Заря Елизаветинской эры так и не разгорелась, но королева и ее муж все же затеяли мягкую революцию в доме Виндзоров. Впервые в истории они решили послать своих детей учиться в школу, а не приглашать частных учителей к себе за дворцовую ограду. Не все одобрили их решение. Королева-мать, которая заменяла и отца, и мать Чарльзу и Анне во время отсутствия их родителей, выступала за то, чтобы детей обучали во дворце. Но королева и принц Филипп были настроены решительно. Принц впоследствии объяснил свою позицию на американском телевидении: «Королева и я хотим, чтобы Чарльз посещал школу со своими сверстниками, привыкал к общению с другими детьми, а также приучался с детства к дисциплине, которой, как и всех детей, его научат в школе»¹.

Это был настоящий прорыв, о котором давно мечтала королева. Она часто говорила, что хотела бы, чтобы ее дети могли жить относительно «нормальной» жизнью без ограничений. Уникальный эксперимент по внедрению молодых королевских отпрысков в детскую среду начался в ноябре 1956 года, когда принц Чарльз отправился в маленькую частную школу Hill House в районе Найтсбридж, в пяти минутах езды от дворца. Первые несколько дней судьба эксперимента висела на волоске, так как 8-летнему принцу приходилось пробираться сквозь шумную толпу фотографов и любопытных прохожих при входе в школу. Это совсем не совпадало с тем, на что надеялась королева.

После трех дней этого сумасшествия она оставила принца Чарльза дома и приказала пресс-секретарю командору Колвиллу связаться со всеми редакторами газет и попросить их отозвать репортеров. Это сработало. Тот случай положил начало другим неформальным договоренностям между Флит-стрит и Букингемским дворцом, которые помогли королевским детям посещать школу без назойливого внимания прессы.

Однако сам принц Чарльз был совершенно согласен со своей бабушкой и всей душой стремился к безопасной и защищенной жизни за дворцовыми воротами, под крылом своих преданных нянь. Находясь среди детей, он так их боялся, что цеплялся за няню Лайтбоди. Она была его «второй мамой» – будила, кормила по утрам и целовала на ночь. Когда он только начинал ходить, он все время проводил в детской с игрушками, на встречу с родителями отводилось только 30 минут в день. Такой метод родительского воспитания трудно назвать теплым, но так было принято в аристократических семьях высшего света. Когда принцесса Елизавета уехала к мужу на Мальту, никто и не подумал ее осудить за то, что Чарльз и его сестра остались на несколько месяцев в Букингемском дворце и Сандрингеме на попечении триумвирата, состоявшего из няни Лайтбоди, королевы-матери и принцессы Маргарет, а также маленькой армии прислуги в детской.

Между королевой и Филиппом с самого начала существовала негласная договоренность, что принц берет в руки решение семейных дел, а она занимается делами государственными – в той мере, в какой к этому вынуждала болезнь ее отца, короля Георга VI. Никто из них не ожидал, что король умрет так рано. Его смерть заставила Елизавету взвалить на себя королевские обязанности, а это оставляло мало времени на общение с детьми. Перед ней постоянно стоял выбор: красный ящик с государственными бумагами или детская ванная. Долг всегда одерживал верх.

Годфри Тэлбот, в то время служивший королевским корреспондентом, вспоминал: «Она была вынуждена взять на себя официальные обязанности. С колыбели отец приучал ее к мысли, что долг превыше всего, включая семью. Она скрепя сердце должна была оставлять детей, и они фактически месяцами не виделись с родителями»².

Застенчивый, чувствительный, одинокий и полноватый Чарльз боготворил мать, но издали. Так как дома правил отец, он и его сестра чаще виделись с ним, когда у того было время. Младшая Анна по своей природе была не чужда агрессивному духу соперничества. Она легче приноровилась к методам воспитания отца, основанным на чередовании уговоров с угрозами. Чарльз же сникал под гневными тирадами Филиппа. Например, метод принца в обучении детей плаванию сводился к бросанию их в воду бассейна Букингемского дворца. Анна легко выныривала на поверхность и громко смеялась. Чарльз в ужасе захлебывался и задыхался. Позднее принц описывал отца как агрессора – в этом сестра и другие братья с ним никогда не соглашались и всегда спорили.

Но в жестком и агрессивном поведении Филиппа был смысл. По-своему он пытался найти для них, а в особенности для Чарльза, какой-то вид спорта или род занятий, в котором они бы преуспели и приобрели необходимую уверенность по мере взросления. Друг семьи леди Кеннард считала Филиппа «замечательным отцом». «Он играл с детьми, читал им рассказы, брал их с собой на рыбалку, – он был очень вовлечен [в процесс воспитания]», – вспоминала она ³. Впоследствии и сам Чарльз хвалил, вторя сестре и братьям, отцовские методы. «Мой отец замечательно проводил всякие забавные игры, – говорил он в 2001 году в программе, посвященной жизни принца Филиппа. – Все друг за другом гонялись и устраивали всякие безумства»⁴.

Если Чарльз с трудом приспосабливался к жесткому методу воспитания отца, то на Анну он действовал прекрасно. Посади ее на лошадь, и она с радостью устремится вперед, что-то напевая про себя. Принцесса стала первой особой королевских кровей, которая участвовала в Олимпийских играх. Она была членом британской команды по конному спорту на Играх 1976 года в Монреале. Анна в детстве обожала проказы, а старший брат их терпеть не мог.

Чарльз не любил спорт, да и к лошадям не испытывал особой симпатии. Ему казалось, что все вокруг имели целью унизить его и задвинуть в тень. Его первые уроки проходили во дворцовой детской, и он был прилежен и терпелив, но простейшие математические задачки ставили его в тупик, английский он находил ужасно трудным и плавал в исторических датах, хотя сам предмет истории ему нравился. Чарльз становился прилежным в том, что ему нравилось, – с кистью и коробкой красок он чувствовал себя счастливым.

Скромные академические успехи Чарльза, его склонность к уединению, далекое от атлетического телосложение и нелюбовь к спорту плохо помогали ему вписаться в формат школы Hill House, и он с трудом к ней приспосабливался. Но если он полагал, что эта школа была трудной, то следующая оказалась ночным кошмаром наяву. Его записали в школу-интернат Чим, альма-матер отца. Филипп там не только выжил, но и преуспел – стал школьным капитаном по крикету и вратарем первой школьной команды по футболу.

Положение в школе его старшего сына коренным образом отличалось. Чарльз чувствовал себя там совершенно несчастным и скучал по дому. Стеснительный и чувствительный, он с трудом заводил друзей и был неспособен присоединиться к какой-либо группе. Он неизменно оставался в стороне от любых активных мероприятий. Это были самые безотрадные годы его жизни. Даже королеве, которая всецело поддерживала мужа в его системе воспитания, приходилось брать себя в руки каждый раз, когда в конце каникул в Балморале Чарльз умолял ее позволить ему не возвращаться в эту «юдоль скорби».

Летом 1958 года по непонятной причине королева решила объявить своего сына «принцем Уэльским, графом Честерским и рыцарем Благороднейшего ордена Подвязки». Упитанный королевский отпрыск покраснел как рак и готов был провалиться сквозь землю, когда вместе с другими учениками он увидел эту новость по телевидению.

По воспоминаниям биографа королевы Сары Бредфорд, «никто даже не подумал о том, чтобы предупредить его заранее; это было совершенно непростительное бесчувствие со стороны Елизаветы, как мне кажется»⁵.

Как бы ни сочувствовала королева переживаниям сына, она не только поддерживала мужа, а полагала, что опыт, приобретенный в школе-интернате, хорошо подготовит его к превратностям его будущего положения.

Елизавета благожелательно, хотя и достаточно хладнокровно следила за процессом обучения сына, но почти не интересовалась академическими успехами дочери. Обучением Анны в детской занималась гувернантка Кэтрин Пиблз. Школьная комната Анны располагалась прямо над апартаментами королевы в Букингемском дворце, однако коронованная мать никогда туда не заходила, чтобы справиться об успехах дочери. Зато тетя, принцесса Маргарет, ими интересовалась и даже экзаменовала племянницу. Свое собственное образование принцесса считала неадекватным, поэтому, когда в конце концов принцесса Анна пошла в школу-интернат для девочек Бененден в Кенте, Маргарет осталась очень довольна. Анна стала первой дочерью монарха, посещавшей школу.

Анна с теплотой вспоминала о своих школьных днях, тогда как хорошо известен отзыв ее брата о своей закрытой школе Гордстоун на северном побережье Шотландии: «Колдиц в килтах»⁶ (Колдиц печально известен как концлагерь). Чарльз хотел учиться в Итоне, частной школе для мальчиков около Виндзорского замка, и в этом желании его поддерживала королева-мать, отстаивая его интересы перед дочерью и зятем. Однако ее аргументы не были приняты во внимание. Филипп считал, что Итон находится слишком близко к Лондону и внимания прессы не избежать, поэтому остановились на Гордстоуне. Несмотря на свои дурные предчувствия, в конце концов Чарльз там освоился. Он вступил в театральную труппу, и его назначили школьным опекуном, или старшим учеником, как и его отца.

Чарльз никогда не забывал отстраненного отношения родителей к нему в детстве. Его официальный биограф Джонатан Димблби называл королеву «холодной», с чем никогда не соглашались сестра и братья Чарльза. Более тактично материнские качества королевы описывал один из друзей: «Материнство не является сильной стороной королевы. Она любит заниматься своей работой и всегда очень занята»⁷.

Многолетние толки об отчужденном отношении родителей начались со знаменитого киновыпуска новостей, в котором была показана встреча королевской пары со своими детьми на борту королевской яхты Britannia в ливийском порту Тобрук в 1954 году. При встрече с мамой и папой, только что вернувшимися из 6-месячного турне по Австралии и Новой Зеландии, Чарльз и Анна степенно и вежливо пожали им руки. По крайней мере, они их узнали, ведь были опасения, что после такой длительной разлуки дети не признают венценосных родителей. Хотя во внутренних покоях яхты принца с принцессой ждал более теплый прием, но лишенная теплоты встреча демонстрировала прохладное отношение королевы к материнству. Позднее ее эмоциональная сдержанность станет еще более заметной по контрасту с принцессой Дианой. Во время турне по Канаде жена Чарльза, освещаемая вспышками камер, бежала по палубе, чтобы заключить в объятия своих мальчиков.

Люди, знавшие королеву многие годы, видели глубинную причину ее «холодности». Они описывали Елизавету как женщину, подверженную сильным эмоциям, при этом вынужденную держать себя в железных тисках в силу бесконечных требований, налагаемых на нее короной. Писатель Джеймс Поуп-Хеннесси отмечал: «Чувствуется, что внутренняя пружина натянута в ней очень туго»⁸. Однако известно много случаев, когда включался ее сильный материнский инстинкт, что шло на благо Короны. Во времена семейных кризисов, особенно в периоды семейных неурядиц у принцессы Маргарет и после смерти Дианы, принцессы Уэльской, первой заботой королевы всегда становилось благополучие детей.

Будучи подростком, да и позднее, уже став взрослой, Елизавета часто выражала достаточно обычное среди людей желание поселиться в сельской местности, окружив себя собаками, лошадьми и детьми. И это были не пустые слова. Ее отец Георг VI считался хорошим наездником, но она его превзошла. Королева заслужила уважение в мире скачек и стала признанным авторитетом в разведении и выращивании скакунов. В 1954 и 1957 годах Елизавета завоевывала первенство среди заводчиков лошадей для скачек без препятствий, став первым монархом, получившим это звание дважды. «Если бы она была обычным человеком, возможно, она стала бы тренером, ей это очень по душе», – говорил тренер Ян Болдинг ⁹. В Балморале королева разводила шетлендских пони, а в Хэмптон-Корте – горных.

Елизавета также была заводчиком охотничьих собак и завоевала множество призов за их подготовку. Когда она подарила одного из щенков своему зятю Энтони Армстронг-Джонсу (позднее лорду Сноудону), тот оценил подарок по достоинству.

Собаки и лошади помогали Елизавете оставаться нормальным человеком. Животные любили ее за то, что она есть, а не за титул. В мире, где королеву постоянно окружали люди, которых она едва знала, животные помогали ей оставаться самой собой. Это объясняет, почему и в свои 90 лет Елизавета продолжала ежедневно ездить верхом в сопровождении только конюха и детектива. На время конной прогулки она могла становиться такой, какой она была на самом деле.

Так же серьезно, как в отношении собак и лошадей, Елизавета подошла к вопросу о рождении третьего ребенка. Это произошло тогда, когда они с Филиппом уже профессионально работали в паре и вполне могли справиться с «рабочими» нагрузками. Хотя весть о новой беременности королевы весной 1959 года вызвала удивление, королевская чета к тому времени думала о ребенке уже несколько лет, начиная со времени возвращения Филиппа из его неоднозначного кругосветного путешествия. Появление на свет принца Эндрю Альберта Кристиана Эдварда совершилось в Бельгийских покоях Букингемского дворца 19 февраля 1960 года. Впервые более чем за сто лет у правящей королевы родился ребенок. Предшественницей принца Эндрю была принцесса Беатрис, пятая дочь и младший отпрыск королевы Виктории и принца Альберта. Оба родителя, в особенности Филипп, радовались появлению второго сына и назвали его в честь отца принца.

Рождение еще одного малыша после довольно продолжительного срока правления имело свои преимущества. Уже не новичок в делах Короны, Елизавета могла проводить больше времени с новорожденным. Это дало повод его старшей сестре, принцессе Анне, как-то пожаловаться, что Эндрю баловали, по крайней мере, в сравнении с ней. Королева сама научила младшего сына алфавиту и тому, как определять время по дворцовым часам. Она же дала принцу уроки езды на его первом пони, Мистере Динкуме. Иногда малыш играл на полу рядом с матерью, когда она работала в своем офисе. Если Елизавета просила няню Мейбл Андерсон оставить ее с сыном наедине, то рядом на всякий случай все равно находились паж и лакей. Когда в рабочем дневнике появлялись свободные часы, королева сама купала сына, а принц Филипп на ночь читал ему или рассказывал истории собственного сочинения.

Эндрю рос бойким и шумным ребенком, он носился по дворцовым коридорам с футбольным мячом или палкой. Несмотря на его проказы, а возможно, из-за них мальчика всегда называли любимчиком королевы, которому все сходило с рук. Принц Филипп назвал Эндрю «боссом», когда появился с подбитым глазом на благотворительном спортивном мероприятии ¹⁰. Он объяснил, что играл с сыном в бокс перед сном, и тот нечаянно попал ему в глаз.

Рождение Эндрю затянуло давнюю супружескую рану. Многие годы Филипп не мог смириться с тем, что его дети не носили его фамилии Маунтбеттен. Попытки разрешить этот болезненный вопрос разными сторонами не прекращались со времен коронации. В январе 1960 года премьер-министр Гарольд Макмиллан, незадолго до своей поездки в Южную Африку, где прозвучала его знаменитая речь «Ветер перемен», приехал в Сандрингем, чтобы снова обсудить с королевой ситуацию с фамилией. Политик понимал, что Елизавета хотела успокоить мужа и закрыть эту болезненную тему: «Королева желает (и достаточно справедливо) что-то предпринять, чтобы угодить мужу, в которого она отчаянно влюблена, – вздыхал он. – Меня только расстраивает почти грубое отношение к ней принца в этом вопросе»¹¹.

В конце концов принц получил то, что хотел. За 11 дней до появления на свет второго сына Букингемский дворец опубликовал заявление о том, что в будущем некоторым членам королевской династии будет позволено носить имя Маунтбеттен-Виндзор. Королевский дом по-прежнему носил имя Виндзоров.

Для королевы настало счастливое время в семье. Она занималась третьим ребенком, муж был доволен, а ее сестра, которой так не везло в любви, нашла наконец мужчину своей мечты и приняла его предложение. Хотя фотограф Энтони Армстронг-Джонс не принадлежал к аристократическому семейству, как того хотелось бы родителям Маргарет, он все же представлял собой в высшей степени подходящую кандидатуру. Выпусник Итона, Энтони не только был учтив и обаятелен, но, казалось, сделал Маргарет счастливой. Он поладил с принцем Филиппом, который ни во что не ставил фотографов как класс. «Если он до сих пор не смог добиться того, что нужно, то он еще худший фотограф, чем я думал», – обычно говорил принц на официальных фотосессиях, приводя в замешательство фотографов¹².

В январе 1960 года Энтони приехал в Сандрингем, чтобы попросить официального разрешения королевы на брак. Он его получил с оговоркой – подождать оглашения помолвки до рождения третьего ребенка Елизаветы.

Через две недели после рождения Эндрю королева-мать поместила объявление о помолвке дочери в августовский «Придворный циркуляр» – уважаемое регулярное издание о делах королевского дома. Новость вызвала шок среди британской аристократии и в европейских королевских домах, где считали, что свободный фотограф не был ebenbürtig (ровней) принцессе ни по рождению, ни по положению. Коллеги-журналисты тоже не могли взять в толк, почему их собрат решил стать членом королевской семьи. Однако королева и другие Виндзоры хорошо отнеслись к новому поклоннику Маргарет. Они чувствовали свою коллективную вину в деле с Питером Таунсендом, любовью всей жизни Маргарет, и поэтому были готовы принять любого мало-мальски подходящего кандидата в мужья.

В течение всего срока своего правления Елизавета редко вмешивалась в сердечные дела членов ее семьи или комментировала их избранников. В отличие от многих матерей она предпочитала пассивно наблюдать за любовными драмами. Она не давила, пользуясь королевским правом, не пыталась уговаривать своих детей устраивать браки с богатыми и титулованными кандидатами. Заключение союзов с неплохо обеспеченными людьми без титула можно назвать типичными, за исключением леди Дианы Спенсер, графской дочери. Но королева не поддержала бы выбор сестры, если бы знала, что за несколько месяцев до свадьбы светский фотограф развлекался со своим будущим шафером, изобретателем Джереми Фраем и его женой Камиллой. Та забеременела от Армстронга-Джонса и родила девочку Полли, в то время как фотограф отбыл в свадебное путешествие на королевской яхте Britannia.

Несмотря на то что в свете этот брак вызвал неоднозначную реакцию, британцы радовались за принцессу Маргарет, которая наконец обрела личное счастье, к тому же с представителем одной из самых модных в «свингующие 60-е»[6] профессий. Их бракосочетание состоялось в Вестминстерском аббатстве 6 мая 1960 года. Впервые королевская свадьба транслировалась по телевидению. Свадебное платье, на которое ушло более 30 ярдов[7] материи, создал любимый дизайнер королевской семьи Норман Хартнелл. За роскошным действом с 20 свадебными тортами и цветочной аркой высотой в 60 футов наблюдали более 300 миллионов зрителей.

Во время свадебной церемонии многим показалось, что Елизавета не выглядела радостной. «Все высказывались по поводу выражения глубокой депрессии на лице королевы, – заметил издатель сэр Руперт Харт-Дэвис. – И тут же на ум стали приходить разные причины – ревность, снобизм?» «Угрюмое выражение лица, как у королевы Виктории, на протяжении всей церемонии», – заметил Кеннет Роуз ¹³¹⁴. Эту свою привычку хмуриться, чтобы сдержать улыбку, королева знала за собой с ранних лет. В тот день Елизавета прощалась с многолетней семейной проблемой – с Маргарет. Возможно, она выглядела суровой, но в душе тихо ликовала. Помахав на прощанье сестре, когда та взошла на борт королевской яхты Britannia, пришвартованной в лондонском порту, королева вернулась к своей роли главного исполнительного директора компании Great Britain Inc.

Несмотря на все разговоры о свободе и сексуальном равенстве в «свингующие 1960-е», работающих и занимающих высокие должности матерей тогда можно было пересчитать по пальцам. К этому редкому типу относилась и королева. Как показано в телевизионном сериале «Безумцы» (Mad Men) о рекламном агентстве на Манхэттене, в те времена шовинизма и гендерного неравенства даже королева не имела никаких поблажек как мать. Находясь во дворце, она могла проводить время со своим младшим сыном, однако ей все же пришлось пропустить много событий в жизни Эндрю, начиная с его первого дня рождения.

В 1961 году Елизавета отправилась в длительное изматывающее турне, посетив Непал, Индию, Пакистан, Кипр, Иран, а также Ватикан, Италию, Либерию и, наконец, Китай. С постоянным отсутствием матери старшие дети должны были просто смириться. «Я скучаю по ним, когда долго отсутствую, – сказала королева ученому Нильсу Бору, – но они понимают, почему я уезжаю»¹⁵. Позднее Анна подтвердила ее слова, сказав, что они прекрасно понимали, почему им так мало перепадало материнского времени, и добавила: «Я не думаю, что кто-либо из нас хотя бы одну секунду полагал, что она не заботится о нас так же, как и любая другая мать»¹⁶.

Заграничные поездки Елизаветы не состояли из одних только улыбок и рукопожатий, они оказывали поддержку внешней политике. Присутствие королевы помогало скреплять союзы, особенно между теми нациями, которые когда-то были частью Британской империи, а теперь входили в состав Содружества наций. В ноябре 1961 года королева и принц Филипп собирались совершить давно откладывавшийся визит в Гану, которая первой из британских колоний объявила независимость. Социалистические взгляды президента Нкрумы подталкивали страну к сфере советского влияния. Гану раздирали распри между враждовавшими группировками.

За несколько дней до прибытия королевы в столице Аккра взорвались две бомбы, и визит висел на волоске. Премьер-министр Макмиллан и даже Уинстон Черчилль беспокоились за безопасность королевы. После многочасовых раздумий Макмиллан санкционировал поездку. Он счел, что ее отмена даст Нкруме повод выйти из Содружества, и тогда страна попадала бы под влияние Советского Союза. Королева согласилась и не изменила своего решения. «Я буду глупо выглядеть, если побоюсь посетить Гану, а Хрущев [советский лидер] поедет, и ему окажут теплый прием. Я не кинозвезда, я глава Содружества, и мне платят за риски, которые могут быть связаны с этой работой. Мне непросто произносить эти слова. Не нужно забывать, что у меня трое детей»¹⁷. Королева не хотела, чтобы ей делали скидку только потому, что она мать и женщина. В этом ее твердо поддерживала ее собственная мать, стойкость которой, проявленная во время «лондонского Блица», была еще жива в памяти. «Я уверена, что малодушие никуда не может привести», – писала она ¹⁸.

Принятое решение оказалось правильным и смелым, учитывая неспокойную обстановку в стране. Королева доказала свою преданность Содружеству, которое сформировалось во время ее правления, и продемонстрировала личную смелость, не испугавшись опасности. Ее короткий визит оказался настолько успешным, что местная газета Accra Evening News несколько оптимистично провозгласила королеву «величайшим в мире социалистическим сувереном в истории»¹⁹.

Успешная дипломатическая миссия завершилась государственным банкетом, на котором улыбающаяся королева в сверкающих бриллиантах танцевала с президентом. Фотография танцующей королевы обошла весь мир, и на сей раз ей удалось затмить на страницах газет свою гламурную младшую сестру, которая была лицом свингующего Лондона. Фотография не только символизировала новые отношения между Великобританией и ее бывшей колонией, но и подчеркивала, что, несмотря на утрату королевской властью своей прежней силы, она все еще продолжала оказывать влияние на мировые процессы.

Незадолго до поездки в Гану у героини холодной войны, облеченной в горностаевую мантию, произошла еще одна удивительная встреча совсем другого рода. В июле 1961 года королева встретилась с первым человеком, побывавшим в космосе, – советским космонавтом Юрием Гагариным. На сцену вновь вышел политический прагматизм, и королеву немедленно призвали сыграть свою роль. Советское руководство отправило Гагарина со всемирной миссией доброй воли для демонстрации преимуществ коммунизма. Успех миссии встревожил министров. Когда Гагарин прибыл в Лондон, который встретил его восторженными толпами, было решено пригласить космонавта на встречу с премьер-министром Макмилланом в его резиденции на Даунинг-стрит, 10, а также в Букингемский дворец на завтрак с королевой.

После взаимных представлений явно нервничавший Гагарин сел рядом с королевой. К ее величайшему изумлению он вдруг протянул руку и погладил ее выше колена. Елизавета, следуя заветам королевы Марии, продолжала улыбаться и пить кофе, как ни в чем не бывало. Позднее через переводчика космонавт объяснил, что не был уверен, живая ли королева перед ним или это заводная кукла.

Бывшему литейщику нелегко давались и правила столового этикета, он явно колебался при выборе приборов. Королева пришла ему на помощь: «Мой дорогой мистер Гагарин, я родилась и выросла в этом дворце, но поверьте, я до сих пор не уверена, в какой последовательности использовать все эти ножи и вилки»²⁰.

Знаменитая пара, также связанная с событиями холодной войны, побывала на ужине в Букингемском дворце. Ветераны официальных приемов – президент Кеннеди и его утонченная первая леди, Жаклин Кеннеди – не растерялись при виде роскошной сервировки в дворцовых интерьерах. Они прибыли в Лондон в завершение своего стремительного европейского турне, и во дворце их ждал такой же восторженный прием, каким был удостоен русский космонавт.

Однако такого дружеского контакта с первой леди, как с Гагариным, у королевы не получилось. Позднее миссис Кеннеди говорила, что она нашла Елизавету «неприступной и скучной». Когда писатель Гор Видал передал ее слова принцессе Маргарет, преданная сестра воскликнула: «Так в этом и заключается ее роль»²¹.

Во время следующего визита Жаклин Кеннеди, когда в марте 1962 года первая леди США возвращалась из Пакистана после успешного официального визита, две дамы встретились за ланчем в Букингемском дворце. Если королеве и было известно о критических замечаниях Жаклин касательно ее стиля одежды и «унылой» прически, она не подала виду. Атмосфера немного оттаяла, когда дамы обнаружили, что обе любят лошадей. Президент Пакистана Айюб Хан подарил Жаклин Кеннеди 10-летнего гнедого мерина по имена Сардар, которого та нарекла своим «бесценным сокровищем»²². Как и многие до и после нее, первая леди увидела, как оживилась королева, когда затронули близкую ей тему.

Хотя эти женщины никогда бы не смогли стать друзьями, у них было немало общего и помимо любви к лошадям. Обе – довольно закрытые и застенчивые, обе вышли замуж за экстравертных и агрессивных альфа-самцов и в силу необходимости прятали свои эмоции под маской невозмутимости. После убийства Кеннеди, произошедшего 22 ноября 1963 года, королева не смогла выразить свои соболезнования и симпатию убитой горем вдове, так как была беременна в четвертый раз. Доктора не советовали ей ехать в Вашингтон на похороны, и вместо нее поехал принц Филипп.

За несколько дней до убийства президента в очередном представлении Королевского Варьете приняла участие ставшая к тому времени сенсацией ливерпульская четверка Beatles. Концерт проходил в присутствии принцессы Маргарет, лорда Сноудона и королевы-матери, которая в тот вечер заменяла беременную королеву. Перед последней песней Джон Леннон попросил похлопать тех зрителей, которые сидели на дешевых местах, а остальных – «встряхнуть своими драгоценностями». При этом он посмотрел в сторону королевской ложи ²³. Дерзкая четверка бунтарей английского разлива олицетворяла дух времени – это тоже были короли, но короли рок-н-ролла. Появление Beatles и других групп, взрыв интереса к сатирическим телешоу, таким как «Это была та неделя, которая была», популярность и романтизация творческих профессий стали приметами новой эпохи.

Королева и ее муж тоже сделали отважный шаг в сторону современности: 10 марта 1964 года при рождении принца Эдварда Энтони Ричарда Луиса в Бельгийских покоях впервые присутствовал принц Филипп. Его подтолкнула к этому консультант по подготовке к родам Бетти Парсонс. Неделю спустя Елизавета писала на Мальту своей подруге Мейбл Стрикленд: «Малыш прекрасно себя чувствует и очень нас радует, особенно Эндрю, который им просто очарован»²⁴.

В обществе происходили тектонические сдвиги. Правящий класс Великобритании находился под постоянным огнем критики. Наиболее яркий скандал разразился вокруг дела Джона Профьюмо, военного министра. Тот связался с девицей легкого поведения Кристин Килер, которая в то же время спала с агентом КГБ Евгением Ивановым. Дело стало достоянием общественности. В своем заявлении, обращенном к палате общин, Профьюмо солгал, отрицая свою связь, но как только всплыла правда, военный министр с позором подал в отставку.

Щупальца этого дела достали многих представителей высшего общества. Так, известный остеопат и художник-портретист Стивен Уорд, поставлявший в свободное от работы время клиентов для Килер, регулярно устраивал в арендованном им в Кливдене коттедже бурные вечеринки с купаниями нагишом в бассейне. Этот самый Уорд, член клуба «Четверг», делал эскизные наброски принца Филиппа и других членов королевской семьи. Пресса не покладая рук пыталась связать имя Филиппа с сексуальными оргиями в Кливдене, но, хотя и было очень много дыма, огня так и не нашли. Премьер-министр Макмиллан обратился к королеве с тягостными извинениями за своего министра: «Конечно, я понятия не имел о существовании странного теневого мира, в который оказались втянуты и другие лица, помимо Профьюмо»²⁵.

Хотя королева сочувствовала премьер-министру, к коридорам Букингемского дворца, покрытым красными коврами, снова неотвратимо приближалась волна скандала, причем из совершенно неожиданного источника. Он касался хранителя королевской картинной галереи, известного историка искусства сэра Энтони Бланта. Королева никогда не была близка с Блантом, своим назначением он был обязан еще ее отцу. Суховатый аскет, безукоризненно учтивый, но с оттенком презрения в глазах, Блант считал дворцовую жизнь безнадежно скучной. Он говорил своим друзьям, что представление королевской семьи о культурном вечере сводилось к игре в гольф с куском угля вместо мячика на бесценном абиссинском ковре. Хранитель галереи согласился принять рыцарское звание в 1956 году, чтобы доставить удовольствие своей матери. Его биограф Миранда Картер писала: «Облик Бланта, вежливого, но отстраненного, чем-то напоминал вежливую непроницаемость королевы»²⁶. В один прекрасный день 1964 года, уже после рождения принца Эдварда, личный секретарь королевы Майкл Адин сообщил ей ошеломительную новость. Британская секретная служба, известная как MI5, на основе поступившей от ФБР информации разоблачила Бланта как советского разведчика. Оказалось, что и во время второй мировой войны он посылал информацию в Москву.

Во время разговора с королевой Адин подчеркнул, что на Даунинг-стрит рекомендовали ничего не предпринимать и оставить все как есть. Бланту гарантировали юридическую неприкосновенность, если он согласится сотрудничать и расскажет все, что знает. Существовали опасения, что любая огласка серьезно повредит отношениям британской секретной службы с американцами, которые и так оказались подорваны сначала скандалом с Профьюмо, а теперь и раскрытием так называемой кембриджской пятерки, членом которой состоял Блант. Коллеги Бланта – разведчики Гай Берджесс, Дональд Маклейн и Ким Филби – уже были раскрыты и находились в России. Сохранение англо-американских отношений стояло тогда во главе угла, но, возможно, правительство, уже попавшее под огонь критики, просто надеялось избежать дополнительного унижения. Никто не подумал о том, чтобы защитить имя дома Виндзоров позднее, когда имя предателя из Букингемского дворца было рассекречено.

В ноябре 1979 года премьер-министр Маргарет Тэтчер заявила о Бланте в палате общин. До тех самых пор он сохранял свой пост хранителя королевской галереи и оставался в рыцарском звании. Придворные недоумевали, как такое могло произойти.

В течение многих лет королева являлась защитницей Короны, всегда задававшей неудобные вопросы министрам, если авторитет монархии оказывался под угрозой. Как хранитель института монархии она, по крайней мере, должна была настоять, чтобы Бланта убрали с должности. Судачили о том, что на месте Елизаветы II королева-мать, которая никогда не любила Бланта из-за его атеистических взглядов, проявила бы большую твердость. «Королева-мать, чье суждение не всегда было точным, этого бы никогда не допустила, а вот королева согласилась», – вспоминал один высокопоставленный королевский чиновник ²⁷. А бывший советник заметил: «Я поражен, что решение оставить Бланта в должности не нанесло бо́льшего ущерба монархии, когда правда вышла наружу в 1979 году. Я знаю, каких трудов нам стоило все это замять». Хотя Елизавета была вынуждена принять официальную рекомендацию Даунинг-стрит, по общему мнению, она заняла в этом вопросе пассивную позицию. Положительным результатом этой истории можно, пожалуй, счесть появление блестящей пьесы Алана Беннетта «Вопрос точки зрения», в которой представлена тонкая философская дуэль между королевой и хранителем галереи о правде, реальности и ее отражении.

В 1965 году королева позволила британцам заглянуть в свою частную жизнь, разрешив кинокомпании Pathé снять ее семью во время пасхальной прогулки по Виндзорскому замку. Сама королева катила коляску с малышом Эндрю. Хотя в фильме отмечалось частое отсутствие Елизаветы из-за ответственной работы, было очевидно, что королева с удовольствием проводила время со своей разросшейся семьей. К этой поре она уже накопила опыт и чувствовала себя непринужденно и в роли королевы, и в роли матери. Елизавета перенесла на более позднее время свои встречи с премьер-министром по вторникам, чтобы присутствовать на вечернем купании малыша, и освободила определенные часы в рабочем графике для того, чтобы проводить их с Эндрю. Своей подруге она рассказывала, «какая радость» иметь малыша в доме. Главной темой Рождественского выступления королевы в 1965 году стала «семья», которую она назвала «главным стержнем нашего существования». Этим ограничивались роль и имидж Елизаветы как современной матери: за Эндрю присматривала целая армия нянек, сиделок и разнообразного персонала.

Королеву называли не устаревшей, а придерживающейся традиций, имея в виду, что она продолжала держаться за якорь, в то время как демократичные и дерзкие «свингующие 60-е» уже отплыли от берега.

Когда в октябре 1963 года премьер-министр Гарольд Макмиллан подал в отставку, ему на смену пришел сэр Алек Дуглас-Хоум, отказавшийся ради этой должности от звания пэра. Он был типичным представителем тех самых «твидовых пиджаков», которых задолго до этого громил лорд Олтрингем. Хоум олицетворял собой мечту сатирика: выпускник Итона с вялым подбородком, он говорил так, как будто его рот был набит камнями.

Королева же, наоборот, чувствовала себя очень комфортно с новым премьер-министром, семейное древо которого уходило корнями в XV век и чьи болотистые угодья с тетеревами граничили с ее землей. Как отмечал один из придворных, «ей нравился Алек. Он был старым другом. Они говорили о собаках и о совместной охоте. Они оба были шотландскими землевладельцами, людьми одной крови, как старые школьные друзья»²⁸.

Спустя 10 лет после критики Олтрингема королева по-прежнему была окружена землевладельцами-аристократами, естественно, мужчинами, чьи консервативные взгляды отражали ее врожденную классовую осторожность. Королевский пресс-секретарь командор Ричард Колвилл, например, считал, что пресса «немногим лучше заразной болезни»²⁹. Основным правилом, которого он придерживался в своей работе на протяжении 20 лет службы, был запрет на сьемки, фотографирование и даже обсуждение всего того, что выходило за рамки протокольных мероприятий дворца. Такой подход вполне устраивал королеву, которая скованно держалась перед камерами и испытывала инстинктивную антипатию к вторжению в ее личное пространство. А это совершенно не соответствовало стремительно менявшимся реалиям.

Растущая пропасть между монархом и подданными стала особенно очевидной, когда в октябре 1964 года всеобщие выборы, проходившие на фоне массовых беспорядков на производстве, выиграл с небольшим преимуществом лидер лейбористской партии Гарольд Вильсон. Первая встреча нового премьер-министра с королевой не сулила зарождения сколько-нибудь доверительных отношений. Перед Елизаветой сидел бывший преподаватель Оксфорда, сын заводского химика и школьной учительницы, к тому же куривший трубку. Вильсон разительно отличался от городских консерваторов-эсквайров, занимавших пост до него. На традиционную 30-минутную встречу суверена с первым министром он приехал неподготовленным и плавал, отвечая на ее вопросы. Королева реагировала довольно резко, и в результате оба расстались раздраженными и взвинченными. Предстоял трудный период притирки.

А за стеной комнаты, где обсуждались государственные дела, сидели секретарь Марсия Уильямс, жена Мэри, отец Герберт и двое сыновей, Робин и Джайлс, которых премьер-министр привел с собой во дворец на встречу с королевой. Как вспоминала Марсия Уильямс, позднее ставшая леди Фолкендер, «там было несколько не представленных нам дворцовых чиновников, которые казались мне все на одно лицо. Если я не ошибаюсь, разговор шел о лошадях. Возможно, они решили, что все в мире интересуются этой темой, но мои познания в ней были минимальными, а у семьи Вильсон и того меньше»³⁰.

Смерть Уинстона Черчилля 24 января 1965 года, в первые месяцы пребывания Вильсона на посту, напомнила, насколько изменилась страна. Черчилль родился во дворце Бленхейм, и его родословная пестрит именами герцогов и графов. Его младенческую погремушку семья сохранила как реликвию для последующих поколений. Вильсон же родился в маленьком доме по адресу Уорнфорд-Роуд, 4, в фабричном городке Хаддерсфилд в Западном Йоркшире. Если премьер-министр военного времени Черчилль обещал своему измученному народу только «кровь, изнуряющий труд, слезы и пот», Вильсон мог пообещать «горнило технической революции»³¹.

В соборе Святого Павла, где проходили похороны, Елизавета II показала, насколько высоко она ставила бывшего премьер-министра. Вразрез с протоколом, по которому королева всегда прибывала последней, на этот раз она сама ожидала прибытия своего великого подданного. Этот простой жест смирения монарха, подчеркнувший величие умершего, придал прощанию дополнительную щемящую ноту. Внук Черчилля, Николас Сомс, отметил: «Это абсолютно исключительный, если не единственный случай, когда королева отдала кому-то право первоочередности. То, что она прибыла в собор до того, как туда внесли гроб с телом моего деда, было красивым и трогательным жестом»³².

Смерть Черчилля означала конец эпохи. Преданность и советы, возможно, величайшего в Британии государственного деятеля и политического лидера оказались бесценными в первые годы пребывания Елизаветы на троне. Актер Джон Литгоу, который изучал жизнь Черчилля для роли в телевизионном сериале «Корона», отметил: «Отношения Черчилля с королевой развивались очень гармонично. Она – совершенно неподготовленная правительница, которая, возможно, благодаря его рекомендациям, постепенно начинает понимать свою роль и свою власть, и в конце концов становится сильнее его и даже поучает его. Его последняя аудиенция у нее в 1955 году чрезвычайно трогательна, ведь возраст и недуги заставляют его оставить свой пост»³³. Многие высокопоставленные лица были советчиками королей и королев во времена их царствований: Генрих VIII и кардинал Уолси, королева Елизавета и Уильям Сесил, королева Виктория и лорд Мельбурн. Однако Черчилль уникален тем, что помог формированию целой королевской династии.