По пути в Кларенс-хаус королева и ее свита снова видели на улицах Лондона много черного: по улицам безмолвно шли мужчины в черных костюмах и женщины в черных платьях или с черными повязками на рукавах. В витрине галантерейного магазина на модной Бонд-стрит хозяин даже выложил дамское белье черного цвета. Сентиментальный историк Джон Виллер-Беннетт, ставший официальным биографом Георга VI, вспоминал: «Народ Англии не скрывал глубины и искренности своего горя. Я видел многих в слезах»¹.

Но у королевы Елизаветы II, в одночасье ставшей «высочайшим, могущественнейшим и исключительнейшим монархом», не было времени на проявление чувств. Прибыв в Кларенс-хаус, она встретила там ожидавшую ее бабушку, королеву Марию. Прямая и величественная, та встретила ее, стоя в приемном зале. Старая королева, пережившая пять королей и теперь потерявшая еще одного сына, склонилась в глубоком поклоне и поцеловала руку молодой королевы. Это был не столько момент родственного участия, сколько королевский символ. Фрейлина Елизаветы, леди Синтия Колвилл, едва сдержала слезы. Однако глаза хладнокровной бабушки были сухи. Она даже не преминула упрекнуть внучку за неподобающе короткую длину траурного платья ².

Позднее Елизавета и принц Филипп в должности тайного советника прибыли в Сент-Джеймсский дворец для встречи Тайного Совета, в который входили 175 высокопоставленных сановников. Во время этого собрания, продолжавшегося 20 минут, королева провозгласила себя Королевой Елизаветой II и подписала присягу. Она заявила Совету: «Скорбь переполняет мое сердце, и сегодня я скажу только, что буду всегда работать так, как это делал мой отец в течение своего правления, – на благо и процветание моих народов, разбросаннных по всему свету»³.

Премьер-министр Уинстон Черчилль признался одному из своих личных секретарей Джоку Колвиллу, что молодая королева – «еще совсем ребенок»⁴. Однако он произнес воодушевленную речь в ее честь в переполненной палате общин. «Наша новая королева – это наша проекция в будущее. Достойная молодая леди – принцесса, жена и мать, – она является наследницей всех наших традиций и всей нашей славы, достигших своего величия во время правления ее отца, а также всех наших затруднений и проблем в мирное время, которые, как никогда, подстерегают нас теперь. Она также наследует нашу общую силу и верность»⁵.

Завершив все официальные дела, новая королева поспешила в Сандрингем, чтобы утешить скорбящих мать и сестру и без посторонних попрощаться с отцом. Как только Елизавета прибыла в норфолкское поместье, раскинувшееся на 20 000 акров земли, первым делом она направилась в спальню отца, находившуюся на первом этаже. Здесь стоял простой гроб из дуба, вырезанный из единого ствола за несколько месяцев до кончины короля. Стоя над гробом отца, Елизавета молча дала обет, что будет следовать по его стопам и заслужит его гордость. Хотя сделать это будет непросто. Несмотря на уроки по конституционной истории с сэром Генри Мартеном и ограниченные сведения, полученные от самого отца, королева все же чувствовала свою неготовность к новой роли. Впрочем, если поразмыслить, ее великая предшественница Елизавета I тоже взошла на престол в 25 лет.

В те неспокойные дни, в отсутствие отца, королева смогла опереться на опытного и решительного личного секретаря Томми Ласселса, на мужа и, конечно, на Черчилля. Елизавета отбросила свои сомнения в сторону, так как знала, что в оставшемся семейном трио ей надлежало стать самой сильной ради матери и сестры, которым, как она позже призналась, «труднее удавалось справиться с горем; будущее им, должно быть, казалось пустым. У меня же были работа и семья, которые требовали моего внимания»⁶.

Король Георг VI и его супруга олицетворяли надежду и единство во время войны. Они дополняли друг друга. Королева Елизавета, ставшая теперь королевой-матерью, полагалась на «мудрость, принципиальность и отвагу» своего мужа, тогда как он нуждался в ее доверии и поддержке⁷. А теперь она осталась одна и чувствовала свою никчемность и пустоту, ее скорбь «не поддавалась описанию»⁸.

Сестра Елизаветы тоже пребывала в отчаянии. Король, будучи сам вторым ребенком в семье, всегда чувствовал слабость к своей младшей дочери. Он называл Маргарет своей «радостью», а Елизавету – своей «гордостью». Любящий отец, веселый товарищ и мудрый советчик, он представлял для Маргарет центр вселенной. В свою очередь, она могла успокоить его в дни болезни, когда он особенно был подвержен приступам гнева. Маргарет испытывала «ужасное чувство пребывания в черной дыре», пытаясь примириться с потерей первого из близких ей людей ⁹. Она благодарила подругу Веронику Маклин «за поддержку в это мучительное время» и добавляла: «Радостно думать, что ему хорошо на небесах, далеко от всего, что может причинить ему боль, и скоро мы почувствуем, что он ближе к нам, чем когда бы то ни было»¹⁰. Но даже ее вера – а Маргарет, как и сестра, хорошо знала Библию и часто обращалась к ней, – не могла помочь. В ее душе царила пустота, она ощущала себя в замкнутом круге, сильно похудела и, кроме того, пристрастилась к успокоительным, алкоголю и сигаретам.

Елизавета чувствовала свою вину и беспомощность, но она не могла проявить слабость. Она понимала, что ее муж-моряк тоже находился в трудном положении. Безусловно, он переживал потерю тестя, но, кроме того, смерть короля вынуждала его поставить крест на карьере, которая как раз находилась на взлете. Он брал отпуска, чтобы сопровождать принцессу в заграничных поездках, но это не имело большого значения, – ведь он полагал, что впереди у него еще около 20 лет морской карьеры до выхода в запас. По словам его кузины Памелы Маунтбеттен, пара рассчитывала пожить нормальной жизнью лет до 50 ¹¹. Такого короткого срока в четыре года Филипп никак не ожидал, и теперь ему приходилось отказываться от честолюбивых планов. Он становился подданным своей жены, обязанным всегда находиться на два шага позади нее.

Конечно, голову Елизаветы украшала корона, но главой своего дома она не была. Там правил Филипп. Такой порядок был заведен с самого начала. Но теперь, когда Елизавета стала монархом, это стало еще более очевидным. Он не только распоряжался в их домашнем мире, но и руководил детьми, которые обращались к нему первому со своими делами. «Он был боссом, – сказал мне его бывший близкий помощник. – Она передала ему решение всех семейных и домашних дел. Но всего того, что касалось короны, включая красный ящик, он не касался»¹².

15 февраля перед похоронами королева провела непростую встречу с семейной «паршивой овцой» – герцогом Виндзорским. Дворец не спешил сообщать ему о смерти брата. Герцог находился в тот момент в Нью-Йорке и узнал о его кончине из прессы. Он в одиночку отправился в Англию, так как понимал, что его жена не могла рассчитывать на теплый прием у тех, кто теперь управлял страной. Главная цель его поездки состояла в попытке сохранить ежегодное пособие в размере £10 000 (около $380 000 в 2021 году), которое было ему назначено покойным братом. Герцог ожидал снисходительности от новой королевы, но его ожидало жестокое разочарование. Одним из первых распоряжений его племянницы в качестве монарха было лишение его этого пособия, что стало для него чувствительным ударом. Потерпев фиаско, герцог Винзор писал жене: «Какой ужас даже в этом зависеть от этих сук, у которых лед вместо крови»¹³. Нельзя сказать, что он жил в нищете, ведь он получил почти $2 миллиона за свои мемуары «История короля», опубликованные в 1951 году. Ни для кого не стало новостью, что смерть короля не отменила ссылку герцога и не прекратила семейную вражду, которая продолжалась почти до дня его смерти. Холодным зимним днем бывший король все-таки сопровождал похоронный кортеж в Вестминстерское аббатство. Архиепископ Кентерберийский Джеффри Фишер в надгробной речи, транслировавшейся по радио, заметил, что у короля при жизни было два образцовых брака: один с королевой, другой – «с его народом»¹⁴. Один из присутствовавших на похоронах заметил: «Ему отдали дань большого уважения в той же мере, что и нам самим. Потому что Георг VI – это мы. Он – это мы, а мы – это он. Он олицетворял все то, что есть лучшего в британцах, и мы это понимаем»¹⁵.

Вне всякого сомнения, траурная церемония приобрела общенациональный размах: в доках были опущены стрелы кранов, флаги – приспущены, транспорт – остановлен, спортивные соревнования – отменены. Поверх гроба лежал венок из белых цветов от Елизаветы с простой и трогательной надписью: «Папе от Лилибет». Надпись сестры на другом венке была такой же скромной: «Дорогому папе от вечно любящей его Маргарет».

С того времени у королевы вошло в привычку: если она сомневалась в решении какого-либо вопроса, она обращалась к тому, как поступал в аналогичных ситуациях отец. Если покойный король считал, что так правильно, значит, для нее это тоже подходило. Отец стал высшим судьей Елизаветы II, молча наблюдавшим из-за ее плеча, ведь ей приходилось теперь решать так много непростых вопросов. В любом случае слово «перемены» не входило в ее лексикон. Девизом молодой королевы на какое-то время стало выражение «Безопасность прежде всего».

Первым делом Елизавета II назначила на роль своей официальной управляющей гардеробной суровую, но стойкую сторонницу традиций Бобо Макдональд. Если принять на веру, что королевский стиль одежды определяет и стиль его правления, то можно сказать, что назначение Бобо имело большее значение, чем назначение личного секретаря. На долгие годы образ Елизаветы II на публике стал таков: напоминавшая шлем прическа «волосок к волоску», костюм, устрашающего вида сумка, жемчуг и белые перчатки. И только в 90-е годы, с уходом Бобо на пенсию и назначением на ее должность Анджелы Келли, облик королевы стал более современным и элегантным.

Хотя прошло шесть лет после окончания войны, но все по-прежнему носили при себе документы, удостоверявшие личность, а конфеты и яйца все еще распределялись по карточкам. Однако повсеместно ощущался ветер перемен и поговаривали о «новой Елизаветинской эре». Горячо обсуждались вопросы о прошлом и будущем нации. Это не означало ностальгического призыва вернуться к золотому веку Елизаветы I и династии Тюдоров. Это было желание стать более современными, раскрепощенными и динамичными. Стремление к переменам, пускай даже самым дерзким, особенно остро проявилось на Фестивале Британии в 1951 году. Постановка провокационной оперы Берга «Воццек», публикация романа Грэма Грина «Сила и слава», критиковавшего католическую церковь и вызвавшего споры, равно как и авангардный портрет лорда Бивербрука кисти Грэма Сазерленда наглядно показывали, что Британия не сторонилась обсуждения трудных и сложных вопросов. Близкий к левым силам журнал New Statesman выражал надежду, что молодая королева, которую он описывал как «способную, энергичную и достаточно прогрессивную», «воспользуется моментом, чтобы очистить монархию от отживших представлений и заменить их на современные реалии, в которых она существует»¹⁷. Принимая во внимание, что во дворце лакеи все еще пудрили парики мукой с водой, а путь горячего чайника из кухни в королевские апартаменты занимал 15 минут, это был революционный призыв.

Великобритания стояла на пороге глубоких социальных перемен, но она опять оказалась ввязанной в войну, на этот раз – в корейский конфликт. Мир в это время балансировал на грани ядерного уничтожения, вовлеченный в гонку вооружения между коммунистическим СССР и Соединенными Штатами. В первые дни своего правления Елизавета наградила рядового стрелка Билла Спикмана высшей военной наградой за доблесть, напомнив тем самым, что на Корейском полуострове сражались 80 000 британцев. После награждения Крестом Виктории в Букингемском дворце Спикман сказал: «Я думаю, она нервничала, а я сильно перетрухнул»¹⁸.

Елизавета училась прямо на работе и схватывала все очень быстро. Ее сосредоточенность, внимание к деталям и бодрый деловой настрой произвели впечатление на окружение. Практичная, не склонная к лирике, она быстрее и подробнее знакомилась с документами, чем ее отец, и к тому же лучше запоминала информацию. В стрессовой ситуации она сохраняла выдержку и хладнокровие, становилась сосредоточенной и собранной. Ее поведение напоминало стиль правления губернаторов отдаленных колоний, которые держали в узде величайшую в мире империю. Сдержанная, осторожная и добросовестная, Елизавета стремилась все сделать правильно.

В первые месяцы основной проблемой, с которой столкнулась молодая королева, была нехватка часов в сутках. Ее рабочий график уплотнился настолько, что материнские обязанности оказались за бортом. «Почему мама не будет с нами играть вечером?» – обиженно спрашивали Чарльз и Анна ¹⁹. Решить этот вопрос можно было только отсрочкой на час еженедельных аудиенций с премьер-министром по вторникам. Тогда она могла поиграть с малышами и принять участие в их купании прежде, чем оставить их на попечении строгой няни-шотландки Хелен Лайтбоди, прозванной за ее суровый стиль воспитания Лайтбоди-«Без-глупостей».

Королева скоро осознала свое одиночество на троне – она была постоянно востребована, но всегда одна. Собаки корги стали ее постоянными компаньонами и часто служили отвлекающим маневром, если разговор заходил в тупик. Она взяла «за компанию» своих собак, включая любимца Дуки, на первую встречу с Черчиллем. В три раза старше нее, он был уважаемым лидером военных лет, а кроме того, лауреатом Нобелевской премии. Отнесется ли он к ней серьезно? Во время своей «пробной» официальной встречи они еще не представляли, что в дальнейшем станут доверяющими друг другу друзьями.

Оценивая ту эпоху с позиции сегодняшнего дня, понимаешь, что Черчилль представлял для королевы идеального премьер-министра. В отсутствие опыта и подготовки у молодой королевы его проницательность, опыт и четкое понимание роли суверена в отношениях с правительством оказались бесценными. Убежденный монархист, он стал для нее терпеливым и усердным ментором. Жена Черчилля Клементина однажды сказала о нем: «Он был последним, кто верил, что король – это помазанник Божий»²⁰. Как-то бывший дворцовый придворный Ричард Молино спросил королеву, можно ли сравнить отношение к ней премьер-министра с «подобострастным» отношением лорда Мельбурна к королеве Виктории, на что она ответила: «Как раз наоборот, иногда я нахожу его чрезмерно упрямым»²¹. Черчилль был властным, но преданным отцом, в котором так нуждалась молодая королева. Влажный блеск, появлявшийся в глазах Черчилля в присутствии Елизаветы, выдавал его нежное чувство к ней. Секретарь премьер-министра Джок Колвилл писал, что Черчилль «был страстно влюблен» в королеву, и его аудиенции с ней растягивались с положенных 30 минут до полутора часов ²². Он находил ее осторожной, проницательной и консервативной в лучшем смысле этого слова. Хотя никто не слышал, о чем они говорили, личный секретарь королевы Томми Ласселс отмечал в своем дневнике, что их «разговор прерывался взрывами смеха, и Черчилль обычно выходил (от нее), вытирая слезы смеха. “Она просто grande красавица сe soir”, – произнес он как-то вечером на своем школьном французском»²³. Значительно моложе его годами и не имевшая опыта в правительственных делах, она соглашалась с его советами, а он уважал ее мнение.

Вскоре Елизавета столкнулась с первым кризисом. Как это потом часто случалось во время ее правления, он был связан с ее семьей, в тот раз – с их семейным именем. Спустя два дня после похорон короля редактор издания Debrett’s, который можно назвать Библией для аристократии, написал, что Филипп взял себе фамилию Маунтбеттен, и теперь королевский дом стал скорее домом Маунтбеттенов, чем Виндзоров. Черчилль и его кабинет совершенно ясно дали понять, что этот «вопиющий факт» нужно исправить ²⁴. Но дело представлялось непростым. Оно непосредственно касалось взаимоотношений между Елизаветой и принцом-консортом Филиппом.

В соответствии с традициями, будучи женой Филиппа, Елизавета должна была взять его фамилию – Маунтбеттен. Более того, он этого ожидал. Однако многое в королевской семье, даже в том, что касается ее повседневной жизни, определяется другими нормами. Члены королевской семьи могут называться как по имени королевского дома, так и по фамилии, что не всегда совпадает. До 1917 года члены британской королевский семьи не имели фамилии: они значились только по имени королевского дома или династии, к которой принадлежали. Так, знаменитый многоженец Генрих VIII был Генрихом Тюдором.

Все изменилось во время первой мировой войны. На пике антигерманских настроений король Георг V сменил немецкое династическое имя Саксен-Кобург-Готский на Виндзор, казавшееся более британским. На собрании Тайного Совета 17 июля 1917 года Георг V объявил, что все мужские потомки королевы Виктории будут носить имя Виндзор. Так как королева относилась к женской линии, лорд Маунтбеттен и его племянник принц-консорт Филипп считали, что семья последнего должна носить их фамилию. Ситуация обострилась после того, как на ужине в Бродленсе Луис Маунтбеттен стал хвастаться, что после похорон Георга VI на троне оказался представитель его семьи и «настала эпоха царствования дома Маунтбеттен».

Когда эта история достигла ушей королевы Марии, она пришла в ужас. Матриарх со стальным взглядом пошла к Черчиллю и стала убеждать его (хотя тот был совершенно того же мнения) в необходимости продолжения династии под именем Виндзоров. Она настаивала на том, чтобы Черчилль официально попросил королеву подтвердить употребление династического имени «дом Виндзоров» как в настоящем, так и в будущем. Это должно было относиться и к детям королевы.

Несмотря на яростное сопротивление мужа, королева, как ей и подобало, приняла официальную рекомендацию правительства и 9 апреля 1952 года подписала в Совете королевский указ о главенстве дома Виндзоров. В то время Елизавета остро нуждалась в поддержке Филиппа, а вместо этого рядом с ней оказался мрачный, как туча, обиженный муж, который жаловался, что он «не более, чем амеба, чертова амеба». Принц-консорт оказался единственным отцом в стране, не имевшим права дать свою фамилию собственным детям²⁵. Такому альфа-самцу, как Филипп, проглотить подобную горькую пилюлю было непросто. Даже после объявления решения о доме Виндзоров он продолжил сопротивляться и направил меморандум премьер-министру, предлагая дать королевскому дому имя Эдинбургов-Маунтбеттенов. Реакцию королевы Марии трудно назвать тактичной, впрочем, как и всегда: «С какой стати этот чертов дурак Эдинбург думает, что семейное имя имеет к нему какое-то отношение?»²⁶

Однако этот «чертов дурак Эдинбург» никак не оставлял попыток переломить ситуацию. И у него был козырь – аналогичный случай произошел с королевой Викторией, которая, выходя замуж за принца Альберта, взяла его фамилию. Оппонент Филиппа, премьер-министр, тоже опирался на британскую историю. При поддержке королевы Марии он заявил, что имя «Виндзор» было выбрано королем Георгом V в 1917 году не только с целью отрезать британскую монархию от ее немецких корней во время войны, но и с целью подтвердить твердость и стойкость монархии перед лицом грозного врага.

Королева как монарх и как жена оказалась в трудном положении. С одной стороны, на нее давили непреклонная бабушка, мать и Черчилль, а с другой – муж и его дядя. Таких ожесточенных споров, которые доводили королеву до слез, политик Рэб Батлер больше не мог припомнить. В конце концов победили Черчилль и королевы, как бы ни возмущались Филипп с лордом Маунтбеттеном.

Черчиллю удалось одержать верх над Филиппом еще в одном вопросе, вызывавшем разногласия. Это случилось незадолго до того, как принц-консорт вновь взял власть в семье в свои руки. На этот раз дело касалось места проживания королевской семьи, занимавшей на тот момент Кларенс-хаус. В обустройство этого дома, ставшего их семейным гнездом, они вложили много времени и сил. Супруги сами выбирали мягкую мебель и шторы, подбирали цвета для покраски. Филипп увлекался техническими усовершенствованиями, и поэтому их дом был оснащен последними новинками, облегчавшими жизнь, включая кнопки в гардеробе, при нажатии которых выдвигались сорочки и пиджаки. Для молодого человека, который до этого вел кочевую жизнь, возможность создать дом для жены и семьи имела большое значение.

Как-то за ланчем разговор зашел о том, чтобы королеве с семьей остаться жить в Кларенс-хаусе, а Букингемский дворец использовать в качестве офиса. Филиппу эта идея очень понравилась. В практическом смысле от этого все выигрывали, так как королева-мать и принцесса Маргарет по-прежнему жили в Букингемском дворце, и никто не выражал желания оттуда уезжать. Королева-мать стала хозяйкой большого дворца в 1936 году и не скрывала, что хотела бы остаться там жить. Разговоры о ее переезде всегда проходили трудно, часто на повышенных тонах. Как-то королева-мать даже разразилась слезами, что для нее было нетипично.

Елизавета сочувствовала матери в ее глубоком личном горе, к которому добавлялось внезапное понижение в королевской иерархии. В первые месяцы Елизавета самоотверженно старалась играть вторую скрипку, хотя их монархические роли коренным образом переменились. На воскресных церковных службах, например, королева отдавала матери место, предназначенное для монарха. Сложилась «щекотливая ситуация относительно старшинства», по выражению одного из придворных. «Королева не хотела идти впереди матери, и королева-мать шла первой»²⁷. Елизавета знала, что мать желала жить в Букингемском дворце как можно дольше, и ради мира в семье она согласилась на предложение остаться в Кларенс-хаусе, тем более что к этому стремился ее муж.

Однако Черчилль и бесчувственный, но знающий свое дело личный секретарь королевы Ласселс поставили Филиппа на место. «Королевский штандарт развевается над Букингемским дворцом, значит, там и следует жить королеве», – постановил Черчилль ²⁸. Для Филиппа это был удар. Он заперся в своей комнате в сильной депрессии, ожидая ненавистный переезд из Кларенс-хауса в Букингемский дворец ²⁹. Елизавета легче приняла вердикт Черчилля, так как дворец тоже был ее домом, хотя теперь ей предназначались в нем Бельгийские покои. Для Филиппа же переезд из единственного за всю его жизнь настоящего дома означал отказ от последнего оставшегося оплота его власти. «Он чертовски трудно к этому привыкал. На флоте он в прямом смысле был командиром своего корабля, – пояснял Майк Паркер. – В Кларенс-хаусе он тоже чувствовал себя хозяином. Когда же мы перебрались в Букингемский дворец, все изменилось»³⁰.

Переезд состоялся в мае 1952 года, в разгар борьбы за фамилию. Все оказалось так, как и предсказывал Филипп: жизнь отныне проходила под постоянным наблюдением дворцового персонала. Он вспоминал: «Множество людей указывали мне, что делать: “Вам не следует в это вмешиваться”, “Оставьте это”»³¹. Сравнивая свое новое положение с ролью капитана корабля, он признавался: «Раньше люди подходили ко мне за инструкциями»³². Теперь же его игнорировали. Черчилль не мог простить Маунтбеттену-дяде, последнему вице-королю Индии, его роли в слишком поспешном решении вопроса о независимости этой британской колонии. Казалось, он перенес свой антагонизм на его племянника и отклонял любое предложение последнего. Умудренный опытом политик признавался своему секретарю, что, не питая к Филиппу враждебных чувств, он не любил герцога и не доверял ему, чтобы тот не смог навредить стране.

Памела Маунтбеттен, кузина Филиппа, вспоминала, что его «не жаловали и не признавали в Букингемском дворце. Придворные сплотили ряды против него. Черчилль заставил герцога Эдинбургского почувствовать себя отрезанным от всего. Он никогда не имел амбиций стать королем, однако не предполагал, что его так бесцеремонно отпихнут в сторону»³³. За несколько месяцев Филипп потерял карьеру, имя, отцовские права, дом и свой супружеский авторитет. В качестве жалкой компенсации он купил электрическую сковородку, на которой мог по утрам жарить себе яичницу с беконом, не ожидая, когда ему принесут завтрак из кухни.

Королева, которая, по замечанию Ласселса, проявляла в то время необычную чуткость по отношению к другим, видела, как переживает муж. Она вышла замуж за честолюбивого и энергичного морского офицера, а не за человека, предающегося жалости к самому себе. Ему надо было забыть об унынии и заняться делом, это она понимала. Для начала Елизавета поручила мужу надзор за проектированием и постройкой новой королевской яхты на верфи Джон Браун в Клайдбанке в Шотландии. Для бывшего моряка с творческой жилкой и вниманием к деталям это оказалось прекрасным выходом из ситуации. Филипп присоединился к работе Хью Кассона – архитектора, оформлявшего интерьеры 412-футовой яхты. Это занятие пришлось по вкусу Филиппу, так как он интересовался дизайном и современными технологиями. Во время торжественного спуска яхты на воду в апреле 1953 года королева назвала ее Britannia.

Другое поручение королевы – возглавить комиссию по организации коронации 2 июня 1953 года, за несколько дней до знаменитых скачек Дерби в Эпсоме, – вновь привело к конфликтам Филиппа с влиятельной верхушкой, к которой на этот раз присоединилась и его жена. Королева категорически возражала против телевизионной трансляции церемонии, на которой настаивал принц. Позицию королевы поддерживали королева-мать, Черчилль, Ласселс и архиепископ Кентерберийский. Последний опасался, что привычка Елизаветы облизывать губы может показаться неуместной на таком торжественном событии. Филипп, выступавший за науку и прогресс (он первым из членов королевской семьи стал летать на вертолете), стоял за использование телевидения – технологического новшества, которое позволило бы милионам людей стать свидетелями коронации.

Возражения королевы носили как практический, так и личный характер. Елизавета считала, что коронация представляла собой божественный акт. Во время ритуала с тысячелетней историей простой смертный превращался в мощный символ – получеловека-полужреца. И в то же время она беспокоилась, что телевизионная трансляция позволит зрителям увидеть ее растерянность, если что-то пойдет не так. Королева прекрасно помнила рассказы отца о своей коронации, которая изобиловала промахами: один из священников потерял сознание, и это задержало процессию; Библия оказалась слишком тяжелой, и ее пришлось заменить; палец архиепископа Кентерберийского случайно оказался на тексте присяги и мешал нервничавшему королю ее зачитать; один из епископов наступил на королевскую мантию, и отец не мог встать; а кроме того, корону подали архиепископу не той стороной, и так и надели на голову Георга VI, что привело к еще большему напряжению. Все недочеты складывались в смешной рассказ короля и казались забавными, – но только до того момента, когда ей самой предстояло пройти этот церемониал, приводивший ее в ужас. Елизавета совершенно не желала превращать священнодействие в фарс.

Но прогрессивный Филипп считал, что телевидение, приоткрывая завесу над священной церемонией, обеспечило бы бо́льшую поддержку народа. Выворачивая наизнанку аргумент викторианского конституционалиста Уолтера Баджота, он утверждал, что «дневной свет должен пролиться на таинство».

Несмотря на все аргументы Филиппа, старая гвардия одержала победу. 20 октября 1952 года дворец объявил, что коронация будет транслироваться только по радио. Пресса тут же выступила с критикой, обвиняя не столько королеву, сколько ее серых кардиналов. Газета Daily Express возмущалась: «Поразительно, что людей лишат возможности увидеть кульминационный момент этого замечательного и выдающегося события в британской истории»³⁴.

На волне нарастающего недовольства правительство совершило поворот на 180 градусов. 8 декабря кабинет преподнес народу подарок к Рождеству, объявив, что церемония коронации будет транслироваться по телевидению. Елизавету хвалили как «народную королеву». Подданные верили, что именно она твердо стояла против приверженцев старых порядков, которые не хотели разрешить ее народу разделить с ней торжественный момент. Это был один из первых случаев заблуждения публики. Елизавета скорее была осторожной, чем прогрессивной; так же, как ее отец, она предпочитала опираться на прошлое и прецеденты. В этой супружеской паре именно Филипп ратовал за перемены.

Народная победа не была полной, так как королева настояла на том, чтобы ее не показывали с близкого расстояния и исключила из трансляции некоторые священные моменты, такие как причастие и миропомазание, как не подлежащие всеобщему обозрению.

Во время грандиозных дебатов по поводу телетрансляции Маргарет попросила у сестры о приватной аудиенции в Бельгийских покоях. Назревал еще один кризис. После короткого поклона Елизавете, за чаем Маргарет посвятила ее в тайну своих чувств к Питеру Таунсенду, бывшему конюшему короля, ставшему контролером двора королевы-матери, отцу двоих сыновей. Он был старше ее на 16 лет, и ему вскоре предстоял развод. Хотя возраст и незнатное происхождение Таунсенда не могли вызывать энтузиазма, однако главным препятствием к этому союзу служило слово на букву «Р» – развод. Согласно Акту о королевских браках от 1772 года, Маргарет, занимавшая третье место в порядке наследования британского престола, обязана была получить у монарха согласие на брак. По достижении 25-летнего возраста она могла бы выйти замуж за того, за кого хотела, но и тут был нюанс: она все равно зависела бы от вердикта Тайного Совета. Брак с разведенным, как это прекрасно знала Маргарет, был абсолютно невозможен как по мнению церкви, так и с позиции государства.

Королева, хорошо информированная о закулисной дворцовой жизни, не очень удивилась признанию сестры. Возможно, Маргарет и ее военный герой не проявляли должной осмотрительности. Елизавета отреагировала со сдержанной симпатией, но уклончиво. Ведь она выступала теперь не только как сестра, которая, конечно, желала Маргарет счастья, но и как королева, имевшая обязательства перед институтом монархии. Младшая сестра поставила королеву в исключительно трудное положение, которое обязывало ее принять официальную рекомендацию правительства.

Спустя несколько дней королева с принцем Филиппом пригласили Маргарет и ее возлюбленного на ужин для обсуждения вопроса в менее официальной обстановке. Поведение Филиппа несколько сбивало с толку. Он отнесся к ситуации, которую Таунсенд называл «щепетильной», как к чему-то очень смешному, веселился и шутил весь вечер. Однако связь между любовью дочери покойного короля к разведенному королевскому служащему и отречением от престола ее дяди была слишком очевидна. Прошло 16 лет (почти день в день) с тех пор, как бывший король Эдуард VIII отказался от трона, чтобы жениться на дважды разведенной американке Уоллис Симпсон. Тот кризис пошатнул монархию и изменил жизненные траектории самих Елизаветы и Маргарет.

Тем не менее благосклонная реакция самой королевы подала влюбленным надежду на то, что в один прекрасный день они смогут осуществить мечту и пожениться. В конце концов, удавалось же им держать в секрете свой роман в течение почти пяти лет, начиная с королевского турне по Южной Африке в 1947 году, когда 16-летняя Маргарет, по ее собственному признанию, влюбилась в бывшего военного летчика. За прошедшие месяцы и годы взаимная дружеская симпатия переросла в полноценный любовный роман, который стало трудно скрывать. В один из уикендов 1950 года, во время посещения Балморала, молодая светская дама Джейн Вейн-Темпест-Стюарт заметила их взаимное влечение и сделала вывод, что они влюблены друг в друга. Вернувшись в Лондон, она рассказала матери о своих наблюдениях. Та категорически их отвергла: «Не будь такой романтичной и смешной. Он слуга короля. Она не может влюбиться в слугу короля, это было бы в высшей степени неприлично»³⁵.

В то время он был не только слугой, а женатым слугой, хотя его брак носил тогда уже только номинальный характер. Смерть Георга VI в феврале 1952 года еще больше сблизила пару. Сочувствие Таунсенда ее горю помогало Маргарет заполнить образовавшуюся пустоту в жизни.

Какими бы ни были надежды влюбленных на одобрение их брака, Томми Ласселс вдребезги их разбил во время оскорбительного разговора с Таунсендом в своем кабинете. Он прямо заявил военному летчику: «Вы либо псих, либо дурак, если смеете хотя бы думать об этом»³⁶.

Однако Таунсенда не только не уволили, но, напротив, повысили в должности. Королева-мать попросила его стать контролером ее двора, к которому относилась и принцесса Маргарет. В новой должности Таунсенд стал встречаться с принцессой еще чаще, чем в своей прежней должности королевского конюшего. Теперь в его обязанности входил переезд королевы-матери и принцессы Маргарет из Букингемского дворца в Кларенс-хаус.

Запутанная ситуация, в которой оказались романтические герои, а также непоследовательная политика вовлеченных сторон затянулись и обсуждались королевой и Ласселсом во время рождественских каникул в замке Сандрингем. В обсуждении принимали также участие Маргарет и Филипп. Определенное решение принято не было, хотя королева попросила сестру подождать до коронации, назначенной на июнь, и не предпринимать никаких шагов. Политика постоянного откладывания принятия решений стала характерной чертой правления королевы. Она предпочитала уйти на длительную прогулку с собаками вместо того, чтобы лицом к лицу встретиться с неприятной ситуацией.

Но все понимали важность и первоочередность коронации, подготовка к ней поглощала все время. В месяцы, предшествовавшие знаменательному торжеству, по праву считающемуся самым важным событием в период правления монарха, королева добивалась того, чтобы церемония прошла с «хореографической» точностью. Обмороки священников во время трансляции по телевидению не предусматривались.

В Букингемском дворце королева часами репетировала свои слова и отрабатывала путь к алтарю по импровизированному проходу в Белой гостиной, где к ее плечам прикрепляли многослойную материю. Елизавета слушала записи коронационной церемонии своего отца и даже надевала корону Святого Эдуарда во время выполнения будничной работы, чтобы привыкнуть к пяти фунтам веса на голове³⁷. Порой она практиковалась, используя вместо короны мешочек с мукой, и без всякого смущения ходила с ним по дворцу. Во время одной из репетиций она отозвала в сторону епископа Дарема и умоляла его не шевелить бровями, так как это вызывало у нее смех.

Королева не забывала об оплошностях, произошедших во время коронации отца, и от ее внимания не ускользала ни малейшая деталь. Елизавета попросила положить в Вестминстерском аббатстве ковер с коротким ворсом, чтобы в нем не застревали каблуки и не запутывался шлейф, а также распорядилась прикрепить к короне две серебряные звездочки, чтобы архиепископ Кентерберийский не перепутал ее стороны. В Золотой государственной карете укрепили подлокотники, чтобы во время проезда по Лондону длиной в пять миль королеве было легче держать тяжелые скипетр и державу. Елизавета тщательно выверяла список гостей, выбирала цветы, цветочные гирлянды и цветовую гамму убранства для Вестминстерского аббатства. Она выбрала вариант почтовой марки, которую должны были выпустить к коронации, из 73 предложенных эскизов. Обычно Елизавета не отличалась тщеславием, но тут просмотрела десятки своих фотографий, выбирая наиболее выигрышный вариант макияжа и помады для телетрансляции. Она приструнила даже мужа. Репетируя в аббатстве присягу на верность новой королеве, Филипп преклонил колени, наскоро пробормотал свои слова, послал ей воздушный поцелуй и быстро ретировался. «Филипп, вернись и сделай так, как надо», – терпеливо сказала королева ³⁸.

Несмотря на то что все детали были скрупулезно продуманы, модельер Норман Хартнелл все же пришил к платью крошечный блестящий цветок клевера с четырьмя лепестками – на счастье.

Приготовления пришлось на время отложить из-за смерти бабушки Елизаветы – королевы Марии, наступившей 24 марта 1953 года. Ей было 85 лет, и она осталась столь же верна долгу в смерти, как и в жизни. Перед самым концом она настояла, чтобы предстоящие торжества не прерывались и не откладывались из-за дворцового траура. Королева Мария не отличалась бурными проявлениями любви, но доказывала свою любовь и привязанность другими, более практичными способами. Она научила Елизавету секрету хорошей осанки и тому, как высокие каблуки и большие шляпы помогают женщине из королевской семьи заявить о себе с нужным апломбом. Она учила, что наилучший ответ на чрезмерную фамильярность или неуместное замечание – это продолжить улыбаться зашедшему слишком далеко собеседнику, словно не слыша его слов, и затем вежливо двинуться дальше.

Принцесса Маргарет, как и герцог Виндзорский, не проливала слез после смерти властной бабушки, вызывавшей у нее дрожь. Она не могла простить ей постоянной критики своей невысокой полноватой фигуры, особенно в подростковом возрасте. Королева Мария строго отчитывала Маргарет за ее пристрастие к пению, танцам и веселой компании.

Однако патриотическое пение, то и дело раздававшееся за воротами Букингемского дворца, старая королева одобрила бы. Там, в терпеливом ожидании и надежде хоть мельком увидеть новую королеву, собралась целая толпа, невзирая на холодный проливной дождь. Все надеялись, что с приходом молодого монарха начнется новая, елизаветинская эпоха динамизма, изобилия и надежды. Покорение Эвереста тоже было приурочено к дате коронации. На первой странице газеты Daily Express сообщалось, что британский и непальский альпинисты запланировали свое восхождение на самую высокую вершину мира именно на этот день ³⁹.

Приподнятый настрой захватил и юную королеву. Накануне коронации, во время официального обеда с лидерами стран Содружества, она выглядела радостной и ликующей. Елизавета признавалась позднее: «Удивительно, но я больше не чувствовала беспокойства или тревоги. Не знаю почему, но я утратила всю свою неуверенность»⁴⁰.

В день церемонии Елизавета проснулась утром в хорошем настроении. На вопрос фрейлины, не нервничает ли она, королева с серьезным видом ответила шуткой: «Конечно, но я уверена, что Ореол выиграет», имея в виду свою лошадь, которая должна была участвовать в скачках Эпсом Дерби в следующую субботу ⁴¹. Королева сохраняла спокойствие на всем пути в аббатство, сидя вместе с Филиппом в роскошной, но неудобной государственной карете. Эту краткую дорогу позднее она назвала «ужасной». Перед парадным входом Елизавета повернулась к своим фрейлинам и, улыбаясь, спросила: «Девочки, готовы?»⁴² После этого она вступила под своды аббатства, не оглядываясь назад в преддверии трехчасовой церемонии посвящения и коронации.

Мистический ритуал посвящения в королевское достоинство проходил в Вестминстерском аббатстве уже в 38-й раз. Несмотря на то что церемония была по-прежнему окутана священной аурой тысячелетней традиции, она звучала как реквием по старым порядкам, а молодость и женственность Елизаветы внушали надежду на обновление. «Это был самый главный эпизод в ее жизни ⁴³, – заметил позднее каноник Джон Эндрю. – Она не может отречься от трона. Она связала с ним всю жизнь»⁴⁴. Его слова основывались на торжественной клятве, которую Елизавета давала не только нации, но и Богу. Это был по-монашески строгий обет служения. Пользовавшийся благосклонностью королевской семьи журналист Дермот Морра отмечал, что «чувство возвышенной радости, исходившее от нее, было почти осязаемо»⁴⁵. Когда корона Святого Эдуарда оказалась у нее на голове (на этот раз в правильном положении), королева почувствовала всю тяжесть монархии. Но она высоко держала голову и тогда, и впоследствии. Корона пришлась ей впору.

Длинная процессия из карет направилась обратно к Букингемскому дворцу. На протяжении всего пути королеву встречали восторженные толпы людей, и это было не менее трогательно, чем сама церемония коронации. Как вспоминала одна из фрейлин Елизаветы, Энн Гленконнер, «возбуждение достигло крайней степени, приветственные крики были так сильны, что, казалось, вся нация объединилась в один приветственный хор»⁴⁶.

Королева вернулась во дворец, сияющая и спокойная. По воспоминаниям жены одного из придворных, «толпы людей на улицах, приветствовавших ее, произвели на нее невероятное впечатление». Елизавета сказала, что не ожидала такого душевного подъема и радости, она буквально парила ⁴⁷.

Подобное чувство охватило и тех, кто наблюдал трансляцию на экранах своих черно-белых телевизоров. Число зрителей – более 27 миллионов – вдвое превысило предварительные прогнозы Би-би-си и полностью подтвердило верность демократического предложения Филиппа.

Вернувшись в Зеленую гостиную Букингемского дворца, королева и ее фрейлины упали на диваны с радостным облегчением, а потом отдали должное коронационному цыпленку. Это блюдо специально приготовили для торжества. В то же время стали припоминать небольшие недочеты, без которых все-таки не обошлось. Королева забыла поклониться в одном месте, поэтому фрейлины тоже этого не сделали. Когда Елизавета собиралась ставить свою подпись на присяге, обнаружилось, что в ручке нет чернил. «Сделайте вид, что подписываете», – прошептал ей на ухо лорд-гофмейстер. Хотя королева хотела, чтобы в проходе лежал ковер золотистого цвета без ворса, его положили не той стороной, и королевская мантия запуталась. К счастью, когда королева прошептала «помогите мне», на помощь оперативно пришел архиепископ Кентерберийский ⁴⁸.

Филипп был безупречен, несмотря на заминки, случавшиеся во время репетиции. Он склонился перед Елизаветой на колени и поклялся быть «вассалом, беззаветно ей преданным»⁴⁹. Принц-консорт так крепко поцеловал королеву в щеку, что ей пришлось придержать корону. Во дворце Филипп настоятельно требовал от гостей фотографироваться. В конце концов он так надоел фотографу Сесилу Битону, что тот положил камеру и сказал: «Хотите фотографировать – пожалуйста»⁵⁰. Королева и королева-мать с ужасом переглянулись, а Филипп, поняв, что зашел слишком далеко, отступил.

Под вспышки камер и оживленные разговоры о событиях прошедшего дня четырехлетний принц Чарльз прямиком направился к материнской короне с целью завладеть ею. Но прежде, чем он нанес ущерб себе или короне, его перехватила одна из фрейлин. Его время было еще впереди.