праздничной и нарядной, чем где-либо. Там градоначальствовал пресимпатичный „Ваничка“ Сосновский. А в городе блистала его красивая жена „Любочка“, державшая высоко знамя своего супруга. С вокзала царская семья проехала в собор, где ожидал весь цвет одесской интеллигенции. Проезд по широким, нарядным, разукрашенным улицам был, как всегда в Одессе, великолепен. Правая городская дума, умевший со всеми ладить градоначальник и умный жандармский генерал Заварзин общим взаимодействием достигали блестящих результатов. Энтузиазм населения, восторг детей, растянувшихся с гирляндами цветов и флажками по всему пути, веселые крики ура и над всем этим перекатывавшиеся волны «Боже, царя храни» и гул колоколов церковных – все это давало удивительную радостную картину… Вечером я обедал с несколькими, приехавшими с государем, лицами и с несколькими одесситами, крайними правыми, занимавшими в Одессе выдающиеся общественные посты. Тем обедом интересовался государь. Все было отлично. Мы обменялись мнениями. Нам сообщили много интересного. И самый обед был хорош. Но вот самый интересный из одесситов уже за сладким начал речь, похожую на тост. Говорил красиво, но говорил о том, что для укрепления правительства, режима, надо немедленно начать организацию погромов, сначала немецких, а затем еврейских. Это, по его мнению, поднимет настроение народа и очень поможет войне. Вышло нехорошо. Стали заминать, вышучивать, что и он хочет воевать и т. д. Один из нас, приехавших, стал доказывать, что такие приемы неприемлемы. Что в свое время местный кишиневский погром принес так много вреда режиму и обрушился последствиями на монарха. Беседа была испорчена. Было досадно. Расстались мы дружески, но чувствовалось, что здесь, на юге, много провинциализма, много старой „крушеванщины“ (от слова „крушить“. – Прим. автора)»[580].

Тем не менее в дни Октябрьской революции 1917 г. массовых погромов удалось избежать разве что в Москве. После печально известных майских погромов 1915 г., вылившихся в массовый пьяный дебош, весь спирт в первопрестольной сдавался на хранение в специально оборудованные и хорошо охраняемые казенные винные склады. «Изделия содержались в особых железных цистернах, запертых в здании складов, или в особых запертых кладовых». Несмотря на усилившиеся попытки хищения из складов в дни большевистского переворота, спирт удалось отстоять силами воинских команд.

Немецкие погромы в целом носили протестный характер. Со стороны населения они представляли самосуд на фоне «нерешительных» и «непоследовательных» мер правительства по разрешению «немецкого вопроса» внутри страны, подталкивали власти к принятию активных антинемецких мер. Определяющим моментом для возникновения беспорядков стало недовольство рабочих одной из московских фабрик отказом фабричной администрации уволить служащих-немцев. Разраставшееся на окраинах Москвы антинемецкое движение первоначально не носило погромного характера. Манифестирующие рабочие шли с портретами императора, несли национальные флаги. Все это давало московской администрации право рассматривать это движение как мирное и исключительно патриотическое. Алкоголь также сыграл определенную роль в радикализации антинемецких погромов. Так, если в начале они были ориентированы в основном против имущества богатых немцев-предпринимателей (с целью изгнать их из Москвы), то постепенно агрессия перешла и на определенные личности. Разгромы аптек, винных складов, где хранилось спиртное, привели к тому, что к погромам примкнули деклассированные элементы, которые занялись грабежом. В результате этого местные власти потеряли контроль над ситуацией, и им пришлось прибегнуть к насилию против русского населения.