В русской армии на театре военных действий потребление алкоголя солдатами было строжайше запрещено. Активные боевые действия Россия начала в августе 1914 г. на Северо-Западном фронте в рамках Восточно-Прусской операции: 17 августа русские войска (200 тыс. человек) перешли государственную границу и вторглись на территорию Восточной Пруссии. По сведениям штабс-капитана К.С. Попова, немцы отступали в беспорядке. «Вплоть до 29-го октября мы шли по Восточной Пруссии, останавливаясь в прекрасных усадьбах, замках или чистеньких и маленьких деревнях.

Ввиду того, что немцы бросили весь свой скарб, весь скот, всю птицу на произвол судьбы, поднялось мародерство. Пехота ничего не крала, ей было не до этого. Сегодня возьмешь, неси на себе, а завтра убьют, а потому все, что можно, пожирала, как саранча, била посуду, портреты Вильгельма, которых было массовое количество в каждом доме немца, а особенно доставалось зеркалам. Я до сих пор не могу объяснить себе страсти солдат к разрушению, обуревавшей их при виде отражения своей собственной физиономии в зеркале. Была и другая, не менее оригинальная страсть. На второй или третий день путешествия по Восточной Пруссии, строя роту, я обратил внимание на то, что почти вся рота побросала свои фуражки, они были заменены бог весть чем, тут были и фетровые шляпы, и меховые, и охотничьи, и дамские, и даже один армянин одел каску, а поверх ее башлык. Я призвал подпрапорщика Козлова и приказал немедленно посбрасывать все неформенные фуражки. Приказание было в точности исполнено; к концу перехода все были в фуражках. Откуда они были взяты, так и осталось секретом. Походные движения этого периода войны представляли невероятную деморализующую картину: каждая рота отмечала свой путь массой пуха и пера домашней птицы, которая щипалась на ходу. На штыках у солдат можно было видеть пронзенную свиную ляжку или утку. Никакие средства не помогали; даже подпрапорщики, эти блюстители законности и дисциплины, и те были бессильны, хотя каждый раз можно было наблюдать их благой порыв на несколько измененных профилях особенно упорных гренадер»[371].

Дело еще более ухудшилось, когда солдаты добрались до алкогольных напитков. «Так обстояло дело у нас в пехоте. В артиллерии уже можно было видеть целую свинью на передке орудия, граммофоны, взятые для развлечения и т. и. Использовалась, так сказать, лошадиная тяга. Все же обозы, начиная с II разрядов, дивизионные, корпусные, лазареты, те уже брали все, что можно было увезти. Не хватало своих повозок, запрягали немецкие, лошадей же немцами было оставлено вдоволь. В обозах везлись пружинный кровати, зеркальные гардеробы, трюмо и даже нередко встречались пианино. Видно было, что люди надеются вернуться с войны живыми. Противно было смотреть на эту гадость, вносившую в войска деморализацию, но, к сожалению, не было принято тогда же против любителей чужой собственности драконовых мер, и дурные, но заразительные примеры нашли себе более широкое применение в период революции, а особенно в гражданскую войну. Итак, пехота отъедалась. Гренадеры из кавказских туземцев шутили, говоря: „Бели мясо надоел“. Действительно, в то время в Восточной Пруссии было всего вдоволь и долго еще можно было видеть, как за частями войск гнались гурты крупного породистого скота, взятого у немцев во время пребывания в Восточной Пруссии. 30 октября наш 2-й баталион вошел в только что занятый город Гольдап. До нас здесь побывали части 28-й дивизии и казаки и разгромили все до одного магазина. Грустно было глядеть на этот маленький чистенький город в этот момент. Улицы были завалены выброшенными из магазинов товарами, оказавшимися не по вкусу солдатской душе. На одной улице я увидел, буквально, гору дамской обуви. Все это валялось в грязи, мокло под дождем и затаптывалось. Можно было видеть, как солдат тащил по пяти, шести кусков сукна. Куда он тащил и зачем – он и сам не знал, просто разбегались у всех глаза от возможности легко поживиться. Безобразие еще большее и даже опасное творилось на местном пивном заводе. Пивной завод был полон солдат всех частей и всех родов войск. Пиво тащили ведрами обыкновенными, ведрами брезентовыми, из которых поят лошадей, кастрюлями и вообще всякой посудой, способной елико возможно больше вместить. Часовые, стоявшие у ворот, были мертвецки пьяны от добровольных приношений выходивших. И разгул царил неописуемый. Порядок был наведен только тогда, когда пива не стало»[372].

По сведениям военного врача тайного советника В.П. Кравкова, оказавшись в сложной ситуации, русское военное командование даже решило временно выдавать солдатам вино. «10 сентября 1914 г… Стоим в том же замке-музее. Большое количество уцелевших картин наша публика собирает для отсылки в Румянцевский музей; сколько до него дойдет, а сколько – в частную собственность, лишь богу известно; последнее было бы не так отвратительно, если бы не имело меркантильной цели… 4-я армия отходит на германский фронт. 17-й корпус – в резерв. Несчастная судьба, преследующая Нежинский полк, потерпевший большую катастрофу и в текущую кампанию. В обилии получаю всякие предписания и циркуляры для зависящих распоряжений, полные трюизмов и маниловщины, вроде того, что солдаты должны перед пищей тщательно мыть руки, пить только кипяченую воду и т. п. Получена нелепая телеграмма от главнокомандующего, которую привожу в текстуальной точности: „В видах предупреждения желудочных заболеваний главнокомандующий разрешил по 1 ноября отпуск бутылки красного вина на каждого нижнего чина армии для прибавления к чаю или теплой отварной воде; интендантству приказано ускорить приобретение и отпуск вина; впредь до отпуска вина натурой таковое приобретать покупкою с представлением счетов… Главнокомандующий приказал командующему армией установить наивысшую предельную стоимость покупки вина…“. Типичное немышление в кабинете сидящих людей, не видящих действительность в глаза и в лучшем случае играющих в руку кому-то, который при означенной операции наживет большие гешефты! Действительность же неприкрашенная такова, что солдаты наши (сегодня осматривал остальные два полка 46-й дивизии) буквально голодают, получая уже в счастливые дни не более фунта хлеба, а то все время – на сухарях, да и тех-то не в полной даче; в один голос несчастные вопиют: „Дайте, вашество, только хлебушка!“. Трагическая картина. Кроме того, солдату не додают чаю и сахару, а также каши. Самое большее – если иногда дадут по одному пиленому куску сахару в день! Солдаты все оборвались; у многих нет шинелей, сапоги развалились, нет белья, кроме того, которое на теле преет. Все обовшивели, исчесались! Один ужас и ужас… 23 февраля 1915. Приказом же по фронту от 26 декабря за № 379 было объявлено об отпуске на каждого нижнего чина 1-й, 2-й и 5-й армий по бутылки красного вина для прибавления в чай или кипяченую теплую воду. Гладко же все у нас пишется на бумаге! За все время операции нашей армии с 1 февраля по сию пору считается, что приблизительные у нас потери до 60 тыс. (около 25 тыс. раненых, 6 тыс. убитых, остальные – пленные и без вести пропавшие), у немцев же убито до 70 тыс.»[373].

В августе 1914 г. российский телеграф принес жуткое известие, которое по существу своему напоминало нашествие диких гуннов на Европу. Известие короткое, но оно было трагично в своей простоте: «Город Лувен в Бельгии подожжен со всех сторон и от бывшего центра культурнейшей страны с XV столетия ныне осталось лишь одно пепелище»[374]. От исторических кабачков Лувена германский вандализм не оставил и следа. История Лувена относится к IX в., а в XIV это был самый значительный и крупный город Бельгии. В это время он принадлежал герцогам Брабантским. Один из них, возвращаясь из набега на неприятеля, почувствовал сильную жажду и голод и остановился на ночлег в доме зажиточного рабочего. Последний воспользовался посещением герцога и испросил у него разрешение открыть в своем доме гостиницу под заманчивой вывеской «Пристанище герцога». Феодальный правитель милостиво удовлетворил ходатайство рабочего, но под непременным условием, чтобы половина чистой прибыли ежегодно поступала в феодальную казну. Так была официально, по имеющимся данным, открыта первая гостиница в Лувене, которая просуществовала до нашествия германцев, меняясь, правда, в своих названиях и постоянно увеличиваясь в своем размере.

С первого же дня существования «Пристанища герцога» при гостинице функционировал кабачок, который также постепенно развивался, пока, наконец, к середине XIX столетия не превратился в первоклассный отель-ресторан, сделавшийся впоследствии любимейшим пристанищем иностранных туристов. Второй исторический кабачок Лувена – «Оленьи рога» был открыт, по всей вероятности, несколько позже. Впервые в истории Лувена он встречается в начале XVIII столетия, но уже как вполне организованное предприятие. В это время в нем зачастую останавливались австрийские наместники, возвращаясь с охоты. В тех случаях, когда охота бывала особенно удачной, в кабачке «Оленьи рога» шел до утра пир горой. По всем данным, и название «Оленьи рога» было присвоено кабачку по чисто охотничьим соображениям. Затем история этого учреждения снова теряется, и оно появляется на горизонте лишь в начале XIX столетия, когда его посетил Наполеон перед битвой под Ватерлоо.

В мемуарах одного французского офицера того времени рассказывается, что Наполеон был пленен красотой дочери владельца «Оленьих рогов», которая сама прислуживала высокому посетителю. Если бы не грядущее сражение под Ватерлоо, чем тогда уже были заняты мысли великого завоевателя, в судьбе «Оленьих рогов» наступила бы, безусловно, какая-нибудь перемена. Но тогда Наполеон удовлетворился лишь поцелуем кабатчицы, обещая вернуться после победы. Судьба решила иначе. Наполеон потерпел поражение, и возможная фаворитка императора продолжала услуживать своим гостям. К началу нынешнего столетия «Оленьи рога» все еще существовали, но уже в виде грандиозного перворазрядного ресторана. Такова история двух лувенских кабачков, которые погибли бесследно от германской «культуры»[375].

По мнению адмирала А.Д. Бубнова, пьянство офицеров и даже генералов иногда приводило к утечке сверхсекретной информации стратегического значения. В качестве примера он приводит события, которые произошли в самом начале Первой мировой войны. Так, немцам пришлось перебросить войска с Западного фронта (300 тыс. человек), что позволило французам выиграть битву на Марне. В Восточной Пруссии действовали две русские армии: 1-я – генерала П.К. Ренненкампфа и 2-я – генерала А.В. Самсонова. Немцы смогли разгромить армию генерала Самсонова под Танненбергом, где в сражении с обеих сторон участвовало 300 тыс. человек. Всего же в Восточно-Прусской операции русская армия потеряла 200 тыс. человек (100 тыс. убитыми и ранеными, 100 тыс. пленными), немцы – 120 тыс. человек (30 тыс. убитыми и ранеными, 90 тыс. пленными). Генерал А.В. Самсонов застрелился, П.К. Ренненкампф был казнен большевиками во время Гражданской войны.

А.Д. Бубнова отправили в командировку на этот театр военных действий: «Дело заключалось в том, что верховное командование справедливо опасалось, как бы немцы, пользуясь своим господством на Балтийском море, на побережье коего правый фланг 1-й армии опирался, не сделали попытку нападения на этот фланг со стороны моря и этим бы лишили армию свободы маневрирования, когда эта свобода, после начала наступления Самсоновской армии, была генералу Ренненкампфу особенно нужна для согласования с ней своих действий… Между тем сведения, поступавшие о положении дел на правом фланге 1-й армии из штаба Северо-Западного фронта или, вернее говоря, отсутствие этих сведений, заставляли предполагать, что ни главнокомандующий фронтом, ни командующий 1 – й армией не отдают себе ясного отчета об опасности этого положения. Выехав из Ставки на автомобиле прямо в Восточную Пруссию, я принужден был оставить его в Ковно, так как загромождение шоссейных дорог не позволяло быстрой езды, и отправился далее с этапным поездом в Инстербург, где находился генерал Ренненкампф. Приехав туда, я отправился с вокзала в гостиницу, где расположился генерал Ренненкампф со своей свитой. Там я застал такую картину: на застекленной веранде, сообщающейся широкими дверями с ресторанным залом, сидело за длинным обеденным столом человек 20 офицеров, а во главе стола сидел у самых дверей, ведущих в ресторанный зал, сам генерал Ренненкампф. Посадив меня рядом с собой и поверхностно расспросив о цели моего приезда, генерал Ренненкампф громогласно продолжал с сидевшими за столом разговоры на разные оперативные темы. Осмотревшись, я был, прежде всего, удивлен тем, что почти все, сидевшие за столом, были совсем молодые офицеры, по-видимому, адъютанты и ординарцы командующего армией; штаб-офицеров Генерального штаба было среди них всего два. К столу во время обеда часто подходил хозяйничавший у стойки ресторана буфетчик, с которым сидевшие за столом говорили по-немецки, заказывая ему кушания и пиво. Этот буфетчик был немец, едва ли, судя по его интеллигентному лицу и выправке, не переодетый немецкий офицер. Его по непростительному недомыслию оставили на своей должности квартирьеры штаба при отводе гостиницы под помещение для командующего армией. Стоя за своей стойкой в ресторанном зале, он, конечно, хорошо слышал легкомысленно ведшиеся за столом командующего армией разговоры на оперативные темы и, как впоследствии обнаружилось, сообщал ночью их содержание в Кёнигсберг по телефону, спрятанному под стойкой буфета»[376].

Дальше события развивались еще более интересно: «По окончании обеда командующий армией направил меня в оперативное отделение своего штаба, тут же в гостинице. Там я застал двух офицеров Генерального штаба и из разговора с ними уяснил себе причину удививших меня ненормальных явлений в жизни штаба. Оказалось, что начальник штаба „рассорился“ с командующим армией и остался в Сталупенене вместе с некоторыми старшими чинами штаба, а в Инстербурге при генерале Ренненкампфе остались два пользовавшихся его особенными симпатиями офицера Генерального штаба и целый полк „примазавшихся“ к нему адъютантов, ординарцев и „маменькиных сынков“ из влиятельных придворных кругов, которые и делали ему в этих кругах карьеру; этим отчасти объясняется то, что Ренненкампф не был немедленно сменен после разгрома его армии, в чем его вина была несомненна. Полученные мною в оперативном отделении неопределенные сведения о положении на правом фланге армии меня не удовлетворили, и я решил на другой день утром вновь доложить об этом генералу Ренненкампфу, а затем выехать к правому флангу на берег Кудиш-Гафе… Так как уже наступил вечер, я отправился в отведенную мне в верхнем этаже гостиницы комнату и, уставши с дороги, проспал в ней до позднего утра. Когда я проснулся, меня прежде всего поразила полнейшая тишина в гостинице. Быстро одевшись, я спустился вниз и, проходя по коридорам, заметил группы немцев, служащих гостиницы, провожавших меня злобными, дерзкими взглядами; но никого из чинов штаба я не видел. Придя на веранду, где мы накануне обедали, я застал там растерянного адъютанта командующего армией, который что-то искал. От него я узнал, что ночью были неожиданно получены сведения о разгроме армии генерала Самсонова и одновременно с этим донесение об обходе немцами левого фланга 1-й армии, вследствие чего генерал Ренненкампф на рассвете выехал со своей „свитой“ из Инстербурга назад в Вержболово. Адъютант же этот остался для ликвидации каких-то дел, и он-то обнаружил тайную телефонную связь гостиницы с Кенингсбергом, но было уже поздно – буфетчик сбежал»[377].

Ротмистр армейской кавалерии В.С. Литтауэр вспоминал о введении «сухого закона» в армии и о том, как военные с ним боролись: «С введением в начале войны запрета на продажу спиртных напитков с каждым днем все труднее и труднее было купить водку. Но через полкового врача или ветеринара мы всегда могли выписать рецепт на получение чистого спирта для медицинских целей. Из спирта мы научились делать отличную водку. Разбавляли спирт водой и добавляли пару капель глицерина на литр. Для аромата добавляли лимонные корочки. Соотношение спирта и воды зависело от личного вкуса каждого, но чем дольше шла война, тем крепче становилась самодельная водка. На фронте не было запрета на вино, но в некоторых городах даже продажа вина была ограничена или запрещена»[378].

В.С. Литтауэр описал интересный случай, который произошел в 1914 г. также в Восточной Пруссии. «После ранения Гротена Рот как старший полковник автоматически стал командиром полка. Первым делом Рот приказал вызвать Петрякевича, поскольку был уверен, что Петрякевич выпьет с ним водки. Роту было необходимо взбодриться, прежде чем приступать к обязанностям командира полка. Он командовал полком порядка трех месяцев, пока не прибыл новый командир полка. В первый месяц его командования нам пришлось особенно туго. Мы почти ежедневно участвовали в сражениях, а в промежутках между боями перемещались с одного участка фронта на другой. Солдаты так измотались, что засыпали прямо на огневом рубеже. Временами было трудно отличить убитого от заснувшего. Тем не менее даже в это время происходили забавные случаи. Как-то полк сражался рядом с чьим-то поместьем. Линия огня проходила по саду и парку. Утром на веранде накрыли стол для офицеров двух резервных полков. Из подвалов достали отличное домашнее вино, и Рот, сидя во главе стола, развлекал офицеров историями. Под разрывы шрапнели было выпито немало вина и рассказано много историй. К тому моменту, когда немцы, перейдя в наступление, стали окружать нас, Рот был изрядно пьян. Стали поступать неприятные сообщения, и Снежков, к которому поступали донесения, сильно встревожился. Наконец он подошел к Роту и прочел неприятное донесение от разведчика. По всей видимости, требовалось спешно покидать усадьбу. Рот посмотрел на Снежкова, мило улыбнулся и сказал: „Николай, прочтите еще раз. У вас такой мелодичный голос“»[379].

Полковник Д.Л. Казанцев вспоминал, что спаиванием русских военных в Финляндии занимались немецкие агенты. «Как на особый вид работы германских агентов, укажем на устройство особых притонов для спаивания нижних чинов. Спиртные напитки продавались за гроши. Попутно в этих притонах шла игра в карты, исключительно в азартную игру „двадцать одно“. Дня не проходило, чтобы нескольких человек не привозили в Гельсингфорсский военный госпиталь отравившимися или, вернее, отравленными. Дознание точно установило, что накачивание ядом русских воинов было делом рук германских агентов, которым на руку было побольше уничтожить опытных матросов, да и трудно было допустить, чтобы в то время, когда все любящие Родину несли свою жизнь на алтарь родной земли и святого дела, у местных русских трактирщиков поднялась бы рука отравлять своих земляков метиловым спиртом и слышать, как те погибали в страшных мучениях, поселяя вокруг чувство ужаса и отвращения… Сине-багрово-черное лицо, выпученные глаза, открытый рот – таков был вид этих мертвецов, а скольких ослепил этот метиловый спирт… Летом 1915 г. на линейном корабле „Петропавловск“ было отравлено сразу 15 старых матросов метиловым спиртом. Борьба с притонами была очень трудна: одни притоны закрывали сегодня, а завтра на их месте вырастали новые, часто даже по фальшивым разрешениям местных властей, так как в Финляндии любой штемпель или печать могли быть изготовлены кем угодно, и заказ принимался от кого угодно. Обязательное постановление по этому поводу последовало лишь 25 марта 1916 г. Кроме того, притоносодержатели иногда меняли свою фамилию, что в Финляндии может сделать всякий, объявив об этом в газетах. Воспрещение этого последовало только во время войны в начале 1916 г. Осенью 1915 г. появилось, наконец, обязательное постановление генерал-губернатора о некоторых мерах для пресечения пьянства. Тайное винокурение вообще строго каралось в крае, а постановлением генерал-губернатора от 14 ноября 1914 г. ответственность усиливалась еще и административным взысканием. Впрочем, в тайном винокурении и не было надобности, так как в Финляндии в течение всей войны существовала продажа алкоголя, и таковой особенно легко было получить кому угодно в количестве не менее 50 литров сразу. Вино было очень дешево и даже привозилось из Германии. Удивляться этому, однако, было нечего, так как никаких ограничений помимо предметов, составлявших чисто военную контрабанду, не существовало до конца войны, и много русских купцов сильно нажились на заведомой продаже товаров немцам (масло, яйца и пр.) через приказчиков в Швеции. Даже разговоры на немецком языке в Финляндии были воспрещены только летом 1915 г.»[380].

Вице-адмирал Д.В. Ненюков вспоминал комический эпизод, случившийся на Северо-Западном фронте в 1915 г.: «В середине марта набег на Мемель состоялся, и он был занят почти без выстрела, так как немецкие ландштурмисты отступили без боя, но через двое суток явились снова, подкрепленные уже полевыми частями. Значительная часть наших ополченцев разошлась по городу и, щедро угощаемая обывателями, напилась пьяной и не вернулась в строй при поспешном отступлении, почему генерал Потапов привел назад не более половины своего состава, потеряв всего двоих убитых и раненых. После этого в немецких газетах появилась довольно конфузное для нас описание этого дела»[381].

Российские же периодические издания писали о повальном пьянстве в немецкой армии: «По словам лиц, которым удалось убежать из Либавы после занятия ее немцами, последние едва только заняли город, как первым делом распорядились об открытии всех ресторанов, владельцы которых, ввиду нашествия тевтонов, поспешили прекратить торговлю. Началось поголовное пьянство, продолжавшееся несколько дней подряд, причем в этом занятии приняли соревнование все – от высшего офицера до последнего обозного. В виду того, что немцы ни за что в ресторанах не платят, владельцам последних грозит полное разорение»[382].

Вместе с тем подробно рассказывалось о трактирном промысле в отвоеванных у Австро-Венгрии местностях: «Ресторанная жизнь в Львове понемногу начинает приходить в нормальное положение мирного времени, еще недавно испытавшая сокращение торговля в ресторанах и кафе теперь опять разрешена до половины двенадцатого. Дела этих предприятий начинают прямо процветать»[383]. А также: «В центре занятого нашими доблестными войсками Львова, жизнь которого начинает входить в обычную колею, на днях последовало открытие ресторана В.М. Шуина, в доме № 7 на Бернардинской площади. Новый ресторан В.М. Шуина вполне фешенебельное учреждение, рассчитанное на прилив изысканной публики. Несмотря на это, цены в ресторане вполне умеренные. Так, завтраки не превышают 75 коп.; обеды – из двух блюд – 75 коп., из трех – 1 руб., из четырех -1 руб. 25 коп. и т. д. Меню разнообразное и питательное; кухней заведуют лучшие повара, среди которых имеются лица, специально приглашенные из Москвы. В скором времени В.М. Шуин открывает роскошный летний ресторан при имеющемся в его распоряжении обширном саду. Следует заметить, что В.М. Шуин является не только ресторатором, но и содержателем наиболее знаменитых львовских кондитерских и пекарен, помещающихся в доме № 16 по Академической улице и в доме № 34 по улице Батория. Это обстоятельство позволяет господину Шуину питать свой ресторан в неограниченном количестве прекрасными тортами, пирожными, воздушными бабами и тому подобными произведениями кондитерского производства, что далеко не всякому ресторатору возможно и доступно»[384].

Граф Н.А. Бобринский также побывал в отвоеванном у австрийцев Львове: «Весной 1915 г. я был произведен в офицеры – в прапорщики, но продолжал носить солдатскую форму, сменив лишь погоны, так как полк все время находился на линии фронта, где его перебрасывали с места на место и, наконец, поставили в Карпатах, на прикрытие артиллерии. Наступило относительное затишье, и я получил командировку во Львов на предмет обмундирования, но едва успел вернуться назад, в Изюмский полк, как мне сообщили, что пришел приказ об откомандировании части офицеров в пехоту. К этому времени в пехоте уже чувствовался острый недостаток офицеров, в кавалерии же их был избыток. Офицеры полка тянули жребий, и мне, к большой моей досаде, досталось откомандирование… Мне тут же вручили командировку обратно, во Львов, где я должен был явиться в распоряжение „генерала для поручения“. Львов к этому времени уже успел сильно обрусеть. Несмотря на многочисленные „цукарни“ (кондитерские или кафе), „друкарни“ (книжные лавки) и вывески на польском языке, всюду слышалась русская речь и не только от наполнивших город наших военных, чиновников и сестер милосердия. В помещение лучшего ресторана Львова переехал тогда даже лучший московский ресторан „Прага“. Я сразу же отправился к своему дяде, состоявшему кем-то вроде адъютанта при львовском генерал-губернаторе (тоже нашем дальнем родственнике), рассказал ему свое дело и попросил помочь. Дядя Димар внимательно выслушал, сказал подождать и пошел за разъяснениями в канцелярию. Вернувшись, он объяснил мне, что неохота кавалеристов идти в пехоту была заранее учтена, и поэтому существует указание, не допускающее никаких исключений. „Но, – добавил дядя, – сейчас во Львове набирают офицеров в Туземную дивизию, где сильно пострадал офицерский состав. Дивизией командует брат государя, а ему закон не писан. Если ходатайство о твоем откомандировании пойдет за его подписью, то, конечно, отказа не будет. Тебе следует незамедлительно отыскать офицеров Туземной дивизии и уговориться с ними“. Я сейчас же отправился в лучший ресторан Львова, где, как говорили, бывают интересующие меня офицеры. И мне сразу же бросился в глаза стопроцентный черкес в черной черкеске со штаб-офицерскими погонами, белым бешметом, с газырями на груди и кинжалом на поясе. Представившись, я кратко отрапортовал ему мое дело. Он, любезно привстав, внимательно меня выслушал, а потом произнес с сильнейшим акцентом: „Я по-русски не понимай“. Акцент, к моему удивлению, был отнюдь не кавказским, а чистейшим западноевропейским. Выяснилось что это – англичанин по фамилии Коквуд и что через час сюда придет ротмистр Татарского полка Туземной дивизии Альбрехт, который, действительно, приехал вербовать офицеров. Вернувшись в назначенный час я увидел сидевшего за столиком толстого кавказца с совершенно круглой головой и подстриженными усами. Он пил коньяк и после каждой рюмки свистел (у него была одышка). Это и был ротмистр Альбрехт по прозвищу Шар, как я узнал позднее. Я снова отрапортовал свое положение и ходатайство. „Сегодня ехать можете?“. „Так точно!“. „Вечером тогда-то отходит поезд, вы найдете меня на вокзале“. „Слушаюсь“»[385].

Октябрист Э.П. Беннигсен впоследствии вспоминал, что его поражало на отвоеванных у австрийцев территориях то, что алкоголь там находился в свободной продаже. «Вскоре после нашего разговора штаб корпуса уехал в Станиславов, а мы отправились знакомиться с Галичем и выяснять возможность размещения в нем каких-либо учреждений. Уже под вечер только удалось нам выехать в Станиславов. Первое время дорога шла открытым полем, где снега было мало, но за Иезуполем шоссе идет только в закрытых местах и автомобили попали в сугробы, в которых мы изрядно намучились, потеряв одно время надежду выбраться за день до Станиславова. Однако как-то понемногу стало полегче, и часов около 9 вечера мы попали в чудную гостиницу „Унион“, правда, недостаточно протопленную, но со сносным рестораном и даже с вином. Нас это очень поразило после воздержания Варшавского района. Как нам говорили, вино продавалось здесь все время, и никаких эксцессов раньше не было; вскоре, однако, положение изменилось: начали прибывать полки 18-го корпуса, состав которых уже полгода почти не видал спиртных напитков, на которые они теперь и набросились. Начались пьяные скандалы, и уже через несколько дней командир 18-го корпуса, принявший как старший, командование в районе, совершенно запретил всякую торговлю спиртными напитками»[386].

В апреле 1915 г. начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Н.Н. Якушкевич опубликовал осведомление насчет обращений к Верховному главнокомандующему и к нему – начальнику штаба – частных лиц и различных учреждений с разными, не имеющими отношения к театру войны, ходатайствами, а в том числе по поводу запрещения продажи алкогольных напитков, в том смысле, что «все подобные вопросы, как не входящие в круг законом предоставленной Верховному главнокомандующему и его штабу власти, не могут быть им удовлетворены, а зависят от подлежащих главных начальников ведомств»[387].

В «Записках солдата» Д.П. Оськин отметил «Одеколон № 3», выпущенный в продажу аптекарской фирмой «Феррейн» после запрета водки. По сути, это был разведенный примерно до 50 градусов спирт, сдобренный лимонной эссенцией. По свидетельству мемуариста, «Номер третий» на вкус напоминал водку, настоянную на лимонных корках. Торговали этим одеколоном в аптеках в расфасовке по 200 и 400 граммов, по полтора рубля за маленький флакон. Во второй части мемуаров, в «Записках прапорщика», Д.П. Оськин упоминал, что на фронте среди офицеров в отсутствие коньяка или вина в ход прекрасно шел одеколон: «Офицеры все дни проводят в кутежах, игре в карты. Снаряжают своих денщиков далеко в тыл за самогонкой, а то скупают в аптеках тройной одеколон, который сходит за водку»[388].

В «Записках прапорщика» Д.П. Оськин приводит спор с другим офицером, который касался в том числе и одеколона: «"У нас нет умных людей. Одни дураки. И нет честных офицеров. Одни трусы!“. „Трусы? – возмутился Вишневский. – Я считаю это оскорблением всему офицерскому корпусу!“. „Считайте как вам угодно“. „Вы, прапорщик…“. „Поручик, господин капитан“. „Вы, поручик, – иронически сказал Вишневский, – потрудитесь взять свои слова обратно или же дать мне удовлетворение“. „Удовлетворение! – рассмеялся я. – Вы понимаете, о чем вы говорите? Мне достаточно вызвать своего денщика и двух обозных солдат, чтобы они вас излупили как Сидорову козу“. „Я требую удовлетворения!“. „Хорошо. Ларкин, у меня есть в чемодане флакон одеколона, принесите капитану Вишневскому“. „Вы шутите!“ – стукнул Вишневский кулаком по столу. „Нет, не шучу. Я полагаю, что удовлетворение должно именно в этом и заключаться, чтобы дать вам выпить флакон одеколону. Через полчаса вы будете с пьяными слезами говорить то, что вы, как честный человек, думаете“. „Плебей, мужик, не понимающий офицерской чести и долга!“. „Но зато я прекрасно понимаю настроение и желание неплебейских офицеров и думаю, что флакон одеколона – предел мечтаний неплебейского офицера в тот момент, когда негде достать более крепких напитков“. „Я с вами не знаком и руки вам больше подавать не стану!“. „Не буду этим огорчен“. „А ну, черт с вами! С плебеями у меня плебейские отношения. Одеколон же ваш – выпью“. „Я в этом ни минуты не сомневался“»[389].

Правда, иногда одеколон удавалось заменить спиртом: «Наш спор и ругань были прерваны появлением незнакомого офицера в форме автомобильных войск. „Прошу извинения, – заявил вошедший, красивый, высокого роста мужчина лет тридцати пяти, одетый в изящные ботинки, поверх которых блестели лаковые гетры. На его погонах красовались три звездочки. „Позвольте представиться: поручик третьего автомобильного дивизиона Марценович“. Мы привстали. „Разрешите передохнуть у вас?“ „Пожалуйста, пожалуйста, – рассыпался в любезностях Вишневский. „А где ваш одеколон?“ – сердито обратился он ко мне. „Сейчас денщик подаст“. „Вы одеколон пьете, господа? У меня с собой две фляжки спирта“. „Тогда вы совсем желанный гость. Садитесь, будьте хозяином“. „Я, господа, уже двое суток не спал. Если позволите, выпью с вами чая, может, немного спирта и сосну“. „Располагайтесь, как у себя дома“. Ларкин притащил флакон одеколона и три стакана. „Убери, Ларкин, одеколон, капитан Вишневский пьет только спирт“, – смеясь, сказал я, но Вишневский промолчал. „Неужели, господа, вы действительно одеколон пьете? – обратился ко мне автомобилист. „Сам не пью. Угощаю капитана за отсутствием более приличных для него напитков“. „Плюньте, у меня достаточно спирта!“. Вишневский уже разлил по стаканам из фляжки гостя, выпил и довольно крякнул»[390].

Алкоголь превратился во что-то наподобие «валюты», без которой не решалось ни одно дело. Прапорщик Д.П. Оськин описал одну историю: военным потребовался вагон и они обратились к начальнику станции: «"Голубчики, все разбито, требует ремонта. Мастерские не работают, к тому же сейчас рождественские праздники“. „А если мы сами организуем ремонт вагона, то вы нам позволите воспользоваться?“. „Пожалуйста“. „Может быть, вы дадите нам записочку, к кому можно обратиться с вашим разрешением“. „Сделайте одолжение“. Начальник станции набросал записку к какому-то мастеру. Узнав, где его найти, мы отправились по путям в небольшие мастерские. Мастерские пусты. Старшего слесаря нам удалось разыскать в небольшой будочке шагах в двухстах от мастерских. Он сидел в компании двух рабочих, они выпивали. Услышав нашу просьбу о ремонте вагона, мастер воодушевился: „Сколько платите?“. „А сколько хотите?“. „Три бутылки коньяка, и через три часа вагон будет готов“. „Отлично. А где можно найти коньяк?“. „Это, голубчики, вы уж сами ищите. Если бы я знал, то и без вас бы выпил“. „Делайте, мы принесем“. „Как принесете, так и делать начну“. Пошли обратно в город. „Знаешь что, – сказал я Святенко, – по-моему, коньяк можно достать у Вулкамича. У него в гостинице наверняка запасы имеются“. Приходим к Вулкамичу: „Для того чтобы вагон был прицеплен, его надо смазать, а смазка требует не менее пяти бутылок коньяка. Не можете ли вы нам одолжить?“. „Дешево вам обходится выезд. А не думаете, что кроме кишиневской станции вам придется смазывать и на других?“. „Возможно“, – согласились мы. „Вы были приличными постояльцами и становитесь еще более приличными, поскольку покидаете мою гостиницу. Я вам с удовольствием дам, понятно за плату, пять бутылок коньяка и на всякий случай четверть спирта“. „Очень вам благодарны“… С тремя бутылками коньяка мы снова отправились на вокзал. Мастер и бывшие с ним двое рабочих немедленно взяли инструменты и отправились вместе с нами разыскивать подходящий вагон. Через четыре часа вагон был готов. Осталось найти технического надсмотрщика, который засвидетельствовал бы пригодность его для движения. Пришлось и ему дать немного спирта»[391].

Вот воспоминания Г.Н. Чемоданова (правда из периода Русско-японской войны 1904–1905 гг.) о влияния алкоголя на офицерский состав: «Командир полка Сычевский, впервые, может быть, наблюдая, так близко бой, не мог спокойно оставаться на месте… Имея в руках целый, не растрепанный хороший полк, ему так хотелось проверить и доказать правоту своих мнений, высказывавшихся им в горячих спорах в бытность его при штабах… Для Сычевского достаточно было этого толчка, это так совпадало с его желанием… Но рядом было „непосредственное начальство“, командир бригады генерал Путилов, – надо было иметь его санкцию. Быстро, нервно написана записка Путилову с изложением положения и с просьбой разрешить атаку… Посланный ординарец через час привез лаконический ответ: „Атаку не разрешаю“… „Где генерал?“ – раздраженно спросил ординарца Сычевский, видимо, желая сейчас же ехать для личных объяснений. „Они отсюда версты за четыре в тылу, за маленькой сопочкой расположились“. „Что он там делает?“ – тем же тоном спросил Сычевский. „Ничего не делают, ваше высокоблагородие, – доложил ординарец. – Отдыхать собираются, а сейчас выпивают“, – улыбнулся он в усы. Сычевского передернуло. Через полчаса, подстрекаемый тем же Коченгиным, он послал Путилову записку: „В 11 часов ночи полк атакует западную сопку. Жду ваших указаний“, и одновременно обратился к командиру 2-го полка бригады с просьбой о поддержке атаки. Ответ от Путилова привел всех в недоумение. Очевидно, пьяный генерал на записке Сычевского написал совершенно бессмысленную фразу: „Направление на Луну“»[392].

А вот другой пример того же автора, но уже из периода Первой мировой войны: кто-то из офицеров в пьяной компании дерзко отозвался о Николае II: «"Не позволю в своем присутствии говорить так о помазаннике божьем“, – ударив по столу кулаком, вскочил пьяный Алексеев, вызывающе оглядывая присутствовавших. Дело происходило в клубе-блиндаже, куда тоска и одиночество меня затащили. До пьяного слуха этого заурядного, недалекого человека дошла чья-то непочтительная фраза о царе. Из его рук выпали карты, полетела и разбилась со звоном стоявшая под рукой бутылка. Опять все взгляды присутствовавших как на старшего обратились на меня. Видимо, приходилось нарываться на пьяную дерзость. Выручил Хмыров. „Сядь, Петя, не горячись, карт не бросай и бутылок не бей“, – успокоительно-серьезно обратился он к Алексееву. – Помазанник божий, это, брат, всем известно, что туз козырный, его крыть нечем, понимаешь; с тобой, брат, никто и не спорит, нечем, так нечем“. „Козырный, говоришь?“ – как бы с недоверием, пьяным заплетающимся языком переспросил Алексеев. „Крыть нечем? Вот спасибо, люблю, поддержал товарища“, – и он полез к Хмырову целоваться, опрокидывая скамейки и толкая окружающих»[393].

В.С. Литтауэр вспоминал о времени на отдыхе: «Находясь в резерве, многие напивались исключительно от безделья. Однажды, к примеру, стоя на мосту, я стал свидетелем такой сцены. По течению одна за другой плыли две лодки, в каждой по несколько солдат. В первой лодке, кроме солдат, были офицер, крестьянская девушка и много бутылок. Солдаты с чувством, „со слезой“, пели песню о Стеньке Разине. „Из-за острова на стрежень, на простор речной волны“. Пьяный офицер вообразил себя Стенькой Разиным. Когда певцы дошли до слов „мощным взмахом поднимает он красавицу княжну и за борт ее бросает в набежавшую волну“, офицер встал и выбросил за борт крестьянку. Солдаты из второй лодки вытащили из реки девушку, которую тут же переправили в лодку к офицеру. Пьянка продолжилась. Солдаты пели одну и ту же песню снова и снова. Понятно, что девушку взяли для исполнения роли персидской княжны. К тому моменту, когда я появился на мосту, никто уже не смеялся, когда девушку бросали в воду; вероятно, она уже не раз побывала за бортом»[394].

Летом 1915 г. германское командование надеялось организовать в русской Польше гигантские Канны, окружив основные силы Северо-Западного фронта между Вислой и Западным Бугом. Основной удар наносился немецкими войсками против Северо-Западного фронта. Расчет Ставки на то, что наступательная сила противника будет слабеть одновременно с ростом готовых к бою русских резервов, не оправдался. Резервов катастрофически не хватало, и любой германский прорыв ставил фронт в угрожающее положение. Это приводило к ситуации, в которой отступление одного корпуса автоматически вызывало такую же реакцию у соседей. В первой половине мая 1915 г. южнее Варшавы была проведена газобаллонная атака, жертвами которой стали 9 тыс. русских солдат. На момент начала операции на главном участке прорыва немцы сумели сосредоточить в два раза больше пехоты, в 2,5 – пулеметов, в 4,5 – легкой артиллерии; 160 тяжелых орудий приходилось против четырех русских, кроме того, у немцев было 96 минометов.

Весь май и июнь 1915 г. войска Юго-Западного фронта, огрызаясь, медленно откатывались к государственной границе и дальше. К концу июня линия фронта отодвинулась на 200 и даже больше километров к Ивангороду, Люблину, Холму, Бродам. Были потеряны с большим трудом завоеванные в 1914–1915 гг. Галиция и Карпаты, а также города Радом, Львов и Перемышль. Большие потери понес и русский офицерский корпус: к исходу 1915 г. было выбито свыше 60 % всего офицерского корпуса, в основном кадровых офицеров и офицеров запаса. Июль – август стали месяцами постоянного непрекращающегося отступления, Великого отступления русских войск на всем восточно-европейском театре военных действий. В начале августа почти одновременно были потеряны крепости Новогеоргиевск и Ковно, Гродно, а также знаменитый Осовец, была оставлена тогда небоеспособная и заброшенная крепость Брест-Литовска. Царство Польское было завоевано врагом, русские потеряли Западную Белоруссию и всю Литву. К сентябрю русские войска откатились на отдельных участках на расстояние до 400 км. Линия фронта подошла вплотную к Риге, Молодечно, Барановичам, Пинску, Ровно. Единственный участок, где австро-венгры не сумели добиться существенного успеха, была Буковина, граничащая с Румынией.

Военный цензор в Ставке Верховного главнокомандующего, штабс-капитан М.К. Лемке написал о некоторых подробностях отступления русской армии из Варшавы: «Кстати, о варшавской эпопее. Приведу выдержку из письма санитара резерва санитаров Красного Креста С. Лебедева от 9 июля: 4 октября 1915 г. „В окрестностях Варшавы жгут деревни, фабрики, взрывают мосты. У нас в резерве все казенные вещи погружены в поезд, ждем только приказа отправляться. И между тем в такое тревожное время наши офицеры, и в особенности заведующие, проводят почти все время в ресторанах, и все с дамами. Днем процветает пьянство, езда на автомобилях, а ночью офицеры проводят время с сестрами. Водки и вина достают сколько угодно. Спирт они получают бочками. Бочонок разобьют и говорят, что в дороге пропало. Упомяну и о передовых отрядах. Нет такого отряда Красного Креста, где бы не было веселого дома, на который тратят наши трудовые гроши, пожертвованные на Красный Крест»[395].

Военный врач В.П. Кравков вспоминал о том, что массовое отступление сопровождалось не менее массовым пьянством. «18 августа 1915 г… Прибывшие из Вильно передают, что там творятся невообразимые безобразия. Из Гродно, из Ковно туда понаехала еще масса человеческого мусора – идет вовсю „пир во время чумы“. Та же Маньчжурия, но без водки (вернее – с меньшим количеством водки!). Картина полной во всем дезорганизации, не видно и не чувствуется руководящей могучей руки; стоим несколько дней в Вилейке; неизвестно, кто здесь начальник, солдаты распускаются, полный разброд, буквальный хаос, кто в лес – кто по дрова. Никакого наблюдения за порядком в городе, никто не заглянет, не понаведается в местообиталища подозрительных лиц, чтобы убедиться, нет ли подземных каких-либо кабелей, беспроволочных телеграфов… В нескольких верстах отсюда живут, например, преспокойно какие-то немцы-помещики… 21 августа 1915 г… Сообщение между Гродно и Вильно прервано, так как немцы уже в Оранах. Как идут дела нашей армии, не знаю, не будучи сам у первоисточника; брехне же всякой не верю; но из более или менее достоверных источников сообщали мне, что в Молодечно на днях выливали из винных складов спирт, и был большой скандал; сегодня же оттуда проследовал через Вилейку поезд с каким-то учреждением – нижние чины были безобразно пьяны… 28 августа 1915 г… Только что приехавший из Вильно писарь до сих пор не может еще прийти в себя от пережитых впечатлений тех безобразий, которые там теперь творятся: сплошной публичный дом! Масса „живого товара“ задержалась там, да еще больше понаехало из Варшавы, Гродно, Ковно… Маньчжурия без водки!.. 31 августа 1915 г… Немцы шибко прут на Свенцяны и Поброды и скоро, думается мне, отрежут нашей армии движение не только к Двинску но и на Полоцк. Остается дорога лишь на Минск. Когда же мы, наконец, „перегруппируемся“, „выровняем фронт“ и ударим вперед? Мне кажется – никогда. Немцы умеют, что надо им брать, а взявши – не отдавать; вышиби-ка их теперь и потом из тех мест, где они укрепились! Те же самые наши крепости, наши беспредельные болотные пространства – разве они не послужат для противника отличной защитой от нас же впоследствии? Действия наших военачальников кажутся мне совместными действиями лебедя, рака и щуки… Нет для армии „кучеров“ хороших; „made in Germany“ мы противопоставляем лишь одну видимость. Нас по частям разобьют немцы. Да и союзники-то наши на Западном фронте лишь сотрясают воздух пальбой, и дальше ни с места. Не сегодня-завтра немцы займут Ригу, Двинск, Вильно, а военные обозреватели все будут успокаивать нас, простаков, репликами, что „мы отходим не под влиянием неудач, а вследствие невыгодной стратегической обстановки“. Из винных складов выливаются огромные количества спирта, что сопровождается еще более огромными безобразиями: напиваются самые акцизники, жители – нужные работники, бабы, даже дети, а также солдатики»[396].

Командование между тем вело «красивую жизнь». «75 сентября 1915 г. Злой ветер бушует, плачет дождем природа… Контролер 4-й армии передает, что в Варшаве – благорастворение воздухов: сахар по 8 коп. фунт, белый хлеб – 3 коп., во всех занятых немцами городах царит полный порядок! Каждый из авиационных отрядов у нас состоит из двух никуда не годных и двух испорченных аэропланов. Гренадерский корпус ушел поправляться в составе 1 200 человек. Немцы разбрасывают прокламации с призывом образумиться и не следовать преступному водительству нашего правительства. В Барановичах при разлитии спирта много солдат перепилось, и убили нескольких офицеров… 27 сентября 1915 г… Так иногда хочется вывести на свежую воду для привлечения к уголовной ответственности наших военных дамочек (жену подполковника Иванцова, жену генерала Янова и др.), позволяющих себе расхаживать и разъезжать со своими муженьками в казенных автомобилях в костюмах сестер милосердия с красным крестом, на что не имеют никакейшего права! Поддельные сестры у нас и кличку носят „некрещеных“ сестер. О, сколь одиозны мне наши бухарские нравы! И мы еще претендуем на культуртрегерство по отношению к финляндцам, полякам и другими цивилизованным народностям!

В ресторанах Минска водки и вина не подают, а офицерство вечерами после ужина валяется по-свински пьяным даже в сортирах![397] …14 октября 1916 г. За обедом сегодня горячий спор между „наштакор“ и генералом Федоровым: чтобы от „хорошей“ жизни наши солдатики не перебегали к немцам, заманивающим их еще бутылочками водки, Степанов предлагал как наиболее надежную меру по выходящим нашим воинам на встречу к немцам стрелять из пушек, Федоров же с ним не соглашался, рекомендуя вообще, и вполне резонно, меры более органического характера, отрицательно относясь даже к телесному наказанию… И внутри России, и здесь на фронте мы переживаем отчаянное положение. Уже никто из нас не сомневается, что война продлится еще года два-три. Страшно ехать теперь в тыл! Даже здесь себя чувствуешь покойнее, чем если бы быть там»[398].

Американский писатель и журналист Д. Рид побывал в России в 1915 г. и сразу задал попутчикам офицерам вопрос о введении в России «сухого закона»: «Через семь часов мы сели в поезд на Лемберг и попали в одно отделение с двумя ничтожными офицерами средних лет, весьма типичными для девяти десятых второстепенных русских бюрократов. Они разговорились с нами на ломаном немецком, и я спросил их о запрещении водки. „Водка! – сказал он. – Можете быть уверены, что продажу водки прекратили не без того, чтобы нагнать потерянное другим путем. Все это очень хорошо для военного времени, но после войны у нас снова будет водка. Каждый хочет водки. С этим ничего не поделаешь»[399].

Удалось поучаствовать Д. Риду и в Великом отступлении, которое сопровождалось обильными возлияниями: «Новоселица… около десяти часов Александра неожиданно предложила закусить. Пока „Тарас Бульба“ суетился и давал бестолковые советы, она с Антониной накрывала стол. На „закуску“ были поставлены коробки с сардинками, копченые и соленые сельди, скумбрия, икра, сосиски, крутые яйца и пикули – для возбуждения аппетита, – все это было „залито“ семью различными сортами ликеров и вин: коньяком, бенедиктином, кюммелем, рэспберри, плюм-брэнди и киевскими и бессарабскими винами. Затем появились огромные блюда мучных „полента“ и куски свинины с картофелем. Нас было двенадцать человек. Компания принялась закусывать с полными стаканами коньяку, беспрестанно следовавшими один за другим, и кончила бесчисленным множеством чашек кофе по-турецки и повторением всех семи различных напитков. В конце концов, подали самовар, и мы принялись за бесконечное чаепитие. Была полночь. „Ах, – воскликнул один из офицеров, – если бы только у нас была сейчас водка!..“. „А она на самом деле запрещена в России?“. „Кроме первоклассных ресторанов больших городов – Киева, Одессы, Москвы. Там можно достать и заграничные вина. Но они очень дороги… Видите ли, смысл указа был в том, чтобы прекратить употребление алкоголя в низших классах. Богатые же всегда могут достать его»[400].

Между тем бывший на тот момент военный министр А.Ф. Редигер (1905–1909 гг.) вспоминал о том, что не мог достать спиртного даже на свой юбилей: «В день моего рождения (31 декабря) для встречи Нового, 1916, года у нас по обыкновению собрались близкие люди: мой тесть с женой, Игнатьевы с двумя детьми, Каталей, Яншина с двумя детьми, Каменевы с дочерью, С.П. Немитц и племянник Саша (из Ревеля). Устроить ужин не представляло еще особого затруднения, но добыть вино было трудно, так как во время войны оно продавалось только по предъявлении докторского свидетельства. Такое свидетельство (на шампанское, коньяк, белое и красное вино, всего по пять бутылок) мне добыл наш недавний знакомый, хан Эриванский, но я его получил так поздно, что успел использовать только в январе. Поэтому пришлось через Игнатьевых добывать кавказское вино, а Каменевы дали нам взаймы две бутылки шампанского. Таким образом, ужин удалось обставить прилично и в отношении напитков»[401].

В 1916 г. пьянство на фронте не прекращалось. Солдат Юго-Западного фронта В.Л. Падучев вспоминал о повальном пьянстве офицеров: «Командир батареи – капитан Афанасьев. „Солдатский вестник“ называет его по имени: Глеб, Глебушка. Или грубо-ласково: „Наш“. Со всеми офицерами артиллерийской бригады Глеб Ипатьевич весело пил на брудершафт и почти со всеми он на „ты“. Его любят за простой открытый характер, беспечность, радушие и гостеприимство. Глеб располагает к себе, с ним легко и весело. Он желанный гость во всех батареях, в управлении бригады, в штабе полка, в батальоне, и пулеметной команде. Ни одна офицерская попойка не обходится без него. Он общий любимец в среде товарищей, как Массалитин у солдат. Толстощекое лицо. Пышные севастопольские усы. Немного похож на жандарма. Но веет добродушием от цветущей фигуры этого толстяка. Глебу четвертый десяток, он был казначеем в управлении бригады, а батареей командует около года. Полнокровие и радость жизни написаны на его лице. Война открывает перед ним веселый путь по лестнице, чинов, вперед и выше. Глеб холост, жизнь его впереди, а пока: „Наша жизнь ко-рот-ка, все уносит с собою. Пей-же, пей, до дна, пей до дна“. Жалованье батарейного командира во время войны давало круглую сумму. Глеб жил в свое удовольствие, а его кутежи славились на всю дивизию. Зная от денщиков все подробности попоек, номера возмущались: „Кому как, а нашему война на пользу. Ряжку-то решетом не закроешь. Гладкий. Да и какая у него забота: утром халуп поставят самовар, напился-наелся, бумаги подписал и понес: то в пулеметную команду, то в управление к отцу Паисию, то в штаб полка. А уж если в парк попадет, тогда три дня без просыпу загуляет. Там спирту много. Главная вещь, везде друзья по одному делу. Начальство… им война! Глеб любит комфорт и удобства, чтобы жить – черт возьми! – на широкую ногу. Офицерская землянка должна быть сделана в виде просторной комнаты, где можно как следует принять гостей. Голландская печь, большой стол во всю длину, по стенам походные кровати – „гинтеры“, складные стулья, табуреты и трубка полевого телефона. Шумно и весело празднует Глеб свои именины. Денщики и два повара мобилизуются за несколько дней. Глеб заказывает блюда и соусы, готовит вина, достает спирт. Вечером он радушно встречает званных гостей, из бригады и полков. Приезжает „батюшка“ из управления бригады и ветеринарный врач „отец Паисий“, начальник пулеметной команды и командир батальона, адъютант и бригадный командир – все друзья. После третьей рюмки появляется неожиданная гитара, и Глеб, ловко ударив по струнам, начинает свою любимую: „Поговори хоть ты со мной // Подруга семиструнная! Моя душа полна тобой, // А ночь такая лунная. // Заморозил, зазнобил // Знать, другую полюбил!“. А потом лихо: „Эх, чарочка моя“, и все хором: „Выпьем же за Глеба, // Глеба дорогого. // А пока не выпьем, // Не нальем другого“. Еще несколько бокалов, хмель сладким дурманом кружит в голове, открывая влекущую туманную даль. Глеб начинает высоким тенором: „С времен давным-давно минувших“. Стук ножей, звон бокалов. Глеб поет остро веселые, неприличные частушки, подражает пьяному немцу, перед каждой рюмкой говорит прибаутки и рассказывает анекдот про молодого прапорщика и старого генерала, как они ночевали на одной кровати в варшавской гостинице»[402].

В ряде случаев офицеры втягивали в пьяные сборища и солдат: «Среди веселья Глеб капризно хлопает в ладоши, требуя денщиков. „Эй, ангелы-архангелы, позвать Сергеева!“ Через несколько минут в землянку смелыми шагами входит и останавливается у двери разведчик Сергеев. У него такой вид, словно никаких гостей не видит и ничего особенного не происходит, а вызвали его по делу, вот он и пришел: „Честь имею явиться, ваше высокоблагородие“, – громко рапортует Сергеев, и лукавые огоньки дрожат на его неулыбающемся лице. „А, молодец, это ты? Что скажешь?“ „Изволили требовать, ваше высокородие“. „Да-да-да. Ну-ка, вот-что: пей! Василий, налей ему фужерчик“. Сергеев скромно отказывается: „Да не стоит, ваше высокородие“. „А я говорю – пей!“. Вежливо и церемонно, как жених, берет Сергеев от денщиков чайный стакан, из уважения отворачивается к стенке и выпивает в один прием. Глеб с удовольствием смотрит на него: „Ну, Сергеев, повесели кампанию. Что можешь рассказать?“ „Да есть смешное, ваше высокородие, – только уж очень скоромное…“. „Валяй!“. „Так что неудобно при господах офицерах“. „Дуй!“. Тогда Сергеев, при взрывах общего смеха, начинает бойко декламировать басню такого содержания, что непривычный молодой прапорщик Вязьмитинов смотрит на него, не улыбаясь, широко-открытыми глазами, пока Глеб не толкнет его в бок: „Что, прапор, уставился, как на новые ворота? Здорово?“. „Эх, чарочка моя!..“. Кутеж продолжается до мертвой точки. Глеб не признает середины! „Сел за стол, так уж пей до дна!“. Гости разъезжаются на рассвете»[403].

Пьянствовал и низший командирский состав. «Минаков никогда ничего не забывает. Командир батареи, который бывает трезвым только от обеда до вечернего чая, безмятежно спокоен за все: Минаков не проспит, не забудет, все сделает, вовремя обо всем подумает и распорядится, а если нужно, доложит. На этого можно положиться. Минаков обладает желудком исключительной силы, свободно переваривая все на свете – чистый спирт, денатурат, самогон, лак и автобензол, от чего автомобили бегают. Появление в батарее спирта он определяет на расстоянии внутренним чутьем, словно у него есть для того таинственный точный аппарат. Где бы ни находилась спиртовая жидкость, фельдфебель узнает первым и является за приятной контрибуцией. Все знали, что молодой прапорщик Вязьмитинов получил из дома посылку с бельем, а Минаков в тот же день узнал по „беспроволочному телеграфу“, что в посылке есть духи и флакон тройного одеколона. Он три дня ходил за прапорщиком, как влюбленный, почтительно, ласково посматривал на него и вежливо покашливал, пока не получил пузырек влаги. Вечером он распивал синевато-белую жидкость с Плашаковым в землянке номеров, вспоминая лучшие дни»[404].

Или вот другой случай: «Из отпуска Петрищев приехал не с пустыми руками, из недр своего мешка он достает бутылку денатурата, кусок домашнего сала, пышек и раскладывает угощенье на доске, заменяющей стол. Молчаливый ездовой Качалов с копной сине-черных цыганских волос режет перочинным ножом хлеб и сало. Из деликатности никто не смотрит на медленную работу Качалова, словно это никого не касается, а на синюю бутылку каждому в высокой степени наплевать: „Пусть себе стоит – э-ка невидаль!“. Матвеев пробует голоса гармоники, ничего не замечая. А приготовления идут своим чередом: откуда-то появляется зеленая толстая рюмка с обломанной ножкой, Петрищев наливает в нее до половины фиолетовый спирт, дотом доливает водой, и спирт на глазах превращается в неопределенно-густую жидкость молочного цвета. „Ну-ка, ребята, подходи“, – приглашает он. „Да пей сам-то, что ты?“. „С дороги-то!“. „Ну, будьте здоровы: за тот несчастный мир, что ли выпьем“, – Петрищев быстро опрокидывает рюмку, смачно кряхтит и закусывает салом при благодушных сочувствующих взглядах гостей. Вторая рюмка подносится Матвееву, который сначала из вежливости отказывается, но довольно быстро позволяет себя уговорить. После того приветливая рюмка обходит всех гостей, издавая сногсшибательный дух спирта, керосина и лака. Хмель ударяет в голову сладким ядом. Петрищев достает немытую кружку, наливает в нее остатки спирта и хозяйски распоряжается: „Ванька, беги за Андрей Акимовичем!“. Но в этот момент дверь открывается, и через узкую щель пролезает боком, о волшебной бутылке он уже знает по „беспроволочному телеграфу“. „Вот где народу-то, как людей“, – скрывая легкое смущенье, пытается шутить он. „Ну-ка, Андрей Акимович, – говорит Петрищев, – покушайте, от чего автомобили бегают“. „Что такое? Божья водица? Ну, будьте здоровы: за всех пленных и нас военных!“ Фельдфебель принимает кружку, торжественно, как драгоценную влагу, подносит ее ко рту и неуловимо быстрым движением туловища глотает одним духом: „Сильна, проклятая. И где добыл такую?“. „Сильна!“. Забытый в углу Матвеев неожиданно берет на гармонике несколько аккордов, заполняя густыми басами тесную землянку. Угадывая общее настроение, он начинает знакомую песню, которую подхватывает один голос, потом другой, и буйным вихрем разрастается общий хор: „Трансвааль-трансваль, страна, моя“»[405].

Иногда офицеры в состоянии опьянения приказывали открывать стрельбу по противнику. «Глеб вел беспечную веселую жизнь, он кутил в шумных компаниях, широко и открыто, совершенно не стесняясь своих солдат. Однажды „отец Паисий“ достал полведра спирта, собрались гости, начался пир. Веселые тосты. Глеб был в ударе, он особенно удачно пел „Поговори хоть ты со мной“ и „С времен давным-давно минувших“, а потом танцевал кэк-уок и рассказывал острые анекдоты. Качали на „ура“ Глеба и „отца Паисия“, а бригадный священник не выдержал, упал под стол и сейчас же заснул с бутылкой в руке. В три часа ночи резкий гудок на батарею и заплетающимся неверным языком: „Бат-таррея?“. Телефонист: „Батарея слушает…“. „Ттретья батарея?“. „Так точно, третья, ваше высокородие“. „За ттретью урра…“. „Точно так – ура“. „Кто у телефона? Что? Как там орудия, а? По какой цели ночная наводка? Снаряды есть?“. „Так точно, по цели номер пять“. „А ну, славная третья батарея, бей немцев!“. „Никак нет, ваше высокородие…“. „Что-о? Я приказываю! По цели номер пять – о-гонь!“ „Да неудобно, ваше…“. „Ах ты, сволочь! Как твоя фамилия, барбос? Ты… ты…“. Пьяный голос оборвался, и трубка замолчала. Как потом рассказали денщики, капитан Аксенов на этих словах уронил трубку и мертвым грузом скатился под стол на спящего священника. Утром вся батарея знала подробности пьяной шутки Аксенова из уст бледного от бессонной ночи взволнованного телефониста. Ропот возмущения дрожал в плебейских землянках»[406].

Впрочем солдатам иногда удавалось посмеяться над пьяными офицерами: «В полночь запищало в трубке знакомым: точка – два тире, точка – два тире. Та-а, та-та, та-а, та-та. Батарея слушает. Голос Глеба: „Батарея? Дай управление бригады. Ветврача к телефону. Слушаете? У телефона командир батареи Афанасьев. Это ты, отец Паисий? Здравствуй, отче. Ну, как насчет спиртишка? Да мы тебя к лику святых причислим, ей-богу. Слушай, отец, приезжай к нам, тут все, а спиртишку не хватает. Но закуска – пальчики оближешь – есть семга, маринованные грибы, шпроты, да сейчас я своим архангелам закажу шашлык. Приезжай, отче, я сейчас за тобой экипаж посылаю. Да что три версты? Приезжай! Значит, ждем, ладно?“. Здесь произошло неожиданное. Звонкий голос ударил кирпичом по стеклу: „А рожна не хочешь и тебе, и Паисию?“. Глеб вспыхнул: „Кто безобразничает? Всех дежурных к аппарату. Под ранцем сгною, барбосы, откомандирую в пехоту бездельников!“. Но виновный не находился. Все дежурные отвечали одно: „Не могу знать, ваше высокородие, кто это шумнул такую глупость – должно быть, из пехоты кто озорничает, им по индукции все слышно. Не могу знать“. Спичка потухла, Глеб успокоился и через час беспечно кутил с „отцом Паисием“, забыв про угрозы. Вся батарея приветствовала смелость Бершадского, который дежурил в эту ночь на передовом наблюдательном пункте: „И молодец этот Никита!“. „Отлил, пулю“. „Этот не боится“. „И как его по голосу не узнали, вот черт-то!“. Горели отравленные дни. Плебеи наливались ядом нарастающего мрачного гнева. Глухая стена вырастала все выше»[407].

В дневниках генерала А.Е. Снесарева отражена вторая половина 1916 – начало 1917 г. – период, когда русская армия начала разлагаться: «72 июня 1916 г., Новоселица. Реальность: все были пьяны (в Визанце зарублены три женщины и долго валялись на виду у всех), и полусотня пьяных что-то попробовала сделать, но не подвинулась и никому не сказала… ни артиллерии (командир горной был готов и очень хотел помочь), ни батальону… 18 июня 1916 г., Коломыя. Вчера ночью приехал сюда на автомобиле… Город милый, весь в зелени… Хотя был специальный приказ не грабить, много разграблено. С дикой жадностью ищется спиртное, и люди напиваются до одури… Сегодня был случай смертельного ранения одного интеллигентного русского, который вздумал остановить грабеж в соседнем доме. Убийцы – рядовой Скривского и унтер-офицер 76-го Кубанского полка – оба пьяные, выстрелили из винтовки в живот. Осталась жена и семь детей (4 года – 18 лет мальчик); жена требовала смертной казни и в ее присутствии. Офицерство если и не грабит, то жадно раскупает вина, не заботясь о плате. Один аптекарь в несколько минут продал на 2 тыс. Казаков боятся, – боятся грабежа, насилования и т. и. Сколько тут пережитого, сколько рассказанного, сказать трудно. Жители остались, но ночью вчера все запрятались и выползли только сегодня постепенно… 19 июня 1916 г., Коломыя. Занятие войсками города – это развращение их: начинается грабеж, пьянство, насилование… Семенова впечатления: в городе больше видно, хотя есть и в селах… 1) пьют, 2) грабят, 3) насилуют (просят хлеба, а затем тушат свечи, юбки на голову и…пакость). Кто более? Все – гордость строя заставляет все переносить на тыл. Может быть и правда, но как это выяснить точнее… 9 октября 1916 г., до 942 в Лучине, с 12 – в Бряза. Пока имеются самые печальные сведения о нашей позиции: проволоки почти нет, окопы не сплошные (стоя почти нет), ходов сообщения нет, убежищ мало, а те, что есть, протекают. Командир 255-го еще дополняет, что в тактическом отношении много упрека можно предъявить к позиции и что в этом отношении придется много поработать. Оказывается, что порядка нет: 1) за неделю позиция не оборудована; 2) ротные командиры не могут ясно сказать, где их фронт; 3) двух ротных командиров находят пьяными и в очень важную минуту; 4) начальник дивизии, по-видимому, никогда окопов не посещает; 5) люди без призора, руководства и не укрыты землей… Что же от такой системы можно ожидать? Ничего кроме крахов и поражений. 24 ноября 1916 г., Бряза. В 8 часов утра, надев валенки, тронулся в окопы Самарского (147-го) полка, чтобы выслушать соображения и посоветовать, а также повидать офицеров и поговорить с унтер-офицерами двух ударных батальонов. Чувствую, что я должен буду говорить с чужим полком, т. е. более доказательно и сильно: свои натерты уже раньше, и они – как алкоголики – начинают „пьянеть от одной рюмки“. Со мною едет Борзяков и, как обычно, Савлаев с 5 казаками и дивизионным флагом. Прекрасное свежее утро, в низинах морозный туман, земля покрыта густым инеем… Хороши ели, укрытые инеем, искривленные, фантастичные, с грязновато-белым цветом. Мы много говорим. 14 декабря 1916 г., Черновцы. Сегодня разбирали дела летчиков… и даже не спорили: шантрапа и врали. Самохвалов говорит, что идут туда никудышные, чтобы получать хорошее содержание и катать на автомобилях сестер. Брусилова они извели, и приказал им из Ровно лететь в Колывань. Пировали в это время с дамами, и все готовы были с ними лететь, но… вдруг они „не замогли“ и продолжали кутить. Один (скромный, непьющий, не принимаемый ими в компанию) сел, полетел и возвратился. Из школы прапорщиков тоже уходят наиболее слабые… вольнее, больше денег и фактически безопаснее. Пример, „плевое дело“: исчезли 11 человек (+ 5 пулеметчиков), загорелся сыр-бор. Командир полка (больше прав), спасая шкуру, отстаивает мысль, что люди бежали сами, смущенные контрабандою, а начальник дивизии проводит мысль, что они „выкрадены“ австрийцами; не понимает, что его версия – самая опасная, так как намекает на разложение дивизии. Сейчас на улице встретился с полковником Гончаренко (командир 19-го драгунского полка), который рассказал о своих делах. Надеется получить кирасирский полк (гвардейский). Имеет Георгиевское оружие и надеется, что пройдет Георгий (имеется ввиду награда – Георгиевский крест. – Прим. автора). Простой и хороший. Идеи его те же: 1) не нужно пьянствовать, но не ломаться полным воздержанием; 2) на войне надо быть веселым»[408].

С началом 1917 г. ситуация еще больше ухудшилась. «23 января 1917 г., Коломыя. В 9 часов собираемся на проводы генерал-майора Щедрина (Константина Федоровича), где нас угощают очень обильно; около меня (виновник, Леонид Афанасьевич Савчинский и Плен) пьют бесконечно, пока не хмелеют (теперь только разбавленный спирт). 12 февраля 1917 г., Тысмяница. Иду далее, захожу к ротному командиру 2-го батальона и пью чай… Батальонный командир из кавалеристов, Желтухин (поручик, 49 лет), который долго был земским начальником в Вятской губернии и который много мне передает интересного и забавного об этих людях: простые, молятся двум богам, повинуются, но… горькие пьяницы; пьют особый сорт водки (кумышка) и умирают… накануне свадеб иногда исповедываются: „Пришел к тебе, батюшка, исповедуй – свадьбу буду играть“… Савчинский был в Киеве и сообщает свои впечатления за 6 марта: 1) на шее Столыпина красный бант… вечером хотели стаскивать; 2) было посягательство и на памятник Александра II…; 3) какой-то пьяный тип матерно ругал двух милиционеров (один – рыжий жидок), а когда они хотели его арестовать, набил морду и ушел; 4) 6 пьяных солдат ссаживают 5 милиционеров с лошадей, бьют, отбирают оружие и уезжают; 5) вечером клич: „бей жидов“… и началось: жидов стало меньше; 6) настроение умеренной интеллигенции удручающее; на улицах подростки, рвань и жиды»[409].

Одним из признаков развала армии стали братания солдат противоборствующих подразделений. Предысторией этих братаний было Рождественское перемирие, заключенное в 1914 г. на многих участках Западного фронта. В отличие от подобных перемирий, традиционно заключавшихся во время предыдущих войн и всегда санкционировавшихся «сверху», в данном случае временное прекращение военных действий таковым не было. Перемирие, заключенное в сочельник 24 декабря 1914 г., было вызвано не только религиозными мотивами, но и острой практической необходимостью – требовалось похоронить убитых солдат, чьи тела оставались на «ничьей» земле. «Высшие власти отказались объявить перемирие во время Рождества, но солдаты тем не менее установили мир сами», – сообщал в письме домой молодой британский волонтер. Близкое расположение окопов способствовало тому, что противники хорошо слышали друг друга. Судя по многочисленным свидетельствам, солдат подтолкнули к сближению рождественские песни, которые они запели хором, вызвав аплодисменты и ответные песни в траншеях вчерашних неприятелей. Из рассказов о том, как начался процесс заключения перемирия, видно, что на одних участках фронта инициатива исходила от англичан, которые, выбросив белый флаг, «подошли к германских окопам, неся в руках рождественские пирожки», на других – немцы иллюминировали свои траншеи и предложили спеть для англичан, после чего состоялись встречи с рукопожатиями и обменом подарками. Очевидно, что офицеры, которые зачастую и не приветствовали подобное поведение своих солдат – хотя были и среди них одобрительно относящиеся к солдатской инициативе – все-таки вынуждены были смириться, а порой и сами принимали участие в беседах и встречах с противником. Один из офицеров писал родным, что был шокирован, когда узнал, что некоторые из его солдат отправились в немецкие окопы, так как «это было серьезным нарушением правил». «В конце концов тех и других заставили вернуться в свои окопы, но противники пели всю ночь». На некоторых участках фронта тесные контакты с противником удалось предотвратить таким образом: когда к английским окопам подошли немцы с поздравлениями, британцы сказали им, что они находятся в состоянии войны и «должны соблюдать правила игры и делать вид, что воюют». Но в других местах братание солдат продолжалось всю ночь. Это 48-часовое перемирие сыграло немалую роль в выработке собственного отношения воюющего солдата к противнику, больше основанного на личном опыте, нежели на том, что формировалось официальной пропагандой и общественным мнением[410]. Английские и немецкие солдаты прекратили военные действия, предали земле трупы, лежавшие на ничейной земле, ходили друг к другу в гости, обменивались подарками и угощениями. К ним присоединились французы и бельгийцы. Состоялся даже легендарный футбольный матч между окопами. Германские, английские, французские генералы были в ярости. Последовали наказания, и в последующие годы Западный фронт не знал братания такого масштаба.

Братания в русской армии начались уже в августе 1914 г. на Юго-Западном фронте. В декабре 1914 г. на Северо-Западном фронте были отмечены случаи уже массового братания солдат 249-го пехотного Дунайского и 235-го пехотного Белебеевского полков. Факт братаний подтверждается приказом войскам 1-й армии № 377 от 29 декабря 1914 г. генерала А.И. Литвинова. «В день Рождества Христова немцы, выйдя из своих окопов против позиций Дунайского и Белебеевского полков, стали махать белыми тряпками и подошли к реке, показывая бутылки и сигары и приглашая наших к себе. Человек 10–15 немцев без оружия подошли к реке, сели в лодку, переправились на нашу сторону и стали заманивать к себе подошедших к берегу солдат вышеназванных полков. Несколько человек поддались на эту подлую уловку и переправились на немецкую сторону, и, что позорнее всего, с ними переправился призванный из запаса Дунайского полка поручик Семен Степанович Свидерский-Малярчук. Все переехавшие на ту сторону наши солдаты и этот недостойный своего звания офицер тотчас были немцами арестованы и взяты в плен. Приказав немедленно заочно судить поручика Свидерского-Малярчука полевым судом по ст. 248 кн. XXII Свода военных постановлений 1869 г. (смертная казнь), предписываю немедленно сообщить имена сдавшихся солдат на их родину, дабы в их селах и деревнях тотчас же прекратили выдачу пайка их семьям и все там знали, что они изменили своей Родине, польстившись на бутылку пива. При повторении подобных подлых выходок со стороны немцев немедля по ним открывать огонь, а равно расстреливать и тех, кто вздумают верить таким подвохам и будут выходить для разговоров с нашими врагами. Подписал: командующий армией генерал от кавалерии Литвинов»[411].

В.С. Литтауэр полагал, что братание военных вражеских армий на Восточном фронте началось не в 1917 г. среди солдат, а в 1914 г. среди офицеров в Восточной Пруссии. «Как-то утром на нейтральную полосу выехал немецкий улан с копьем, к которому был привязан белый флаг, и положил на землю пакет и письмо. Письмо, адресованное офицерам нашего полка, было составлено в вежливой форме. В пакете находились сигары и коньяк. Через какое-то время наш гусар под белым флагом положил на нейтральную полосу пакет с папиросами и водкой для немецких офицеров. В письме мы приглашали их встретиться в полдень на нейтральной полосе. По три офицера с каждой стороны встретились и даже вместе сфотографировались. Мы говорили о чем угодно, в основном на спортивные темы, но ни словом не упомянули о войне. Прощаясь, договорились встретиться на следующий день в то же время; мы должны были принести закуску, а немцы коньяк. Вечером новый командир дивизии, узнавший о встрече, категорически запретил общаться с немецкими офицерами. На следующее утро, чтобы оповестить немцев об отмене встречи, все наши передовые посты одновременно выстрелили в воздух. Возможно, если бы командиром дивизии был Гурко, он принял бы другое решение, но несколько дней назад Гурко получил повышение и принял командование пехотным корпусом. Стреляя в воздух, мы чувствовали себя не лучшим образом. Нам хотелось объясниться с немецкими офицерами, чтобы они поняли, почему мы так поступили. В последующие месяцы мы несколько раз сталкивались с этим полком и как-то попытались, увы, безуспешно, войти с немецкими офицерами этого полка в контакт. Мы знали, по какой дороге в лесу периодически проезжает их патруль, поэтому написали письмо, вложили его в большой конверт и прибили конверт к дереву, стоящему у дороги. Письмо взяли, но ответа на него так и не последовало»[412].

6 февраля 1915 г. датируется запись в журнале боевых действий 13-й роты лейб-гвардии Преображенского полка. «Один солдат 15-й роты высунулся из окопа, показал газету немцу; немец, в свою очередь, поднял газету, и вот наш солдат вылез из окопа и направился к немецким окопам, немец тоже вылез из окопа и направился навстречу нашему храбрецу. Сошлись, взяли под козырек, повидались за руку, обменялись газетами; потом немец достал флягу с коньяком, налил в стаканы, поднял в сторону наших окопов – выпил, затем налил, дал нашему солдату. Этот поднял стакан в сторону немецких окопов и крикнул: „За здоровье врага!“. Выпил, потом дал наш немцу папироску, немец, в свою очередь, дал нашему папиросу, закурили, попрощались и пошли каждый в свой окоп» [413].

Новое братание на русско-германском фронте было зарегистрировано в октябре 1915 г., однако оно не было распространено и носило единичный характер (в основном на Пасху), не представляя угрозы боеспособности русской армии. А.И. Деникин писал: «Братание… имело даже традиционный характер в дни Святой Пасхи; но вызывалось оно исключительно беспросветно-нудным стоянием в окопах, любопытством, просто чувством человечности даже в отношении к врагу – чувством, проявлявшимся со стороны русского солдата не раз и на полях Бородино, и на бастионах Севастополя, и в Балканских горах. Братание случалось редко, преследовалось начальством и не носило опасной тенденции»[414]. Генерал от инфантерии Ю.Н. Данилов, бывший тогда командиром 25-го армейского корпуса, также не видел серьезной опасности в «этой тенденции». Весьма снисходительно он описывает сцену братания в своих очерках: «На нейтральной полосе между окопами завязывается оригинальное знакомство. Сблизившиеся люди пожимают друг другу руки, обмениваются непонятными словами, газетами, папиросами, а иногда и бутылкою спирта или другого напитка. С нашей стороны наиболее смелые, влекомые все тем же любопытством, заглядывают в чужие окопы и рассказывают потом чудеса о житье-бытье немецких солдат»[415].

К Рождеству 1915 г. братания возобновились, подчас не ограничиваясь разовыми встречами. Сообщения об этом поступали начальнику штаба главнокомандующего армиями Северного фронта М.Д. Бонч-Бруевичу. В форте Франц на Западной Двине стрелки 4-го батальона 55-го пехотного Сибирского полка следовали правилу «не тронь меня, и я тебя не трону». С ведома командира полка они вместо разведки буквально ходили в гости к немцам. Те не оставались в долгу, принося солдатам с собой коньяк, папиросы, шоколад. Отдельно угощения полагались русским военврачам. Враги сменялись в караулах по договоренности, и даже обменивались пленными вместо опасных вылазок за «языками». Перемирие у форта Франц отличалось длительностью. Его начали еще воины 53-го Сибирского стрелкового полка, стоявшие на этой позиции ранее. Поначалу командование намеревалось пресечь вопиющие нарушения дисциплины. Но обстоятельства, повлекшие их, были сильнее. Реалии войны являлись равно тяжкими для солдат обеих армий, и братания в них оказывались своеобразной формой эскапизма. Однако такая идиллия не могла продолжаться вечно, разлагающе сказываясь на дисциплине. Да и немецкие войска отнюдь не были пацифистами. Когда в мае 1916 г. они заняли форт Франц, более 70 русских солдат сдались в плен[416].

Массовое распространение братание получило в конце 1916 г. и особенно в 1917 г. Военный историк-эмигрант А.А. Керсновский приводит следующие цифры: из 220 стоявших на фронте русских дивизий браталось 165, причем 38 из них обещали противнику не наступать! Из воспоминаний солдата-фронтовика П.А. Карнаухова о случаях братания с противником накануне Февральской революции: «На фронте [Юго-Западном] зимой 1916 г. было спокойно. На передовой линии случалось, что солдаты, видя противника, уже не стреляли. Тем же отвечали и австрийцы. Иногда австрийцы кричали: „Пане! Кончайте войну!“. И звали к себе русских, а русские – австрийцев. У нас еще с октября 1916 г. на нашем участке началось братание с неприятелем, за что, конечно, немало влетало от офицерства, а в январе братание у нас уже стало обычным явлением. Доходило до того, что наши солдаты обменивались разными вещами, давая хлеб, сахар и получая ножичек, бритву»[417].

Как известно, в армиях Германии и особенно Австро-Венгрии служило огромное количество солдат славянского происхождения – поляки, чехи, словаки, украинцы и др. В своей массе они не видели в русских солдатах врагов. Нередки были среди солдат-славян и массовые сдачи в русский плен. Такие настроения подогревало и то, что царское правительство одной из главных целей Первой мировой войны провозгласило освобождение славянских народов от австро-венгерского и германского порабощения. Этой причиной объясняется то, что на Кавказском фронте не было братаний русских солдат с турецкими.

Главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал от кавалерии А.А. Брусилов в приказе № 643 от 18 апреля 1916 г. не только сделал упор на том, что братание является наиболее злостной формой нарушения воинской дисциплины, но и указал на, так сказать, нерыцарское поведение со стороны командования противника. В приказе особо обращалось внимание на то, что «враг еще раз, как и следовало ожидать, проявил присущее ему вероломство, а в поведении некоторых, к сожалению, наших офицеров и стрелков сказалась недопустимая праздничная распущенность и проглянули славянская незлобивость, беспечность и добродушие, совершенно неуместное в боевой обстановке… Некоторые прапорщики, лишенные должного руководства, растерялись, допустили ряд крупных упущений, чем дали возможность противнику безнаказанно увести наших пленных». Любопытно, что в том же приказе говорилось, что «командующему 4-й стрелковой дивизией, генерал-майору Деникину за отсутствие должного руководства и требовательности объявляю выговор»[418].

Весной 1917 г., после Февральской революции, германское военное руководство приняло важное политическое решение. Оно организовало братание в дни Пасхи. Об этом заранее оповещали листовки на русском языке, их перебрасывали с помощью воздушных шаров и специальных «пропагандистских мин». Создавались специальные «братальные команды», в которые включались переводчики, пропагандисты, разведчики и специально отобранные солдаты – остальным немецким военнослужащим брататься запрещалось. Уже во времена Временного правительства и большевистской пропаганды по поводу братания, после выхода Приказа № 1, восточный фронт представлял собой странную картину. Российские солдаты общались с немцами и австрийцами, вместе удили рыбу, ходили в гости, митинговали и, разумеется, выпивали: германское и австро-венгерское командование заготовило изрядные запасы спиртного.

После Октябрьской революции Совет народных комиссаров 8 ноября 1917 г. направил телеграмму исполняющему обязанности Верховного главнокомандующего российской армии генералу Н.Н. Духонину с приказом вступить в переговоры с командованием войсками противника о перемирии. На следующий день у главковерха состоялся телефонный разговор с В.П. Лениным, Н.В. Сталиным и членом комиссариата по военным и морским делам Н.В. Крыленко на ту же тему. Н.Н. Духонин ответил отказом на требование немедленно начать переговоры, сославшись на то, что Ставка не может вести подобные переговоры, входящие в компетенцию центральной власти, после чего ему было объявлено, что он увольняется с поста и. о. главковерха и что на должность главнокомандующего назначается прапорщик Н.В. Крыленко, но он, Н.Н. Духонин, должен продолжать исполнять свои прежние обязанности до приезда в ставку нового главковерха.

Н.В. Крыленко прибыл в Могилев, в Ставку, со свитой и вооруженным отрядом 20 ноября 1917 г. Днем раньше генерал Н.Н. Духонин распорядился освободить из расположенной поблизости от Ставки Быховской тюрьмы арестованных по приказу А.Ф. Керенского генералов Л.Г. Корнилова, А.И. Деникина, А.С. Лукомского и их соузников. Н.В. Крыленко объявил Н.Н. Духонину, что он будет доставлен в Петроград, в распоряжение правительства, после чего генерал был отведен в вагон нового главковерха. Но после освобождения быховских узников среди солдат, охранявших Ставку, пронесся слух, что Л.Г. Корнилов уже ведет в Могилев верный ему полк, чтобы захватить ставку и продолжить войну. Подстегиваемые слухами солдаты ворвались в вагон Крыленко, вывели оттуда его предшественника, в то время как сам Н.В. Крыленко то ли пытался, то ли не пытался им помешать, и учинили зверскую расправу над своим вчерашним главковерхом: вначале в него выстрелили, а потом добивали его. Н.В. Крыленко доложил о расправе над Н.Н. Духониным Л.Д. Троцкому, а тот нашел нецелесообразным возбуждать в связи с этим инцидентом следствие, чтобы не раздражать революционных солдат и матросов.

Сепаратные переговоры начались в день убийства генерала Н.Н. Духонина. В Брест-Литовск, где находилась Ставка германского командования на Восточном фронте, прибыла советская делегация во главе с А.А. Иоффе. В ее состав входили Л.Б. Каменев, самый влиятельный политический деятель из участников переговоров, а также Г.Я. Сокольников, левые эсеры А.А. Биценко и С.Д. Масловский-Мстиславский и в качестве консультантов представители армии: генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем генерал В.Е. Скалой, генералы Ю.Н. Данилов, А.И. Андогский, А.А. Самойло, контр-адмирал В.М. Альтфатер и еще три офицера, секретарь делегации большевик Л.М. Карахан, которому подчинялись переводчики и технические сотрудники. Оригинальная черта в формировании этой делегации заключалась в том, что в нее включили представителей нижних чинов и простого народа – матроса Ф.В. Олича, солдата Н.К. Белякова, прапорщика флота К.Я. Зедина, рабочего П.А. Обухова, а также калужского крестьянина Р.П. Сташкова. В Брест-Литовске находились уже делегации союзников Германии: Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарии. Делегацию Германии возглавлял статс-секретарь министерства иностранных дел Р. фон Кюльман, Австро-Венгрии – министр иностранных дел граф О. Чернин, Болгарии – министр юстиции Д.И. Попов, Турции – великий визирь Талаат-бей.

Переговоры начались с заявления большевиков о «демократических условиях мира» (без всяких территориальных аннексий и денежных контрибуций) с самоопределением народов на основе свободного референдума. Только спустя две недели страны Четверного союза (блок, в который входили противники Антанты) смогли дать свой ответ. Германский кайзер, австро-венгерский император, османский султан и болгарский царь присоединились к идее большевиков о всеобщем справедливом мире. Только болгары долго требовали, чтобы присоединение к их царству сербских и румынских земель аннексией «не считалось». А еще турки хотели, чтобы русские вывели свои войска с Кавказа, но на это не согласились… немцы. Ведь тогда бы им тоже пришлось уйти из Беларуси, Украины и Прибалтики. Австро-венгры же были готовы выпутаться из губительной для них войны любой ценой – не только без аннексий, но даже через сепаратный мир с В.И. Лениным. В революционном же Петрограде это все расценили как победу «нового мира» и даже устроили по этому поводу грандиозную демонстрацию. Но радоваться было рано. На следующий день немцы отказались очистить захваченные области до заключения мира с Антантой.

Как вспоминал граф И.Р. Чернин, министр иностранных дел Австро-Венгрии, «русские были в отчаянии и собирались уезжать». Он также оставил воспоминания о совместных обедах с советской делегацией: «20 декабря 1917 г. В пять часов с минутами мы прибыли в Брест. На вокзале нас встретил начальник Генерального штаба командующего Восточным фронтом, генерал Гофман, и около десяти человек его свиты, затем посол фон-Розенберг и Мерей со своим штатом… В шесть часов я поехал с визитом к генералу Гофману и узнал от него интересные подробности относительно психологии русских уполномоченных и существа перемирия, столь счастливо заключенного ими… После этого мы пошли обедать. За столом присутствовало около сотни офицеров штаба командующего Восточным фронтом. Обед этот являл собой зрелище весьма достопримечательное. Председательствовал принц Баварский. Рядом с принцем сидел глава русской делегации – еврей, недавно возвращенный из Сибири, по имени Иоффе, а за ним генералы и остальные делегаты. Помимо вышеупомянутого Иоффе, самой любопытной фигурой делегации является зять русского министра иностранных дел Троцкого – Каменев. Он также выпущен из тюрьмы благодаря революции и теперь играет выдающуюся роль. Третьим лицом является госпожа Биценко, женщина, имеющая за собой богатое прошлое. Она жена мелкого чиновника, сама она смолоду примкнула к революционному движению. Двенадцать лет тому назад она убила генерала Сахарова, губернатора какой-то русской губернии, приговоренного социалистами к смерти за его энергичную деятельность. Она подошла к генералу с прошением, а под передником спрятала револьвер. Когда генерал стал читать прошение, она выпустила ему в живот четыре пули и убила его на месте. За это она попала в Сибирь, где и провела двенадцать лет, отчасти в одиночном заключении, а отчасти отбывая более мягкое наказание. Ее также освободила лишь революция. Эта замечательная женщина, научившаяся в Сибири французскому и немецкому настолько, что может читать, хотя и не говорить на этих языках, потому что не знает, как произносятся слова, является типичной представительницей русского более образованного пролетариата. Она необыкновенно тиха и замкнута; около губ у нее какая-то черточка, выражающая необыкновенную решительность; а глаза ее иногда вспыхивают страстным пламенем. Она, по-видимому, совершенно безразлична ко всему происходящему вокруг нее. Лишь когда речь заходит о великих принципах международной революции, она сразу пробуждается, весь облик ее меняется и она напоминает хищного зверя, внезапно заметившего добычу и устремившегося на нее»[419].

Генерал М. Гофман, Верховный главнокомандующий германской Восточной армией, насмехаясь над неоднородностью делегации, сделал такую запись: «Я никогда не забуду первого обеда с русскими. Я сидел между Иоффе и Сокольниковым, тогдашним комиссаром финансов. Напротив меня сидел рабочий, которому, по-видимому, множество приборов и посуды доставляло большое неудобство. Он хватался то за одно, то за другое, но вилку использовал исключительно для чистки своих зубов. Наискосок от меня рядом с князем Хоенлое сидела террористка Биценко, с другой стороны от нее – крестьянин, настоящее русское явление с длинными седыми локонами и заросшей, как лес, бородой. Он вызывал у персонала некую улыбку, когда на вопрос, красное или белое вино предпочитает он к обеду, отвечал: „Более крепкое“. Иоффе, Каменев, Сокольников производили впечатление настоящих интеллигентов… Упомянутая госпожа Биценко, имевшая на своей совести несколько „политических“ убийств, была лишь недавно освобождена из тюрьмы. Крестьянин, фигура-алиби для представителей правительства, стремящегося узаконить себя как идеолога классов рабочих, крестьян и солдат, обязан своим присутствием на переговорах чистой случайности. По пути к вокзалу направляющейся в Брест русской делегации встретился устало бредущий крестьянин, и тут члены делегации вспомнили, что забыли взять с собой представителя этого класса. Они предложили его подвезти. Дело закончилось настоящим похищением. Когда обманутый запротестовал, что ему якобы нужно в другую сторону, „похитители“ сначала озабоченно поинтересовались, к какой партии он принадлежит – к левому или правому крылу? – и только потом заявили: „Ну хорошо. Ты сейчас поедешь не в деревню, а с нами в Брест на встречу с нашим врагом. Мы хотим договориться с немцами о мире“»[420].

По приезде в Брест новый руководитель советской делегации народный комиссар иностранных дел Л.Д. Троцкий застал трогательную «идиллию»: при его предшественнике А.А. Иоффе члены имперских делегаций тщательно обхаживали неопытных советских «дипломатов». Баварский принц Леопольд, руководитель немецкой делегации, закатывал для них шикарные приемы, обедали и ужинали делегации вместе: «Первую советскую делегацию, которую возглавлял Иоффе, в Брест-Литовске охаживали со всех сторон. Баварский принц Леопольд принимал их, как своих „гостей“. Обедали и ужинали все делегации вместе. Генерал Гофман, должно быть, не без интереса смотрел на товарища Биценко, которая некогда убила генерала Сахарова. Немцы рассаживались вперемежку с нашими и старались „дружески“ выудить, что им было нужно. В состав первой делегации входили рабочий, крестьянин и солдат. Это были случайные фигуры, малоподготовленные к таким козням. Старика крестьянина за обедом даже слегка подпаивали… В качестве председателя советской делегации я решил резко оборвать фамильярные отношения, незаметно сложившиеся в первый период. Через наших военных я дал понять, что не намерен представляться баварскому принцу. Это было принято к сведению. Я потребовал раздельных обедов и ужинов, сославшись на то, что нам во время перерывов необходимо совещаться. И это было принято молчаливо. 7 января Чернин записал в своем дневнике: „Перед обедом приехали все русские под руководством Троцкого. Они сейчас дали знать, что извиняются, если впредь не будут появляться на общих трапезах. И вообще их не видно, – на этот раз дует как будто значительно иной ветер, чем в последний раз“. Фальшиво-дружественные отношения сменились сухо-официальными. Это было тем более своевременно, что от академических прелиминариев надо было переходить к конкретным вопросам мирного договора»[421].

Американская писательница, жена Д. Рида, Луиза Брайант стала свидетельницей приезда немецкой делегации в Петроград в начале 1918 г. «Утром 9 января я сидела за завтраком в большом ресторане отеля „Астория“. Уставшие солдаты выглядели странно и неуместно в великолепной обстановке. Два дня не было ни света, ни воды, и официант-татарин только, что сообщил нам, что хлеб закончился, но мы все равно могли бы выпить чаю. Солдат за соседним столом предложил мне часть банки с рыбой, а другой наклонился и сказал: „Ну, товарищ, они здесь“. Он говорил про немецких и австрийских делегатов. Мы долго ждали их, с тех пор, как начались переговоры в Брест-Литовске. Американцам не разрешали брать у них интервью, но не было закона, запрещающего „смотреть“ на врага. Как только мы смогли найти их, все корреспонденты провели много времени, наблюдая за тем, как делегаты уминают рябчиков. Рябчик – маленькая русская дикая птица, которая (и капуста) практически составляла всю нашу еду в те времена. Немцы были высокими офицерами, при которых присутствовали помощники и стенографисты – всего около сорока человек. Они сидели за длинными столами и без умолку тараторили. Над столами висели старые таблички: „Запрещается говорить по-немецки!“. Всего были две делегации – одна остановилась в отеле „Бристоль“ на Мойке и возглавлялась контр-адмиралом графом Кайзерлингом и графом фон Мирбахом, который впоследствии был убит в Москве. Его комитет был известен как Военно-морская делегация, и их миссия заключалась в обсуждении средств прекращения войны на море в соответствии с договором о перемирии. Вторую делегацию возглавлял представитель немецкого Красного Креста граф Берхтольд, и она приехала для рассмотрения вопроса об обмене военнопленными. Они поселилась в „Гранд-отеле“ и „Англетере“. Британские и французские офицеры остановились там же, что было явно неловко. Почти все делегаты были каким-то образом связаны с немецким и австрийским посольствами до войны, а некоторые имели собственность в России, а двое были крупными немецкими купцами»[422].

Отношения большевиков и немцев были натянутыми. «Залкинд, помощник Троцкого, позвонил в их отели, чтобы узнать, достаточно там свободных номеров. Фон Мирбах в ответ прибыл к Залкинду в Министерство иностранных дел. Залкинд был занят, но отодвинул бумаги на столе, встал и вышел в коридор. „Привет! – сказал он. – Что ты здесь делаешь?“ Граф был уничтожен. „Ну, я просто отвечаю на Ваш звонок“, – сказал он холодно. Залкинд был удивлен. „Простите, граф, – сказал он, – мы революционеры, и мы не признаем церемонию. Вы могли бы избавить себя от неприятностей, если бы вспомнили, что находитесь в новой России“. Он подумал минуту. „Но ты можешь войти, – добавил он, – и выпить чашечку чая“. Мирбах не принял приглашение. Он посмотрел сверху вниз на грубую одежду Залкинда, его смятые седые волосы и его вдохновенное лицо. После этой неловкости он покинул инопланетную атмосферу Министерства иностранных дел. Троцкий приказал Красной гвардии установить охрану в гостиницах, где остановились делегаты. Почти сразу поднялся шум. Граф Кайзерлинг и все остальные утверждали, что они „люди чести“ и что такое подозрение со стороны большевиков было смешным и оскорбительным. Так что красногвардейцы были отозваны, но уверенность большевиков в словах немецких делегатов не была достаточно сильной, и они оставили там секретную службу. Прошла неделя. В гостинице „Европейская“ начались дикие спекуляции. Богатые русские бизнесмены толпились там, чтобы связаться с делегатами. И немцы явно заключали с ними большие контракты. Большевики приняли это к сведению. В каждой части России вдруг „всплыли“ скрытые припасы. На Дальнем Востоке, как и в Сибири, автомобили загадочно загружались каучуком и пшеницей. Далеко на юге, на Кавказе, продовольствие было упаковано и готово к отправке. И это были те же „верхи“, которые закрыли свои уши и сердца на жалкие призывы голодных и отчаявшихся солдат… Я помню большого и напыщенного немецкого спекулянта, члена делегации, который появился в это время. Он гулял по Невскому проспекту около одиннадцати часов утра. На нем была высокая шелковая шляпа, и он не соизволил взглянуть на несчастное население. Он был настолько самодовольным, что я хотел, чтобы его уши замерзли, или какое-то другое несчастье обрушилось бы на него, но ничего не случилось. Он был невосприимчив ко всему русскому – даже к погоде. Существует небольшая разница между спекулянтами в той или иной стране. И в каждой стране они жиреют во время войны, как упыри. Однажды, когда все это зашло достаточно далеко, большевики вернули охрану – увеличив ее вдвое! „Люди чести“ все поняли и не сказали ни слова. Многие лица, связанные с делом, были арестованы. Но нищий народ России, когда узнал правду об этом через газеты, даже не был удивлен»[423].

9 февраля 1918 г. по личному распоряжению немецкого императора Вильгельма II был предъявлен ультиматум советской стороне – принять мир на условиях центральных империй. При этом ряд оккупированных территорий (включая Прибалтику и часть Беларуси) переходили под контроль Германии. 10 февраля Л.Д. Троцкий ответил на это отказом и следующим заявлением: «Мы выходим из войны. Мы извещаем об этом все народы и их правительства. Мы отдаем приказ о полной демобилизации наших армий… В то же время мы заявляем, что условия, предложенные нам правительствами Германии и Австро-Венгрии, в корне противоречат интересам всех народов». Среди большевиков развернулась яростная дискуссия. Большинство членов партии высказывалось за революционную войну с Германией. Ответ от центральных империй ожидался через неделю. И многим уже казалось, что немцы примут мир де-факто. Но через пять дней генерал М. Гофман завил, что военные действия возобновляются с 18 февраля. Разразилась катастрофа. Л.Д. Троцкий все еще надеялся, что его задумка сработает. И предлагал ждать начало наступления немцев – дескать вслед за этим начнется антивоенное восстание пролетариата Германии.

18 февраля 1918 г. германская армия начала операцию «Фаустлаг» («Удар кулаком»). Немцы наступали по всему фронту и легко взяли Ревель, Двинск, Минск, Гомель, Могилев и высадили десант в Финляндии. Перед лицом неминуемого краха 21 февраля советское правительство послало телеграмму о принятии немецких условий. Немцы продолжали наступление. А уже 3 марта советская делегация подписала в Белом дворце Брестской крепости немецкие условия мирного договора. Троцкий подал в отставку с поста народного комиссара иностранных дел. От России отторгалась территория с третью населения, где ранее выплавлялось свыше 70 процентов железа и стали и добывалось почти 90 процентов угля, налагались выплаты в размере 650 млн марок. В одной из статей договора говорилось, что судьбу оккупированных областей «определит Германия и Австро-Венгрия по снесении с их населением». Что касается Беларуси, то для нее Брестский мир имел особенно тяжелые последствия. Большую часть ее территории (за исключением части Витебской и Могилевской губерний) большевики вынуждены были отдать немцам. Согласно условиям мирного договора, Брест передавался Украине. В скором времени украинская администрация, совместно с германской, появилась в Гомеле, Речице и других городах и местечках южной Беларуси. Однако мир на Востоке не смог кардинально улучшить положение Германии на Западном фронте. На оккупированных территориях Беларуси, Украины и Прибалтики ей пришлось держать значительное количество войск. В результате революционной пропаганды немецкая армия разложилась, что во многом и привело к Ноябрьской революции 1918 г. в самой Германии. После этого Россия денонсировала Брестский мирный договор.

По итогам Первой мировой войны был заключен Версальский мирный договор, по которому была определена сумма репараций: 269 млрд золотых марок – эквивалент примерно 100 тыс. тонн золота. В 1920-х гг. эта сумма дважды сокращалась и составила 112 млн, а затем пришедший к власти Гитлер прекратил выплаты. Они были возобновлены по Лондонскому договору 1953 г. При этом часть суммы временно разрешили не платить: по условиям договора эти выплаты должны были возобновиться, только когда и если Германия будет объединена. В 1990 г. эти проценты пришлось вновь выплачивать, для чего объединенная Германия взяла двадцатилетний кредит в 239,4 млн марок. По Версальскому договору в числе получателей репараций была и Россия, однако в 1922 г. Москва отказалась от немецких денег в обмен на признание правомерности национализации собственности Германии в России. Последний транш в 70 млн евро был выплачен 3 октября 2010 г., в день двадцатилетия объединения Германии.

В рамках «сухого закона» в русской армии предполагалось создавать полковые общества трезвенников, вовлекать в которые новых членов надлежало военному духовенству (посредством просветительской деятельности и антиалкогольных проповедей). Для борьбы с употреблением спиртных напитков начальствующим лицам предписывалось принимать беспощадные меры, если таковые потребуются. В казачьих частях, воевавших, употребление спиртного также имело место. Между тем алкогольные возлияния не были чем-то из ряда вон выходящим и для офицерской среды. Хотя алкоголь предоставлялся офицерам в минимальных дозах и исключительных случаях. В прифронтовой полосе также присутствовало пьянство. В 1917 г., после Февральской революции и начала «демократизации», обыденным явлением стало пьянство не только среди нижних чинов, но и обер-и штаб-офицеров. Это способствовало повсеместному упадку воинской дисциплины. Алкоголь зачастую сопутствовал братаниям с солдатами протиборствующих армий.