21 октября 1966 года в 9:15 утра шахтерский поселок Аберфан в южном Уэльсе потрясла трагедия – колоссальная гора угольных отходов обрушилась на начальную школу и близлежащие дома, похоронив под собой 116 детей и 28 взрослых. Эта катастрофа стала одной из самых ужасных трагедий, произошедших в Британии в мирное время за всю историю. Ее масштабы ужасали. Поселок напоминал картину ада, когда обезумевшие родители, иногда просто голыми руками, тщетно пытались откопать и спасти своих детей. Потрясенные выжившие стояли или сидели, находясь в шоке, с абсолютно отрешенными лицами. Премьер-министр Вильсон был одним из первых высокопоставленных лиц, прибывших в поселок. Он совершенно правильно полагал, что в бедствии такого масштаба были необходимы как быстрые действия, так и моральная поддержка.

Королева колебалась по поводу поездки в Уэльс, но ее зять не стал мешкать. Без каких-либо консультаций с официальными лицами он засунул лопату в сумку и на поезде отправился в Уэльс. Он оставил жене записку со словами: «Поцелуй за меня детей»¹. Тони Сноудон утешал осиротевших родителей или просто молча сидел рядом, разделяя безутешное горе от потери дочери или сына. Он посещал местные больницы, разговаривал с врачами, медсестрами и выжившими, пытаясь вселить в них хоть каплю оптимизма.

Принц Филипп приехал на следующий день и привез с собой сочувствие всей нации. Королева же в момент национального горя тянула время, предпочитая выжидать, а не довериться интуиции. Такая тактика была в ее характере и обычно срабатывала. Она не хотела мешать проведению спасательных работ или бесцеремонно вторгаться в личное горе людей. Но тогда некоторые ее советники считали, что она упустила момент. Один из придворных сказал историку Бену Пимлотту: «Она теперь жалеет об этом и признает, что совершила ошибку: ей следовало бы поехать туда сразу»².

Спустя восемь дней после трагедии, когда завалы были расчищены, королева посетила убитый горем поселок. Там ее встретила молодая девушка с букетиком цветов. На вложенной в букет карточке было написано: «От оставшихся в живых детей Аберфана»³. Елизавета прибыла туда и как монарх, и как мать. Собравшаяся пресса и жители поселка были благодарны ей именно за это.

Она медленно шла вдоль молчаливой толпы, и страшная трагедия раскрывалась перед ее глазами во всей полноте. Журналисты отметили ее бледность и слезы в глазах. Она посетила дом горного мастера Джима Уильямса, который потерял семь родственников. Елизавета говорила с теми, кто потерял близких, и запланированный на час визит растянулся на два с половиной часа.

Приезд королевы был с благодарностью воспринят жителями Аберфана, но ни они, ни пресса понятия не имели о предварительных спорах между советниками королевы о том, следовало ли ей приехать раньше. Некоторые приближенные считали, что ее колебания были связаны с тем, что она, в отличие от матери, не имела склонности к мелодраматичным эффектам. Это не означало, что она меньше сопереживала, просто она не демонстрировала своих чувств публично. По мнению старейшей королевской обозревательницы Грании Форбс, «она слишком туго застегнута»⁴. Как заметил один из придворных, она не была склонна к «эмоциональным всплескам», непосредственным и интуитивным контактам с незнакомцами, которыми позднее прославилась принцесса Диана, а потом и ее младший сын Гарри. В последующие годы королева четыре раза посещала Аберфан, и эти визиты можно рассматривать как некоего рода искупление за излишнюю осторожность.

Колоссальная трагедия пришлась на то время, когда лучшие умы во дворце ломали головы над тем, как приспособить монархию к современности. Сияние и блеск церемонии коронации уже давно погасли, а 40-летняя королева вместе со своим монархическим институтом казалась скучной и отстраненной дамой среднего возраста. Она превратилась в «ископаемое», как выражались в то время. Нельзя сказать, что это было плохо. В быстро меняющейся Британии, где общественность горячо обсуждала отмену смертной казни и легализацию гомосексуализма и абортов, монархия служила подушкой безопасности, гарантом уверенности и стабильности. В этом контексте грядущее официальное присвоение принцу Чарльзу титула принца Уэльского – мистический ритуал под названием «инвеститура» – должно было представить монархию в лучшем свете.

К счастью, в Букингемском дворце произошла «смена караула», и общительный австралиец Уильям Хезелтайн принял эстафету из рук умершего командора Колвилла. Новый пресс-секретарь утверждал, что ни сухая проза «Придворного циркуляра», ни бодрые преувеличения бульварной прессы не могли показать и проиллюстрировать важность работы Короны и ее актуальность в современном мире.

Принцесса Маргарет и ее муж-фотограф придавали Короне современный гламурный блеск, однако, – и королева это понимала, – толпы почитателей монархии редели, и интерес к ней падал. Напомнив Елизавете о том, какой мощный импульс общественного интереса Корона получила после телевизионной трансляции коронации, Хезелтайн предложил вновь обратиться к волшебному ящику, стоящему в углу каждой британской гостиной, для новой встряски, так необходимой монархии. Идеи поддержали Маунтбеттен и его зять, известный кинематографист лорд Брабурн. Принц Филипп уже давно стал апологетом телевидения. Он не только настоял – против воли жены – на телетрансляции коронации, но в последующие годы сам снимал и принимал участие в съемках нескольких документальных фильмов. Филипп, всегда ратовавший за модернизацию, считал, что пора создать документальное кино, как бы снятое скрытой камерой, но тщательно срежиссированное и под контролем дворца, которое не только расскажет об официальной жизни королевы, посвященной долгу, но приоткроет завесу над повседневностью членов королевской семьи.

Королева поначалу колебалась. Принцесса Анна и вовсе назвала идею «гнилой»⁵. Сама Елизавета не только чувствовала себя неуютно перед камерами, – а именно по этой причине она не торопилась переносить свое рождественское обращение с радио на телевидение вплоть до 1957 года, – но она помнила слова экономиста Баджота и опасалась, что яркий свет может разрушить магию Короны. В конце концов королева согласилась, но с условием, что специальная комиссия во главе с Филиппом оставит за ней последнее слово. Какими бы ни были ее сомнения, она понимала, что идет медленное, но неуклонное падение ее популярности. А затем произошло телевизионное чудо, которое, возможно, навсегда изменило монархию.

Фильм снимался в 1968 году в течение 12 месяцев. Главной заботой Брабурна было расшевелить королеву, чтобы она выглядела более естественно перед камерами. В конце концов ему это удалось, и королева постепенно расслабилась. Название «Королевская семья» отражало главную идею фильма – показать королеву как жену и мать, а не только как монарха и главу государства. В фильме есть кадры, снятые в Балморале: Елизавета покупает Эдварду мороженое, участвует в пикнике, разговаривает за завтраком. Официальные кадры запечатлели ее на коктейле в честь британской олимпийской сборной, а также во время еженедельной аудиенции с премьер-министром Гарольдом Вильсоном и на ланче в честь президента Никсона. Королева выглядит уравновешенной, довольно серьезной, но всегда готовой оценить шутку, как, например, во время невероятно затянутой речи американского посла Уолтера Анненберга о строительных работах в особняке посольства США в Лондоне. Когда королева и принц Чарльз обменивались улыбками, готовя салат на пикнике, создавалось ощущение неотрепетированной подлинности. Сценарий 110-минутного фильма написал Энтони Джей. В сжатой форме ему удалось довести до зрителей, в чем состоит ценность монархии и почему она необходима в современном мире. Он доказывал, что само существование Короны служит сдерживающим фактором для чрезмерно амбициозных генералов и политиков. «Сила монархии – не в той власти, которую она дает суверену, а в той, которая ей позволяет ограничивать власть других», – писал он ⁶. Впоследствии он стал Кавалером ордена Королевы Виктории за заслуги в создании фильма.

Мировая реакция оказалась беспрецедентной. Фильм посмотрели 350 миллионов человек, включая 23 миллиона в самой Британии, что составляло более половины взрослого населения страны. Королевская семья действительно стала ближе своим подданным: британцы обнаружили, что ее представители – такие же живые люди, как и они сами.

Критики, однако, сочли, что создатели фильма совершили большую ошибку, приземлив семейство правящего монарха. Телеведущий и антрополог Дэвид Аттенборо, вскоре после возведения его в рыцарское достоинство, сказал режиссеру Ричарду Коустону: «Знаете, а вы убиваете монархию этим своим фильмом, который снимаете. Весь институт монархии строится на мистике: старейшина племени должен быть скрыт от посторонних глаз в своей хижине. Если кто-то из племени сумеет зайти в эту хижину, то вся власть старейшины разрушится, а племя постепенно распадется»⁷.

Но аудитория приветствовала возможность заглянуть в хижину старейшины во время организованной для них телеэкскурсии. Публика с нетерпением ждала продолжения. Но королева совершенно не стремилась к тому, чтобы ее семья и она сама превратились в персонажи телевизионной мыльной оперы. Впрочем, она высоко оценила фильм и почувствовала, что его показ за две недели до инвеституры Чарльза выполнил свою миссию. Это кино возбудило интерес общественности к красочной церемонии, назначенной на 1 июля 1969 года. Со времени коронации прошло уже 16 лет, и придворные хотели добавить блеска древней, уже немного потускневшей короне. Если телефильм показывал семью за работой и на отдыхе, то церемония посвящения принца должна была продемонстрировать глубокие корни монархии, история которой исчислялась столетиями.

Дворец прикладывал все силы, чтобы долгожданное событие прошло без сучка и задоринки. Однако угрозы радикальных уэльских националистов устроить взрывы заставили всех сильно поволноваться. Хотя грядущее официальное присвоение принцу Чарльзу титула принца Уэльского было обставлено почти так же пышно, как коронация, о нем ничего не говорилось в конституции. В истории таких прецедентов было мало: только двое из 21 принца Уэльского прошли инвеституру. Детали из прошлого должны были придать современной церемонии вид старинного действа.

Королева поручила лорду Сноудону воссоздать дух церемонии 1911 года, когда титул принца Уэльского был присвоен будущему Эдуарду VIII. Имея небольшой бюджет в £50 000 (сегодня это эквивалент $1,5 миллиона), Сноудон, сам выходец из Уэльса, с радостью взялся за трудную задачу совместить старинные и современные элементы и гармонично вписать их в пространство величественного замка Карнарвон. Именно эта средневековая крепость была изображена на заднике во время театрализованного представления, устроенного в честь совершеннолетия Чарльза. Сноудон согласовывал все свои эскизы с королевой и принцем Филиппом, включая наброски тронов и плексигласовых навесов над помостами из уэльского сланца.

Подготовка действа, достойного королевы, шла на фоне растущей волны насилия со стороны уэльских националистов. Они угрожали расправой чиновникам и забрасывали общественные здания бутылками с зажигательной смесью. С нехарактерной для королевы озабоченностью, – ведь она всегда сохраняла невозмутимость перед лицом опасности, – Елизавета сообщила премьер-министру Гарольду Вильсону, что опасается за безопасность сына и размышляет, не отменить ли церемонию. Вильсон уверил ее, что он сделает все, что в его силах, чтобы все прошло гладко. Всем полицейским выдали оружие, ожидая худшего, а Би-би-си на всякий случай заготовила полнометражный телевизионный некролог для принца Чарльза.

В вагоне королевского поезда королева-мать сказала внуку, что на церемонии его заменит дублер. Однако эта шутка не рассеяла страхов. Лорд Сноудон говорил писателю Джайлсу Брандрету: «Чарльз был до смерти испуган»⁸. И небезосновательно. Накануне инвеституры два националиста подорвались, пытаясь подложить бомбу на рельсы, по которым должен был проследовать поезд Чарльза. Злоумышленников немедленно окрестили Абергельскими мучениками. За полчаса до начала церемонии вблизи замка раздался сильный грохот. Публика, состоявшая из светских дам в бриллиантах и мужчин в парадных мундирах, попыталась сделать вид, что ничего не произошло. Гости напряглись, ожидая, когда стрелки часов возвестят о начале обряда. Среди 4000 прибывших гостей были члены королевских домов, послы, политики, местная уэльская знать, а также горстка современных друидов в накидках из нейлона, исполнявших роль кельтских священников.

Наконец момент настал. Встревоженная королевская семья прошла в замок – и здесь все пошло как по маслу. Инвеститура прошла в точности так, как задумывалась, без досадных эксцессов вроде той, что произошла на генеральной репетиции, когда слишком большая корона съехала набок, закрыв принцу пол-лица, и королева с сыном с трудом удержались от смеха.

Сама церемония выглядела трогательной и убедительной. На всех произвел сильное впечатление момент, когда принц Уэльский преклонил колени перед королевой и, вложив свои руки в ее, поклялся: «Я, Чарльз, принц Уэльский, становлюсь вашим преданным вассалом, обязуюсь поддерживать истинную веру, служить вам верой и правдой и защищать от врагов до гробовой доски». Эти слова повторяли слова клятвы принца Филиппа, произнесенные им во время коронации Елизаветы II.

Более 500 миллионов зрителей по всему миру увидели церемонию, представлявшую собой занимательную смесь средневековья и современности, символического и семейного. Королева была в восторге от творческой концепции Сноудона и в награду произвела его в рыцари Большого креста Ордена Королевы Виктории, одной из самых престижных наград в стране. В длинном письме, написанном от руки, она признавалась, что вначале сомневалась в его трактовке инвестит, но в итоге восхищенно признала ее «блистательной и захватывающей победой»⁹.

Церемония инвеституры Чарльза и документальный фильм «Королевская семья» произвели огромное впечатление на подданных британской Короны. Сама королева отметила возросшие толпы людей и их энтузиазм. Наглядные свидетельства подтверждались положительными результатами опросов общественного мнения.

Попутный ветер продолжал дуть в паруса монархии и в начале 1970-х, когда был сделан еще один неторопливый шаг в сторону ее модернизации. Так, в 1970 году, во время посещения Веллингтона в Новой Зеландии, королевский автомобиль вдруг остановился, и из него вышла королева в сопровождении принца Филиппа, принцессы Анны и принца Чарльза. Они начали пожимать руки остолбеневшим людям и общаться с ними, задавая вопросы вроде «Долго ли вам пришлось ждать?» Так началась эра неофициального общения с народом. Новый подход был назван walkabout. Это слово, заимствованное из языка австралийских аборигенов, обозначает возвращение к корням. Таким образом, королева сделала исторический шаг, став первым монархом после Карла II, который за триста лет до нее напрямую общался со своим народом.

Вернувшись в Британию, Елизавета II с успехом повторила этот опыт во время посещения Манчестера и Ковентри. «Понятно, что ее хотели сделать более доступной, – так прокомментировал этот поворот королевский корреспондент Би-би-си Рональд Аллисон. – Внезапно дама с фотографии на школьной стене или почтовой марке превратилась в живого человека»¹⁰.

Но этот живой человек весьма недешево обходился налогоплательщикам. Деликатную тему расходов на монархию впервые затронул отнюдь не радикальный политик – это был никто иной как принц Филипп. Четыре месяца спустя после церемонии посвящения принца Чарльза, в ноябре 1969 года, беседуя с американскими тележурналистами в передаче «Встреча с прессой», он сообщил удивленным журналистам, что королевская семья терпит убытки, что они уже продали свою частную яхту Bloodhound и что, возможно, им придется переехать в более скромное жилье, а ему отказаться от поло. Это был классический пример dontopedalogy («донтопедалогии»), по выражению самого принца, означавшей «сморозить глупость». Филипп сильно ошибался, если думал, что такими жалобами вызовет симпатии у враждебно настроенной британской публики. Страна стояла на пороге бурного десятилетия промышленных забастовок и политического радикализма, кульминацией которых стали стачки шахтеров и введение трехдневной рабочей недели. Реакция королевы на слова мужа неизвестна, но вряд ли она одобрила бестактные рассуждения на болезненную тему, вполне пригодные для сенсационных заголовков.

Действительно, жизнь королевы проходила во дворцах, замках и старинных поместьях, имеющих историческую ценность, ее коллекция драгоценностей считалась лучшей в мире, а на якоре стояла, всегда готовая к ее услугам, яхта с военно-морским оркестром из 26 музыкантов. Тем не менее, Елизавета II была очень бережлива и стремилась создать образ экономного и скромного монарха. Она выключала свет, экономя электричество, отправляла старшего сына искать пропавший собачий поводок, приговаривая: «Поводки стоят денег» и хранила хлопья для завтрака в пластиковом контейнере фирмы Tupperware. Разговоры о том, что королева была самой богатой женщиной в мире, были сомнительным комплиментом, а королевские советники уверяли, что слухи о ее богатстве были сильно преувеличены.

В мае 1971 года члены парламента создали комитет для пересмотра «Цивильного листа». Выделявшиеся по нему из казны деньги согласовывались в начале правления каждого короля. Средства на содержание монархии включали в себя зарплаты персоналу и поддержание королевских резиденций. Инфляция коснулась и выплат по «Цивильному листу», так что сводить баланс стало непросто. Именно этим объяснялись раздраженные комментарии Филиппа.

Парламентарии были настроены решительно. Их лидер Уилли Гамильтон назвал запрос на увеличение королевского финансирования «самым наглым и бесчувственным требованием денег за последние 200 лет»¹¹.

В конце концов королевская семья все же получила надбавку, но для этого потребовалась упорная борьба. Во время ревизии в поле зрения комитета случайно попали и отношения королевы с ее матерью. Члены парламента открыто потребовали ответа, почему личные выплаты королеве-матери увеличились, хотя 71-летняя вдова уже давно переступила пенсионный порог, и ее общественная деятельность значительно сократилась по сравнению с прошлым. Этот вопрос поставил в тупик даже давних преданных придворных королевы. Финансовые отношения между королевой и королевой-матерью начались со смерти Георга VI. В роли королевы-консорта Елизавета-старшая привыкла быть звездой первой величины. Когда король умер, она с трудом привыкала ко вторым ролям. Ее старшая дочь, невольная причина понижения ее статуса, чувствовала свою вину, и поэтому старалась ни в чем не отказывать матери, особенно если это касалось ее расходов.

В начале правления Елизаветы II королева-мать в переписке с дочерью выражала желание поселиться в великолепном Мальборо-хаусе, где обитала до своей кончины королева Мария. Однако, согласно отчету о королевских финансах и к большому огорчению королевы-матери, для реконструкции памятника архитектуры первой категории[8] потребовался бы слишком большой бюджет в случае, если бы он перешел в ее исключительное пользование. В течение многих лет королева утешала мать как только могла: для нее были восстановлены и Кларенс-хаус в центре Лондона, и замок Мей – груда камней в безлюдной местности на севере Шотландии, которую та купила из прихоти. Кроме того, Елизавета распорядилась расширить для королевы-матери резиденцию Биркхолл на территории Балморала, а также утвердила за ней право постоянного проживания в Роял-Лодж – поместье на территории Большого Виндзорского парка, которое в 1931 году Георг V подарил ее мужу в бытность его герцогом Йоркским.

Даже годы спустя после смерти короля Елизавета просто не могла сказать «нет» в ответ на запросы матери. Королева всегда ей сочувствовала, ведь та стала вдовой в 51 год. В результате у королевы-матери был своего рода открытый счет, которым она широко пользовалась. «У нее полностью отсутствовала традиционная шотландская расчетливость, – вспоминал бывший помощник личного секретаря Эдвард Форд. – Похоже, она совершенно не понимала, что такое деньги». В ее распоряжении находились полдюжины лимузинов, а ее многочисленный персонал включал в себя трех водителей, пять шеф-поваров, пажей, лакеев и дворецких. Королева-мать потакала себе во всем, как будто жила в золотую Эдвардианскую эпоху. Замечаний со стороны Елизаветы никогда не поступало. Все, на что была способна королева, можно свести к записке со словами «Ох, дорогая мамочка», написанной после того, как ее мать потратила небольшое состояние на новых чистокровных лошадей для своей конюшни ¹²¹³.

Публичный отчет показал, что штат королевы-матери насчитывает 50 человек, а перерасход составляет $5,6 миллионов. Но большинство наблюдателей, включая принца Уэльского, посчитали цифру заниженной. Как и в случае романтического увлечения Маргарет полковником Питером Таунсендом, королева была готова на небольшую дозу критики в свой адрес, если это требовалось для счастья близкого человека. Теперь Елизавета не возражала против некоторого публичного осуждения трат своей матери, лишь бы та не вступала с ней в конфликт.

Королева-мать обладала невидимой общественному глазу властью и за спинкой трона оказывала огромное влияние на дочь. За несколько преувеличенно жизнерадостным фасадом вдовствующей королевы скрывалась очень консервативная личность с железным характером. Их ежедневные телефонные разговоры напоминали сцену из водевиля, когда оператор на коммутаторе попеременно нараспев произносил: «Ваше величество, ее величество, ваше величество». Старшая дочь не только с большим вниманием прислушивалась к словам матери, но и записывала сказанное. Как бы ни была по временам невыносима королева-мать, Елизавета предпочитала идти ей навстречу, а не перечить. Обычно королева-мать использовала для нравоучений, высказываемых старшей дочери, время после воскресной утренней службы, когда в Роял-Лодж подавали аперитив.

«Ее мировоззрение осталось на уровне довоенного», – говорил о Елизавете-старшей ее бывший личный секретарь. Он считал, что модернизация монархии происходила бы скорее, если бы не постоянное вмешательство королевы-матери ¹⁴. Придворные быстро приняли к сведению, что если королева не была очень твердо в чем-то уверена, ее вполне могла отговорить мать. Мнение вдовствующей королевы, каким бы старомодным оно ни казалось, приходилось принимать во внимание. В глубине души Елизавета II сама придерживалась традиционных взглядов и постоянно опиралась на прецеденты из практики отца, а королева-мать, которая всегда находилась рядом, поддерживала такой подход, особенно в семейных делах.

Но даже если королеве-матери иногда не удавалось в чем-нибудь уговорить дочь, как, например, в отношении обучения ее детей, она нашла постоянного союзника в лице наследника трона. Он обожал бабушку и считал ее своей второй мамой. Она же относилась к нему как к сыну, которого ей не пришлось иметь, и безмерно его баловала.

Историк Грэм Тернер писал: «Королева очень любила мать, но часто выражала недовольство тем, что королева-мать слишком потакала слабостям Чарльза. Ей не нравилось, что она оставляла его шалости без последствий, тогда как мягкий укор приносил бы лучшие результаты»¹⁵.

Расточительный и роскошный стиль жизни 20-летний принц Уэльский перенял от своей бабушки. У него был лакей, в обязанности которого входила глажка банкнот для пожертвований на воскресной службе, а также ежевечернее выдавливание зубной пасты из тюбика на зубную щетку. Страсть наследника к жизни на широкую ногу не разделяли ни мать, ни отец.

Хотя королева-мать проиграла в споре о школьном образовании детей королевы, ее голос оказался решающим в отношении герцога и герцогини Виндзорских. Вдова была твердо убеждена, что преждевременная смерть ее мужа явилась результатом нервного стресса, вызванного тем, что он против воли принял на себя бремя монархии. То, что он был заядлым курильщиком и умер от рака легких, во внимание не принималось. Именно жесткая позиция королевы-матери была причиной того, что с момента своего отречения в 1936 году герцог очень редко виделся с королевской семьей.

В 1965 году Елизавета неохотно нанесла короткий визит герцогу и герцогине Виндзорским в лондонской больнице для обсуждения вопроса об их погребении. Герцог информировал королеву о покупке участка на кладбище в Балтиморе для себя и герцогини на случай, если королевская семья и впредь будет настаивать на лишении герцогини права быть захороненной вместе с ним в поместье Фрогмор на территории Виндзорского замка. Идею захоронения бывшего короля Англии и его жены на территории чужой страны королева не могла одобрить, как бы ни возражала ее мать. После некоторых препирательств Уоллис Симпсон было разрешено после смерти лежать рядом со своим мужем-герцогом во Фрогморе.

Еще одна встреча Виндзоров с королевской семьей состоялась в 1967 году, когда королева пригласила их на открытие памятной доски в честь королевы Марии в Мальборо-хаусе. На этом все закончилось. Время от времени кто-то из придворных осмеливался заикнуться о приглашении Виндзоров на какое-либо светское мероприятие, например на королевские скачки в Аскоте. Но королева, зная реакцию матери, быстро пресекала такие попытки. Даже принц Чарльз пытался убедить бабушку пригласить пару в Виндзор на уикенд, но отказался от своей идеи, поняв, насколько тяжело ей будет встречаться в течение довольно продолжительного времени с человеком, которого она обвиняла в преждевременной смерти мужа.

В мае 1972 года здоровье бывшего короля резко ухудшилось, и королева, находившаяся в то время во Франции, согласилась повидаться с ним незадолго до его смерти. 15-минутное свидание с умирающим имело мрачную подоплеку. Целью официального визита британской делегации во Францию было решение о постепенном вхождении Британии в Общий рынок, ставший предшественником Европейского Экономического Союза. Ничто не могло помешать дипломатическому триумфу премьер-министра Эдуарда Хита, даже смерть герцога. В Париж вызвали лечащего врача герцога Жана Тэна, и британский посол сэр Кристофер Сомс без обиняков заявил тому, что смерть герцога губительно скажется на визите королевы, а посему его пациент может умереть до или после, но никак не во время пребывания делегации во Франции. В результате Сомс ежедневно в шесть выслушивал по телефону медицинские сводки о состоянии больного.

В конце концов состояние герцога позволило ему увидеться с королевой. Он настоял на том, чтобы его одели в костюм, и встреча состоялась в его гостиной на втором этаже. Когда королева вошла в комнату, он встал и поклонился, что заставило поволноваться его докторов. Они опасались, что многочисленные провода капельниц, которые он называл «эти чертовы снасти», могут оторваться. Королеву глубоко тронула не только его учтивость, но и необыкновенное сходство с ее отцом. На нее нахлынули воспоминания, и, по словам одного из присутствующих, в «ее глазах стояли слезы»¹⁶.

Герцог умер девять дней спустя, 28 мая 1972 года. Его тело перевезли в Британию. Гроб установили в часовне Святого Георгия в Виндзорском замке. Более 6000 человек пришли отдать дань уважения бывшему королю. Однако возникло некоторое протокольное затруднение. Похороны должны были состояться через два дня после ежегодной церемонии Выноса знамени и предстояло решить, следует ли отменять этот традиционный и популярный в народе парад. Если бы умер действующий король, его бы, конечно, отменили. Но так как покойный герцог являлся частным лицом, жившим за границей, оснований для дворцового траура не имелось. Королева все-таки настояла на том, чтобы почтить его память. Она знала, что герцог любил звуки волынки и сам на ней играл. Церемонию Выноса знамени не отменили, но во время парада группа волынщиков исполнила похоронную песню в знак уважения к бывшему королю.

Похоронная церемония состоялась 5 июня в часовне Святого Георгия. Она продолжалась всего полчаса, но, несмотря на ее краткость, принц Чарльз описал ее как «простую, исключительно возвышенную, яркую и удивительно британскую по духу»¹⁷. Болезненно худая герцогиня выглядела на похоронах нервной и совершенно потерянной. Королева, сидевшая рядом с ней, отнеслась к ней «по-матерински нежно, все время, как заботливая сиделка, она касалась то руки герцогини, то ее перчатки», по воспоминаниям графини Эйвон, жены бывшего премьер-министра сэра Энтони Идена. Редкое проявление душевной теплоты со стороны королевы в присутствии посторонних ¹⁸.

В том же году королева еще один раз дала волю чувствам: на обеде в Гилдхолле после службы в Вестминстерском аббатстве, посвященной серебряной годовщине ее свадьбы, она с юмором сказала о своем долгом браке: «Если спросят моего мнения о семейной жизни после 25 лет брака, я скажу просто, но с полной убежденностью: я всецело за»¹⁹. Отбросив все банальные неурядицы, нужно признать, что их брак множество раз освещался звездными искрами и даже фейерверками. Королева уже давно поняла, что вспышки гнева Филиппа приходили и уходили, как летние грозы. Если он говорил ей: «Ты несешь чушь», а он это делал неоднократно, она либо игнорировала замечание, либо просто меняла тему разговора. Однажды после ссоры на борту яхты Britannia она сказал личному секретарю Мартину Чартерису: «Я просто не выйду, пока Филипп не успокоится»²⁰. Какими бы ни были их разногласия, ночью они все равно ложились в одну двухместную кровать размера king-size в Букингемском дворце.

Публичное заявление о приверженности своему браку не остановило упорные слухи о Филиппе и приписываемых ему любовных связях. С середины 50-х годов, когда поднялась шумиха вокруг «любительницы вечеринок», в результате чего вышло официальное опровержение, слухи о неверности Филиппа не прекращались. Доказательства, однако, были только косвенные: в его штате находилось много хорошеньких сотрудниц, он всегда направлялся в сторону самой привлекательной девушки, причем не имело значения, происходило ли это на частной вечеринке или на общественном приеме. Принц также любил флиртовать с симпатичными партнершами во время танцев. Его биограф Сара Брэдфорд приоткрыла завесу, написав, что у него были связи, однако потом она забрала свои слова назад. Саша, герцогиня Аберкорн, двадцатью пятью годами младше принца, какое-то время была под прицелом, так же как и Пенни Ромси, которая вместе с ним занималась выездкой конных экипажей. Саша Аберкорн признавала, что у них была «горячая дружба» в течение более 20 лет, но отношения не переросли в связь. Она была ему «ровней» в интеллектуальном плане, они оба интересовались трудами швейцарского психиатра Карла Юнга. «Когда я вижу бульварную прессу, я думаю, а может, я и в самом деле это сделал», – жаловался принц леди Маунтбеттен ²¹.

Королева всегда давала Филиппу свободу быть самим собой, а ему нравилась компания красивых и интересных женщин. Старший священник в Виндзоре Майкл Манн отмечал: «Его привлекают хорошенькие женщины, но я не думаю, что он в кого-нибудь влюблялся с тех пор, как они поженились»²².

У королевы было немало друзей-мужчин, с которыми она познакомилась в военную пору. Патрик Планкет, заместитель дворцового эконома, занимал среди них особенное место. Во время войны он часто посещал Виндзорский замок, и любая вечеринка с его участием была обречена на успех. Свою жизнерадостность Планкет переносил и на организацию мероприятий для королевы, будь то охотничьи пикники по выходным или большие балы в Виндзорском замке. Во время приемов он никогда не выпускал королеву из поля зрения и следил за тем, чтобы она не скучала. Если принц Филипп танцевал с симпатичной гостьей и Елизавета выглядела немного одинокой, он тут же подлетал к своему «боссу», чтобы закружить ее в танце и развеселить. По воспоминаниям кузины Планкета, леди Аннабел Голдсмит, «он обожал ее с самого начала. Между ними существовало особое родство душ. Он был ее единственным служащим, который разговаривал с ней на равных»²³. Они вместе ходили в кино, ужинали в малоприметных итальянских ресторанчиках и смотрели ее любимые телевизионные передачи в ее апартаментах в Букингемском дворце. После преждевременной смерти Планкета в 1975 году Елизавета II присутствовала и на его похоронах, и на похоронной службе, что шло вразрез с протоколом и свидетельствовало о ее привязанности. Королева даже участвовала в написании посвященного ему некролога в Times. Елизавета II переживала смерть Планкета многие месяцы. Позднее она приказала установить павильон в его честь в Большом Виндзорском парке.

У королевы и ее супруга был очень королевский брак. Они оба принадлежали к поколению, когда в браке ценились преданность и доверие, если не верность. Она была готова простить ему почти все, потому что он всегда оказывал ей неизменную поддержку.

Ее сестре Маргарет, однако, не так повезло с выбором партнера. Длительная агония ее брака с фотографом лордом Сноудоном вовлекла в свою орбиту не только враждующие стороны, но и королеву, которой пришлось лавировать, выбирая вариант наименьшего ущерба для Короны. Как отмечал сам Сноудон, вначале все шло прекрасно. Они представляли собой блестящую современную и трудолюбивую пару, символ «свингующих 60-х», гоняя по Лондону на его мотоцикле или в автомобиле «Мини». Они вместе писали речи, учились подводному плаванию и путешествовали по миру. В браке родилось двое детей – Дэвид в ноябре 1961 года и Сара в мае 1964, – которых они оба обожали.

Но постепенно брак стал рушиться. Спустя несколько лет, как и предсказывали близкие друзья, Сноудон устал от строгого протокола королевской жизни. Он отказался от роли мужа, сопровождающего свою жену, и вернулся к карьере фотографа. Ревнивая и одинокая, Маргарет стала следить за ним, что еще больше отдалило его от жены. Маргарет пробовала проявлять властность, ведь она с рождения привыкла к почтению, но Сноудон стал ее жестко высмеивать, оставлял ей глумливые записочки на кровати или туалетном столике. Они оба завели любовников и стали жить каждый своей жизнью, хотя на публике улыбались другу другу и демонстрировали безупречный фасад сплоченности.

Однако зимой 1974 года Сноудон отказался выполнить требование Маргарет покинуть Кенсингтонский дворец и не согласился на официальное расставание. В результате еще в течение нескольких лет пара устраивала грандиозные скандалы, часто в присутствии растерянных гостей, слуг и членов семьи.

Распад этого брака сильно переживали и королева-мать, и королева, которая любила сестру, но также симпатизировала и Тони. Ей нравились и его профессиональный талант, и его деятельность во благо монархии, в особенности, конечно, его работа над церемонией посвящения Чарльза в титул принца Уэльского. Королеве-матери, разбиравшейся в фотографии и живописи, нравились его документальные фильмы и фотографические работы. В свою очередь, Сноудон в отношении них всегда был галантен, выдержан и жизнерадостен, но без оттенка подобострастия. Обе женщины из своего многолетнего опыта знали, что Маргарет могла быть капризной, властной и нестерпимо грубой. Поэтому, как бы они ни старались, их симпатии были на стороне Тони или, если точнее, на стороне детей. Они беспокоились, какое влияние окажут раздоры между родителями на Дэвида и Сару. Королева особенно заботилась о своей маленькой племяннице. Она забирала ее на каникулы в Балморал, вместе с ней совершала конные прогулки и следила за успехами девочки на конных соревнованиях.

При всей своей любви к сестре королева пришла в ужас, когда летом 1973 года узнала, что Маргарет связалась с совершенно непутевым молодым человеком по имени Родди Ллевеллин. Он был на 17 лет младше принцессы и всего лишь на год старше будущего зятя королевы, капитана Марка Филлипса, помолвленного с ее дочерью принцессой Анной. Появление Родди, типичного «мальчика-любовника», по общему мнению, осложнило и без того непростую обстановку и вбило клин в отношения сестер. Королева считала, что если станет известно о поведении Маргарет, это катастрофически скажется на Короне и станет поводом для насмешек. Как-то в минуту отчаяния она даже спросила своего личного секретаря Мартина Чартериса, как им вытащить сестру «из канавы»²⁴.

Несмотря на драму за сценой, принцесса Маргарет и лорд Сноудон лучезарно улыбались на свадьбе принцессы Анны с олимпийским наездником, капитаном Марком Филлипсом в Вестминстерском аббатстве в ноябре 1973 года. Красочная церемония транслировалась по всему миру и собрала аудиторию в 100 миллионов зрителей. Хотя у королевы могли быть сомнения по поводу выбора дочери, а принц Чарльз называл жениха своей сестры «туманом», потому что считал его скользким и непроходимо тупым, она с готовностью дала согласие на брак. И даже шутливо предположила, имея в виду любовь обоих к лошадям, что их будущие дети будут иметь по четыре ноги.

Лошади по-прежнему занимали большое место в жизни королевы. В мае 1974 года ее кобыла-трехлетка Хайклер завоевала приз на скачках 1000 Guineas. Жокей Джо Мерсер получил благодарственное письмо от королевы, где она писала: «На этот раз из-за волнения я почти ничего не помню о самих скачках, но знаю, что победитель скачек доставил мне такое удовольствие, какого я давно не испытывала»²⁵. Но кобыла не остановилась на достигнутом. В июне 1974 года она выиграла приз в скачках Prix de Diane в Шантийи – французском аналоге ипсомских скачек Oaks. Победитель Джо Мерсер и тренер Дик Херн возвращались домой на частном самолете, угощаясь шампанским в честь победы, когда пилот изменил курс и приземлился в аэропорту Хитроу на западе Лондона. Королева пригласила дуэт, выглядевший в тот момент довольно непрезентабельно, на ужин в Виндзорский замок. Когда они прибыли, на пороге замка под дождем их встречала сама королева. «Проходите, мои воины», – с этими словами приветствия она провела их к столу, за которым сидели принцесса Маргарет, принц Филипп и лорд Маунтбеттен ²⁶. Парадное место в центре стола занимал золотой кубок Prix de Diane, который вручался владельцу победившей лошади. Занимавшийся темой конного спорта Шон Смит писал об этом: «Королева оказала им честь, позволив заглянуть в частный мир семьи в момент непринужденного отдыха»²⁷.

Хотя внешняя непринужденность была обманчива. За семейным столом отсутствовал лорд Сноудон. Как раз в это время королева склоняла сестру и ее мужа к примирению, по крайней мере ради детей. Вскоре ей предстояло убедиться, что отношения ухудшились настолько, что никакие косметические средства уже не могли помочь. Ей пришлось взяться за сестру, жизнь которой катилась под откос. Эмоциональное потрясение Маргарет оказалось новой территорией, которую пришлось освоить Елизавете. Состояние психического здоровья принцессы приняло угрожающий характер, и в ноябре 1974 года ей пришлось отказаться от всех общественных обязательств. Однажды она позвонила другу, у которого в тот момент была в разгаре вечеринка, и пригрозила самоубийством: «Если ты не приедешь, я выброшусь из окна». Друг позвонил королеве, которая ответила: «Продолжайте вечеринку, ее спальня на первом этаже»²⁸.

Состояние здоровья Маргарет, как психическое, так и физическое, было предметом постоянных тревог королевы. Хотя фрейлины принцессы знали о положении дел, они могли только давать рекомендации. А старшая сестра имела власть приказать. Однажды одна из фрейлин обратилась к королеве за помощью. Та отменила назначенные встречи и поехала в Кенсингтонский дворец к сестре. «Я чувствую себя ночной сиделкой, которая принимает дежурство у дневной», – ворчала она, увозя Маргарет в Виндзорский замок на уикенд ²⁹.

Ситуация становилась все более нестерпимой. В конце ноября 1975 года лорд Сноудон написал королеве отчаянное письмо, сообщая о том, что он больше не может терпеть жизнь в Кенсингтонском дворце. «Ситуация невыносима для всех – для детей, прислуги, для нескольких оставшихся друзей, для нее и для меня»³⁰. Его письмо повергло королеву в шок. Ей пришлось признать, что ее периодические попытки примирить супругов оказались тщетными. Теперь предстояло решить, когда объявить об их раздельном проживании, и в интересах детей оставили это до Пасхи 1976 года – времени семейных каникул. Королевская семья вынуждена была признать печальный факт: Маргарет становилась первой разведенной особой королевской крови после развода Генриха VIII и Анны Болейн в 1540 году.

Надеждам на то, что семейный разрыв удастся негласно уладить во дворце, не было суждено сбыться. Издание News of the World опубликовало снимки принцессы в купальнике рядом с «загорелым мальчиком-любовником» Родди Ллевеллином на отдыхе на острове Мюстик. Теперь в глазах общественности в распавшемся браке Маргарет выглядела неверной женой, тогда как трудолюбивый фотограф-профессионал был провозглашен безвинно пострадавшим. Хотя это звучало нелепо и не соответствовало действительности, в эту версию многие поверили. Даже королева и королева-мать считали, что Маргарет недостаточно настойчиво пыталась сохранить брак. «Они не понимали глубины отчаяния Маргарет, – говорил ее друг и биограф Кристофер Уорик, – они помнили маленькую шалунью и озорницу, которая привыкла получать все, что хотела. Считалось, что это ее вина»³¹.

Кроме того, все опасались, что скандальный разрыв мог пагубно сказаться на праздновании серебряного юбилея правления королевы. Елизавета волновалась, что никто не захочет его отмечать. Экономика стремительно падала, обуздать инфляцию не удавалось, безработица росла – такой фон не обнадеживал. Местные муниципальные советы беспокоились о том, что население не желало участвовать в праздничных уличных мероприятиях, многие события отменялись, а спрос на сувениры, несмотря на их дешевизну, был невелик.

Однако королева волновалась напрасно. Толпы ликующих людей во время первого 11-дневного королевского турне по шотландским городам показали, что, несмотря ни на что, юбилей пройдет хорошо. Около миллиона людей выстроились вдоль Мэлла, чтобы увидеть карету с королевой и принцем Филиппом на пути ее следования от Букингемского дворца в собор Святого Павла на праздничную службу. За этим последовали сотни местных парадов и тысячи уличных празднеств. Изобилие красного, белого и синего цветов и государственных флагов напоминало празднование победы в 1945 году. Елизавета посетила 36 графств в трех королевствах – Англии, Уэльсе и Шотландии, и везде королевский кортеж приветствовали тысячи людей на улицах. Королева была растрогана. «Я просто поражена, я понятия не имела», – приводит один из придворных ее слова, которые она повторяла снова и снова³².

Визит в четвертое королевство, Северную Ирландию, оказался довольно опасным: там бушевали межрелигиозные конфликты. Протестантское большинство хотело продолжения многовекового союза с Британией, тогда как католическое меньшинство выступало за присоединение к Ирландии. Перед визитом королевы и принца Филиппа поступало множество сообщений с угрозами о подложенных бомбах и о возможной расправе, на улицах проходили бурные демонстрации. В начале августа, накануне приезда монархов, были застрелены демонстрант и солдат. Правительству пришлось задействовать 32 000 военных после того, как члены Временного крыла Ирландской республиканской партии поклялись, что британцы дорого заплатят за «вечеринки с шампанским для королевы на нескольких акрах ирландской земли»³³.

Расходы на меры безопасности во время «молниеносного» визита – королева провела всего шесть часов на ирландской земле, – исчислялись миллионами долларов. Королева все время оставалась на борту королевской яхты Britannia. Впервые за время своего правления она пользовалась вертолетом, который считала опасным: именно на нем Елизавета прилетала в замок Хиллсборо на мероприятия. Состав участников всех торжеств был тщательно отобран. Все это означало, вне всякого сомнения, тревогу о безопасности королевы. Позднее один британский министр признался, что она сильно волновалась и была «очень и очень напряжена». Он вспоминал, что, когда закончилась ее последняя официальная встреча в университете Ольстера, принц Филипп похлопал ее по руке и сказал: «Ну-ну, все уже позади. Если они не потопят (яхту) Britannia, то мы в безопасности»³⁴.

Если этот визит был самым неприятным моментом в официальном календаре торжеств, то в личном плане кульминацией серебряного юбилея стал телефонный звонок королеве 15 ноября 1977 года, когда ей сообщили о рождении первого внука, Питера Филлипса, сына принцессы Анны. По времени эта радостная весть почти совпала с победой самой знаменитой скаковой лошади королевы, Данфермлайн, на двух престижных скачках Британии, Oaks и St. Leger, но, конечно, сообщение о внуке оттеснило все остальное. Королеву настолько переполняла радость, что она в совершенно нетипичной для себя манере отложила на десять минут начало официальной церемонии награждения в Букингемском дворце, чтобы позвонить принцу Филиппу, который находился в тот момент в Германии. Он всегда благоволил к своей прямолинейной дочери и одобрял ее бодрый настрой и стремление к независимости.

Четыре года спустя родилась Зара, и Анна заявила, что собирается растить своих детей не так, как это делала ее мать. Внукам королевы не полагалось ни гувернанток, ни дворцов, ни титулов. Они выросли за городом на ферме Каткомб-Парк, купленной для дочери королевой, и ходили в местный детский сад в Глостершире. Анна смогла сочетать материнство с непростыми ежедневными обязанностями президента благотворительного фонда Save the Children («Спасем детей»), который она возглавила в 1970 году. Королева и принц Филипп предоставили своей дочери, четвертой в линии престолонаследия, свободу и гордились тем, что она смогла успешно совместить домашнюю и рабочую сферы жизни.

Анну можно назвать успешным результатом философского подхода королевской пары к воспитанию своих детей, выраженного во фразе «пан или пропал». Они предоставили каждому из своих детей возможность открыть административные офисы, выбрать подходящие по интересам благотворительные фонды и, что, возможно, самое важное, избрать партнеров, полагаясь на собственное мнение. Как отмечал бывший личный секретарь, «им дали понять, что от них ждут самостоятельного решения своих проблем и что им следует действовать по своему разумению»³⁵. Королева и принц Филипп очень часто отсутствовали, и такой подход диктовался необходимостью и основывался на доверии.

Результаты оказались разными. Такой бесстрастный метод воспитания хорошо сработал в случае с принцессой Анной, ведь на ней не висел груз ответственности и ожиданий, который довлеет над наследником трона. У Чарльза был более публичный и извилистый путь. Особенно это касалось предстоящего выбора супруги-консорта, хорошая родословная и исторические корни которой принимались во внимание не менее, чем романтические чувства.

Многие придворные отмечали (возможно, уже в свете произошедших событий), что если бы королева уделяла такое же внимание выбору королевских невест, в особенности будущей королевы, какое она уделяла разведению своих лошадей, то дом Виндзоров не оказался бы в таком неприятном положении. Предшественница Елизаветы, королева Виктория, приказывала своим отпрыскам, на ком и когда им жениться, и этим закрывала тему; королева Елизавета и ее муж предоставили своим детям почти полную свободу.

Нельзя сказать, что вмешательство родителей гарантировало успех браку. Когда предыдущий принц Уэльский, позднее король Эдуард VIII, влюбился в леди Розмари Левесон-Гауэр из скандально известной аристократической семьи, венценосные родители, король Георг V и королева Мария, отвергли его выбор, мотивируя это тем, что в семье возлюбленной имелись люди с наследственными душевными расстройствами. Если бы ему разрешили на ней жениться, то дом Виндзоров пошел бы совсем по другому пути.

Если королева и принц Филипп отстранились от процесса выбора партнерши для старшего сына, то амбициозный лорд Луис Маунтбеттен без колебаний подхватил эту роль и стал вмешиваться в бурную личную жизнь принца Чарльза. В письме принцу, написанному вскоре после свадьбы принцессы Анны, он советовал ему «оттянуться как следует» прежде, чем жениться на невинной девственнице³⁶. Конечно, на роль девственницы у него имелась кандидатура из собственной семьи, а именно его внучка Аманда Нэтчбулл, бывшая на девять лет моложе принца. Он поощрял Чарльза отдыхать вместе с Амандой и ее семьей, проводить выходные вместе с ней в Бродлендсе, родовом гнезде Маунтбеттенов, а также в Балморале и Сандрингеме. Так как они были троюродными братом и сестрой, их зарождавшийся роман не привлекал внимания. Аманда служила своего рода предметом родовой аристократической мебели, которая окружала принца.

Пресса больше интересовалась блестящими девушками, с которыми Чарльз появлялся в свете. В конце концов его поведение в качестве Лотарио[9] привлекло такое внимание, что вмешался принц Филипп (но не королева). Обратившись к сыну в письме, он сделал ему выговор и обвинил в публичном бравировании своими пассиями .

Какими бы официальными или неофициальными ни были попытки принца найти будущую королеву-консорта, его сердце принадлежало одной женщине – замужней даме с двумя детьми, Камилле Паркер-Боулз. Ее муж, майор Эндрю, служил в полку «Королевские и Синие», относившемся к Дворцовой кавалерии. Чарльз встречался с ней до ее замужества, но тогда она предпочла другого. Он продолжал волочиться за уже замужней Камиллой, что вызвало недовольство полковых офицеров. В процессе тайных переговоров между дворцом и старшими чинами полка последние официально уведомили королеву, что «Королевские и Синие» «недовольны» связью ее сына с женой одного из их офицеров ³⁷³⁸. Королева не ответила и, что более важно, не стала обсуждать с Чарльзом его поведение. Прямые столкновения, по мнению придворных, были не в ее характере. Она предпочитала провести час со своим красным ящиком, служившим ей подушкой безопасности, чем решать деликатную семейную проблему. В конце концов миссис Паркер-Боулз все-таки перестали приглашать на королевские мероприятия, включая прием по случаю 30-летия Чарльза в Букингемском дворце. Королева-мать последовала ее примеру.

По правде говоря, королева надеялась, что Камилла была временным явлением. Елизавета и принц Филипп следили за медленно развивавшимся романом принца с Амандой Нэтчбулл, которая им обоим нравилась, и они надеялись, что она станет главным романтическим увлечением его жизни. Дики Маунтбеттен стремился укрепить связи с королевской семьей и регулярно сообщал королеве о том, как развиваются их отношения. Его рвение сосватать Аманду за будущего короля дошло до того, что он попытался включить себя и свою внучку в двухнедельное турне принца по Индии, которое планировалось на начало 1980 года. Королева и принц Филипп сомневались в целесообразности такого шага. Принц Филипп опасался, что Дики затмит его сына, королева же думала об Аманде. Ее присутствие подстегнуло бы интерес прессы к возможной помолвке, а в случае, если бы она не состоялась, Аманде было не избежать унизительных разговоров. С ней согласился отец Аманды, Джон Брабурн. Но пара взяла инициативу в свои руки. К концу этого рокового лета 1979 года Чарльз сделал предложение Аманде. Она ответила отказом, дипломатично пояснив, что, хотя они были большими друзьями и останутся ими, королевская жизнь ее не привлекала. Дело затихло, по крайней мере, на некоторое время.

Все ожидали, что неутомимый Дики попытается вновь разжечь романтическую искру. Но этому не дано было случиться из-за трагедии, произошедшей в августе. Дики и его семья отдыхали в замке Классибон, своей летней резиденции на западном побережье Ирландии. В момент, когда все семейство находилась на борту яхты, ее взорвали члены Ирландской республиканской армии. Из семи человек остались в живых, получив серьезные ранения, только трое: дочь Маунтбеттена Патрисия, ее муж Джон Брабурн и их 14-летний сын Тимоти. В результате взрыва погибли сам Дики, Николас – брат-близнец Тимоти, престарелая баронесса Брабурн и местный мальчик по имени Пол Максвелл.

Королева находилась в Балморале, когда узнала об ужасной трагедии. Брабурны принадлежали к кругу ее ближайших друзей. Она была подружкой на свадьбе Патрисии, с которой дружила с детства. Ее муж принимал участие в сьемках документального фильма «Королевская семья», имевшего громадный успех. Со смертью Маунтбеттена прерывалась живая связь с отцом и родственниками его поколения. Елизавета знала Дики всю свою жизнь. В королевской семье он играл роли серого кардинала, советчика и главного «надоедалы». Бывший придворный так описывал их отношения: «Для королевы он всегда был ее дядей Дики, и она очень и очень любила его, но иногда ей хотелось его заткнуть. Однажды она сказала: “Я всегда говорю ему да, да, да, совершенно его не слушая”»³⁹.

Трагическая новость потрясла Чарльза. «Я потерял человека, который играл невероятно важную роль в моей жизни», – писал он позднее⁴⁰. Дядя был его другом, ментором, благодетелем и заменял ему родителей, а теперь его не стало. Как и при разводе Маргарет, королева в первую очередь думала о детях. Узнав, что ее многолетняя подруга Патрисия Брабурн прикована к постели и медленно восстанавливается после полученных травм, королева пригласила 14-летнего Тимоти Нэтчбулла и его сестру Аманду погостить в Балморале. Даже много лет спустя Тимоти помнил теплую встречу с королевой. Он вспоминал ее как «утку-мать, которая собирает потерявшихся утят… и непоказную атмосферу заботы и любви, которая обволакивала нас материнским теплом»⁴¹. Глава семейного матриархата и главный утешитель, королева могла проявлять свою живую и человечную суть.