Брак изменил Елизавету. Она стала более женственной и более уверенной в себе. Расстановка сил внутри семьи тоже изменилась. Теперь мир принцессы концентрировался вокруг мужа, а не вокруг родителей и сестры. Хотя первое время в сложных ситуациях она по инерции обращалась за советом к матери, и только потом к мужу. С этой привычкой было непросто покончить, да и королева поощряла дочь обращаться к ней, так как Филипп подрывал ее авторитет семейного матриарха. Принц выжидал. Профессор истории Джейн Ридли считала, что королева рассматривала зятя «скорее как врага». Она писала, что «первые годы можно рассматривать как время перетягивания каната и подспудной борьбы» за внимание Елизаветы ¹. Как бы ни был принц прямолинеен и бестактен, он не спешил вступать в схватку с таким грозным противником, как теща. Наверное, это неизбежно в каждой семье, будь она королевской или самой обыкновенной. Приход нового члена в «нашу четверку», превратившуюся в «нашу пятерку», нарушил существовавший прежде баланс сил.

Повседневной домашней жизнью руководил Филипп. Он выбирал меню, отдавал распоряжения слугам, руководил расстановкой мебели и организовывал частные встречи. По вопросам, связанным с королевскими обязанностями, государственными делами и официальными подписями, Елизавета консультировалась со своим личным секретарем Джоком Колвиллом.

Филипп не вмешивался. Он также избегал вступать в конфликт с «третьей стороной в браке» – компаньонкой и управляющей гардеробной принцессы Бобо Макдональд. Она сопровождала принцессу во время медового месяца в Бродлендс, а потом в поместье Биркхолл по соседству с замком Балморал. Суровая шотландка одевалась так же, как и ее хозяйка, и решала, какую одежду ежедневно надевать принцессе. Бобо вела учет сумок, шляп и туфель наследницы и следила за тем, чтобы все это сочеталось и подходило друг к другу. Каждое утро она приносила принцессе поднос с чашкой чая и, что самое важное, передавала ей все дворцовые сплетни. Порой ее присутствие раздражало принца, но в целом он терпел.

Принцесса с радостным нетерпением обсуждала свой переезд из Букингемского дворца, чтобы начать замужнюю жизнь в Саннингхилл-парке – разваливавшемся загородном особняке, расположенном на 665 акрах земли на границе Большого Виндзорского парка. Для молодой женщины, которая намеревалась жить в окружении собак, лошадей, а в дальнейшем и детей, особняк начала XIX века представлял собой идеальное место. Однако незадолго перед переездом эта груда камней, которую облюбовали местные сквоттеры, сгорела. Подозревали поджог, хотя проведенное полицейское расследование пришло к выводу, что пожар начался во время ремонтных работ. Лондонская резиденция Кларенс-хаус в ту пору тоже реконструировалась, поэтому бездомная молодая пара сначала обосновалась в Кенсингтонском дворце, а потом вернулась в покои Елизаветы в Букингемском дворце. У молодоженов были отдельные спальни, и они оживленно болтали по утрам, пока Филиппа одевал его камердинер Джон Дин, а принцессу – неизменная Бобо. Конечно, молодые находились под постоянным надзором молчаливых лакеев, лукавых придворных и сопровождавших их полицейских телохранителей. Но все же, если сравнивать это с более поздним временем, тогда они жили в относительно спокойной обстановке.

Принц Филипп по утрам отправлялся пешком по Мэллу к Адмиралтейству, где работал под руководством начальника оперативного управления ВМС. Днем он часто отлучался, проверяя, как идет ремонт в Кларенс-хаусе. Именно Филипп распорядился установить там технические новинки, такие как стиральные машины, телевизоры, интерком и электрический пресс для глажки брюк. Когда ремонт подходил к концу, подключилась и Елизавета. Она сама смешивала зеленые краски для стен в столовой, решенной в неоклассическом «стиле братьев Адам».

Личный секретарь принцессы тоже активно участвовал в процессе «смешивания»: он организовывал встречи и визиты, на которых знакомил молодую пару, совсем еще новичков в королевском деле, с различными сторонами общественной жизни, чтобы у них возникла подлинная картина современной Великобритании. Молодые посещали дебаты в палате общин и суд по делам несовершеннолетних. Они были на ужине, организованном премьер-министром Клементом Эттли, с участием молодых политиков и их жен. Конечно, по-настоящему серьезными государственными делами они не занимались.

28 февраля 1948 года вся королевская семья приехала в лондонский Палладиум на выступление американского комика Дэнни Кея. Впервые монарх и его близкие сидели в первом ряду партера, а не в королевской ложе. Король подхватывал мелодии вместе со всеми, а во время скетча о пропущенном перерыве на чай он даже выкрикнул подсказку комическому герою. Вся семья любила смешные, часто импровизационные шутки Кея. В течение многих лет он был постоянным и желанным гостем в королевских резиденциях. Елизавета так им восхищалась, что американский поэт Делмор Шварц написал стихотворение «Водевиль для принцессы» с подзаголовком «Идея подсказана восхищением принцессы Елизаветы талантом Дэнни Кея».

Первым официальным зарубежным турне молодоженов стала поездка в Париж в мае 1948 года. Она позволила принцессе попрактиковаться в навыках, полученных на уроках французского языка. Посещая скачки в Лонгшамп и танцуя в модном ночном клубе, принцесса хранила свой секрет. Она находилась в самом начале беременности, и по утрам ее мучила тошнота. Несколько раз ей с трудом удавалось сохранить самообладание. Но все принимали ее недомогание за чрезмерную чувствительность.

В это же время супружеская пара назначила своим финансовым управляющим генерала сэра Фредерика «Боя» Браунинга, героя битвы за Арнем и мужа романистки Дафны дю Морье. Тот начал с того, что арендовал для них загородный дом Уиндлшем-Мур, расположенный на 50 акрах в живописном графстве Суррей. Филипп тут же распорядился переоборудовать теннисные корты в поле для крикета и летом стал проводить матчи с друзьями и местными жителями. На вилле пару обслуживали восемь человек, включая лакея, единственная задача которого заключалась в том, чтобы ровно в 16:30 приносить собакам корги еду на серебряном подносе.

В доме часто гостил близкий друг Филиппа по флоту Майкл Паркер с женой Айлин, которая, как и Елизавета, была беременна, но уже вторым ребенком. Хотя женщины ранее не были знакомы, у них нашлась общая тема для разговоров – дети. Айлин Паркер вспоминала, что принцесса часто говорила о своих мечтах в отношении будущих детей. В частности, она хотела, чтобы их жизнь не имела столько ограничений, сколько было у нее. Айлин писала: «Она хотела бы воспитывать их в “нормальных” условиях, как она выражалась: “Я бы хотела, чтобы они жили нормальной жизнью”»². Слово «нормальный» в дальнейшем вошло в лексикон последующих поколений матерей в королевской семье. Понимание Елизаветой счастья заключалось в спокойной жизни в окружении детей, собак и лошадей. Но это были несбыточные мечты.

Как только дворец объявил о беременности Елизаветы, ее буквально завалили бельем для новорожденных, пинетками, одеяльцами и игрушками. Принцесса оставила королевские обязанности в конце июня и проводила дни в традиционных заботах будущих матерей того времени, обустраивая детскую в Кларенс-хаусе. Тогда же она страстно полюбила шоколадный торт, ставший ее фаворитом.

Принцесса настояла на том, чтобы рожать в собственных апартаментах в Букингемском дворце. Она обрадовалась, когда министр внутренних дел Джеймс Чутер-Эде сообщил ей, что присутствие правительственного чиновника при родах уже не требовалось. Как оказалось, это касалось и присутствия мужа, который играл в сквош с Майклом Паркером на дворцовом корте в то время, когда принцесса рожала в присутствии четырех докторов. Игру прервал Томми Ласселс, сообщивший герцогу, что в 9:14 утра 14 ноября 1948 года он стал отцом младенца мужского пола. Сына назвали Чарльзом Филиппом Артуром Джорджем.

Молодые родители праздновали рождение сына с цветами и шампанским, а в это время над дворцом собирались тучи. Король, становившийся все более и более слабым и раздражительным, скрывал серьезное недомогание. Во время беременности дочери он постоянно страдал от мучительных болей в ногах. Он с трудом мог стоять, а ведь это была неотъемлемая часть его официальных обязанностей. Мужественный король не хотел поднимать шума и терпел до тех пор, пока боль не стала невыносимой. Он полагался на лекарства, прописанные его доктором-гомеопатом Джоном Вейром. Подозревали, что этот сомнительный курс лечения отсрочил настоящее обследование.

30 октября, за две недели до рождения первого внука, доктора пришли к выводу, что король серьезно болен. После обращения к традиционной медицине измученный и подавленный король проспал двое суток подряд. Дальнейшее обследование показало, что он страдал от болезни Бюргера, хронического воспаления главных кровеносных сосудов. Существовала опасность начала гангрены правой ноги, и хирурги даже обсуждали возможность ее ампутации. В эти тревожные дни все проблемы короля держались в секрете, чтобы не расстроить принцессу, которая была уже на сносях. Состояние короля скрывалось и от общественности до родов принцессы. Двумя днями позже, 16 ноября, ему пришлось отсрочить долгожданную поездку в Австралию и Новую Зеландию. Он дал разрешение обнародовать медицинский бюллетень о своем здоровье и объявил, что отменяет все свои встречи, назначенные на ближайшее время. Однако 15 декабря он почувствовал себя достаточно хорошо и присутствовал на крещении принца Чарльза в Букингемском дворце.

Кроме членов королевской семьи на крещении присутствовала бывшая гувернантка Елизаветы Мэрион Кроуфорд с мужем Джорджем Бутлеем, за которого она вышла в сентябре 1947 года. Наблюдая, как архиепископ Кентерберийский окропил головку младенца водой из реки Иордан в Музыкальном салоне Букингемского дворца, чета Бутлеев уже обдумывала план, который привел к разрыву многолетних отношений с Елизаветой.

Новоиспеченная миссис Бутлей решила написать мемуары о времени, проведенном с принцессами и их родителями. Идея была чревата неприятностями, особенно после того, как стала ясна позиция королевской семьи. Монархи категорически возражали против того, чтобы бывшие или настоящие члены их персонала распространялись о жизни их семьи в письменном или устном виде. В адресованном миссис Бутлей письме, датированном апрелем 1949 года, королева четко выразила их общее мнение: «Я совершенно определенно полагаю, что Вы не должны писать и подписывать статьи о детях, так как люди, облеченные нашим доверием, должны держать рот на замке»³, то есть молчать.

Однако миссис Бутлей не последовала рекомендации своего бывшего работодателя и написала серию статей в американский журнал Ladies’ Home, а потом опубликовала мемуары. Это чрезвычайно разгневало и шокировало королевскую семью. Хотя в своей книге, названной «Маленькие принцессы», Кроуфорд описывала Елизавету, Маргарет и их родителей как добродетельную семью, олицетворявшую семейные ценности, такие как долг, любовь и верность, семья сочла, что бывшая гувернантка обманула их доверие. Несмотря на то что, на взгляд современного читателя, воспоминания написаны в чрезвычайно комплиментарном и умиротворяющем духе, принцессу Маргарет «тошнило», а ее сестра была глубоко потрясена «предательством» их гувернантки. Елизавета обвинила Кроуфи в том, что она «втерлась в доверие, как змея», то есть предала семью. Она посоветовала фрейлинам из предосторожности брать щипцами получаемые от миссис Бутлей письма. Королевскую семью возмутило не то, что именно написала Кроуфи, – гувернантка создала образ живой и благородной семьи, для которой долг, любовь и послушание были неотъемлемой частью жизни. Они не могли простить акта нелояльности. В шестистраничном письме, обращенном к леди Нэнси Астор, королева жаловалась: «Наша последняя и пользовавшаяся абсолютным доверием гувернантка сошла с ума»⁴. Выражение «поступить как Кроуфи» стало использоваться при дворе в качестве нарицательного для тех случаев, когда кто-то из королевского персонала продавал историю о своей службе.

Этот печальный случай живо иллюстрирует характерную особенность королевской семьи: при любом намеке на опасность ее члены занимают круговую оборону. Вызови гнев кого-то одного из них, и немедленно обидятся все остальные – это Кроуфи познала на собственном печальном опыте. В случае потери доверия обратной дороги не было: некогда работавший при дворе служащий предавался полному забвению.

Вскоре после публикации книги «Маленькие принцессы» Кроуфи вынуждена была освободить пожалованный ей монархом коттедж на территории Кенсингтонского дворца и переехать в Абердин, находившийся всего в нескольких ярдах от дороги, ведущей в Балморал. Она жаждала примирения, но оно так и не состоялось. В дальнейшем Кроуфи дважды пыталась покончить с собой. Перед одной из попыток она оставила записку с такими словами: «Мир прошел мимо меня, и я не могу вынести того, что те, кого я люблю, проходят по дороге, минуя меня»⁵.

Наверное, бывшей гувернантке следовало предвидеть жесткую и безжалостную реакцию молодой женщины, которую она любила и лелеяла, как собственную дочь. Когда Джок Колвилл, бывший личным секретарем Елизаветы в течение двух лет до того, как перешел на службу к Уинстону Черчиллю, спросил принцессу, можно ли ему написать воспоминания о своей работе в качестве ее личного секретаря, он получил вежливый, но твердый отказ. Этот эпизод омрачил последние месяцы его работы на королевскую семью в 1949 году. Елизавета была на 100 процентов предана семье и институту монархии, и она ожидала такой же полной преданности от тех, кто на нее работал. Случай с Кроуфи заставил ее на многие годы дистанцироваться от подчиненных независимо от степени их лояльности. В случае кризиса члены королевской семьи замыкались в себе.

Король в марте 1949 года перенес операцию на позвоночнике, чтобы восстановить циркуляцию крови в ногах. И если случай с Кроуфи означал конец эры детства и детского простодушия, то недееспособность больного короля выдвинула принцессу на первую линию. Пока Георг VI переживал послеоперационный восстановительный период, Елизавета взяла на себя многие его официальные обязанности, и ее авторитет все возрастал. В июне 1949 года король из открытой коляски наблюдал за церемонией Выноса знамени, в то время как его старшая дочь во главе конного парада объезжала войска.

Состояние отца очень беспокоило Елизавету, но в то же время она уже вошла в роль независимой замужней женщины, особенно после того, как летом ее семья переехала из Букингемского дворца в Кларенс-хаус. За несколько месяцев до парада принцесса отмечала свой 23-й день рождения в модном Café de Paris на Ковентри-стрит. Перед этим гости смотрели спектакль «Школа злословия» с Лоуренсом Оливье и Вивьен Ли в главных ролях. Знаменитые актеры присоединились к королевской компании в ночном клубе, где все танцевали танго, квикстеп и самбу. На балу в Виндзорском замке молодые затмили всех. Чипс Ченнон отметил, что они были похожи на «сказочных персонажей»⁶.

В июле супруги появились на летнем костюмированном балу, устроенном американским послом Льюисом В. Дугласом. На Елизавете был костюм горничной эдвардианской эпохи, а на ее муже – форма официанта. Младшая сестра Елизаветы блеснула, нарядившись в кружевные панталоны и черные чулки парижской танцовщицы канкана. Возвратившись в Букингемский дворец после бала, принцесса, «впав в экстаз», снова облачилась в костюм и повторила свой танец перед матерью ⁷. В своем благодарственном письме Маргарет писала Дугласу: «Я чувствовала такое волнение перед тем, как объявили канкан, что едва дышала». Дочь посла Шарман стала с того дня закадычной подругой младшей из принцесс.

Король поправлялся, и улучшение его самочувствия совпало с завершением кабинетной работы Филиппа. В ранге старшего лейтенанта и первого помощника капитана корабля он был назначен на эсминец Chequers, базировавшийся на Мальте. Принц уехал на остров в октябре 1949 года. С благословения короля Елизавета присоединилась к нему спустя месяц. Георг VI вспоминал Мальту с теплым чувством: в апреле 1942 года во время жестокой блокады острова он наградил доблестных защитников Георгиевскими крестами, а сам посетил остров в июне. Фотография короля, прибывшего на Мальту, стояла у королевы на столике в спальне. Она вспоминала, что «король стремился на Мальту, чтобы выразить свою признательность и восхищение храбрым жителям острова за их стойкость во время бесконечных атак»⁸.

Эти теплые чувства были взаимны: тысячи людей выстроились вдоль улиц, чтобы посмотреть на приезд старшей дочери короля и будущую королеву. Их восхищение и обожание достигло таких масштабов, что владелица газеты Times of Malta Мейбл Стрикленд в специальной статье попросила сограждан оставить пару в покое.

Принцесса прибыла на остров на вторую годовщину свадьбы, 20 ноября. У нее почти не оставалось времени, чтобы отпраздновать это событие вместе с мужем, так как она сразу с головой окунулась в целую череду официальных встреч. Во время своего 6-недельного пребывания на Мальте она посетила соборы, национальную библиотеку, доки, средиземноморский флот, промышленную выставку и многочисленные больницы. Елизавета стала председателем детского праздничного чаепития, проводившегося ежегодно во дворце, а также открыла памятник жертвам двух войн.

Несмотря на обилие протокольных мероприятий, – казалось, что премьер-министр Пол Боффа и архиепископ Майкл Гонзи не отходили от нее ни на шаг, – Елизавета впоследствии считала этот период одним из самых счастливых в своей жизни. Принцесса Анна, второй ребенок супругов, была зачата именно там. Елизавете удавалось выкроить время, чтобы побыть наедине с мужем-моряком, исследуя живописную береговую линию острова на борту арендованного судна с вполне подходящим названием Eden («Рай»). Опасаясь приступов морской болезни, она брала с собой пакетики мальтийского вафельного печенья galletti.

Елизавета с Филиппом танцевали на шумной вечеринке, устроенной на борту его судна, а также в отеле Phoenicia, где оркестр неукоснительно исполнял ее любимую мелодию «Люди скажут, что мы любим друг друга» из мюзикла «Оклахома!» Роджерса и Хаммерстайна. Здесь она имела возможность поблагодарить сослуживца мужа, лейтенанта Билла О’Брайена. Он благородно одалживал свои купоны на бензин принцу в период его работы в Коршеме, когда тот ездил в Лондон встречаться с принцессой. Вместе со своей женой Ритой они были постоянными гостями на вечеринках, которые устраивала принцесса с мужем на вилле Гуардамангия – в сложенном из известняка особняке с изумительными видами на Большой порт. Обитатели виллы лорд Маунтбеттен и его жена Эдвина потеснились и освободили для королевской четы лучшие комнаты в просторном доме.

Еще одним постоянным человеком в мальтийской жизни Елизаветы была Мейбл Стрикленд – яркая и неоднозначная фигура, владелица газеты Times of Malta. Она ввела принцессу в свой круг и помогала составлять списки приглашенных на званые вечера. Когда королевская пара переехала на виллу Гуардамангия, Мейбл присутствовала на первом званом ужине. Один из гостей того вечера, вице-адмирал Гай Грэнтэм, ставший впоследствии губернатором Мальты, вспоминал: «На второе у нас было местное блюдо, которое мы ели позолоченными приборами. И вдруг в руках у адъютанта сломался нож. Принцесса посоветовала ему не обращать внимание, [добавив: ] “это из свадебного набора”. Не успели мы доесть блюдо, как отломились ручки ножей еще у двоих гостей. Это ужасно насмешило принцессу»⁹.

На вилле царила теплая и дружеская атмосфера. Эдвине Маунтбеттен нравилось развлекать молодую мать: «Так отрадно в кои-то веки видеть ее сияющей и ведущей более или менее нормальную человеческую жизнь»¹⁰.

Дядя Дики однажды сделал суровый выговор племяннику, когда тот заставил жену ждать, в результате чего пара опоздала к началу званого ужина, устроенного Маунтбеттенами. Он позвал Филиппа в свой кабинет и заявил: «Никогда не смей больше этого делать. Помни, что это будущая королева, и никогда об этом не забывай, пожалуйста»¹¹. И дядя, и племянник любили настоять на своем, так что борьба двух волевых характеров поначалу приводила к ссорам. После нескольких недель грубого и презрительного поведения в отношении своего старшего родственника Филипп решился на откровенный разговор, чтобы разрешить возникшие проблемы. Принц не отрицал, что пытался противостоять влиянию дяди единственным известным ему способом – нападением. В ответ Маунтбеттен дал обещание поубавить пыл. После этого отношения между дядей и племянником сразу улучшились.

Маунтбеттен всеми силами старался завоевать расположение будущей королевы. Он был на седьмом небе, узнав, что той нравится его компания, и писал сестре Патрисии: «Лилибет совершенно очаровательна, и мое сердце, или то, что от него осталось, принадлежит ей. Она божественно движется в танце и всегда просит исполнить самбу, когда мы вместе танцуем»¹².

Танцы прекратились в декабре, когда Филипп на корабле Chequers в составе военной эскадры отправился патрулировать воды Красного моря, где в это время проходили стычки местных племен Эритреи. Прощание походило на обряд посвящения: Елизавета вместе с другими женами моряков стояла на причале и провожала глазами корабль мужа, уплывавшего в неизвестность. Эдвина Маунтбеттен, также находившася в числе провожавших, не могла не почувствовать симпатии к молодой принцессе.

Вскоре Елизавета со своей немногочисленной свитой улетела в Лондон на борту авиалайнера Viking. «Лилибет улетала со слезами на глазах и комком в горле, – поделилась Эдвина с индийским премьер-министром Джавахарлалом Неру, с которым ее связывали длительные романтические отношения. – Когда она поднималась по трапу в [самолет] Viking, чтобы улететь домой, я подумала, что ее можно сравнить с птичкой, которую снова сажают в очень маленькую клетку, и мне стало так грустно, что я сама чуть не расплакалась»¹³.

Утешением для принцессы стало свидание с сыном. Он провел Рождество с дедушкой и бабушкой в Сандрингеме. Следующие несколько недель Елизавета вместе с присоединившимся к ней позднее Филиппом провела в Норфолке, где помогала развлекать многочисленных гостей, которые приезжали с ночевкой. Такой формат встреч там пользовался популярностью. Многие важные государственные деятели, политики и дипломаты, приезжая на ужин, оставались до утра, ведь Сандрингем находился в уединенном месте, вдалеке от шоссейных дорог.

Синтия Глэдвин, жена бывшего английского посла в Париже, наблюдала изменения в поведении юной принцессы во время своего визита в поместье в феврале того же года. Она так описала Елизавету, которая теперь поднялась на более высокую ступеньку королевской лестницы: «Это очаровательное сочетание стремления понравиться и серьезного понимания своего ранга и своих обязанностей. Ее прелестная стеснительность очень трогает, но уже проскальзывает искренняя убежденность в своей значимости – тот барьер, который всегда отделял королей от черни и ограждал их от любых проявлений вольности. В придачу ко всему – милая улыбка, приятный мягкий голос и некоторая неуклюжесть, которая напоминает, что это все еще совсем юное существо»¹⁴.

Затем принцесса снова улетела к мужу на Мальту. Свою 24-ю годовщину она отметила на поле для поло, где между мужем и его дядей шла упорная борьба за победу. Елизавета закрывала глаза на то, что речь мужа приобретала флотскую специфику при проигрыше. Она переживала счастливую пору. По словам Майкла Паркера, беременная принцесса тратила на протокольные мероприятия только 10 процентов своего времени. Она погрузилась в жизнь, которой жили другие жены моряков, организовывая чаепития и различные вечера ¹⁵. Наследницу старались не слишком беспокоить, вняв призывам Мейбл Стрикленд о необходимости уважать ее частную жизнь.

Беззаботное существование Елизаветы длилось недолго: в начале лета она вернулась в Кларенс-хаус. Тысячи любопытных зевак собрались перед домом, чтобы хоть мельком увидеть принцессу перед родами. 15 августа их ожидание было вознаграждено – в этот день родилась принцесса Анна. У Елизаветы, известной своим отменным здоровьем, послеродовое восстановление заняло довольно продолжительное время, и доктора посоветовали ей отложить возобновление своих обязанностей до ноября.

Принцесса вернулась на Мальту, чтобы встретить Рождество с Филиппом. Чарльза и малышку Анну она оставила в Сандрингеме на попечение родителей, сестры и целого взвода нянек и медсестер. Когда Елизавета прилетела, ее муж не замедлил похвастаться своей новой «малышкой». В сентябре, вскоре после рождения принцессы Анны, фрегат Magpie перешел под командование 29-летнего Филиппа, получившего теперь чин капитан-лейтенанта: его карьера во флоте явно набирала обороты.

Вскоре после приезда на Мальту Елизавета и герцог отправились в Афины с визитом доброй воли к греческой королевской семье – к королю Полу и королеве Фредерике. Елизавета поплыла на посыльном судне командующего флотом Surprise, а герцог – на своем Magpie. Во время плавания королевская парочка обменивалась кодовыми сигналами, которые еще сохранились в морском обиходе. Например, Surprise передавал Magpie: «Принцесса бодра и свежа, как огурчик». Magpie отвечал Surprise: «А что-нибудь получше не нашлось для нее на завтрак?» Иногда это был обмен цитатами из Библии: на сообщение от Surprise «Исаия 33:23: “Ослабли веревки твои”» с корабля герцога немедленно приходил ответ в виде строки из 1-й книги Царств: «А что это за блеяние овец в ушах моих?»¹⁶

Визит при посредстве министерства иностранных дел имел большой успех и прекрасно объединял морскую службу Филиппа с обязанностями наследницы. Следующее, более длительное пребывание на Мальте, на этот раз без вмешательства дяди Дики, стало самым счастливым, особенно когда к молодым присоединилась Маргарет, младшая сестра принцессы. В памятке для персонала Елизавета написала, что хочет радоваться жизни: «Я искренне надеюсь, что между всеми служащими будет царить полное взаимопонимание относительно создания счастливой атмосферы на вилле Гуардамангия»¹⁷. Она настолько расслабилась, что ходила по дому босиком и не требовала строгого соблюдения протокола. Тони Греч, сын ее горничной Джесси, стал называть ее тетя Лиз. В течение многих лет после отъезда с Мальты Елизавета будет рассылать рождественские поздравления своим мальтийским служащим; они даже получили от нее приглашение на празднование 25-й годовщины ее свадьбы в Вестминстерском аббатстве и Букингемском дворце.

Филипп носился на яхте Coweslip по заливу или оттачивал мастерство игры в поло на деревянной тренировочной лошади, а Елизавета каталась верхом. Она объездила весь остров на машине марки Daimler в компании с фрейлиной и детективом и часто ходила в гости к женам других офицеров флота на чай, к которому подавались сэндвичи с огурцом. По воспоминаниям очевидцев, она пробовала и местную кухню – паштет из кролика, пастицци – мальтийский вариант пасты, рыбный пирог лампуки и хлеб hobz malti.

В апреле 1951 года Елизавета посетила местечко Саннат на крошечном острове Гозо, где местные кружевницы демонстрировали ей свое искусство ¹⁸. Сейчас об этом напоминает специальная табличка, но в то время ее визит привлек внимание исключительно местных жителей. На Мальте шла жизнь, которую было трудно представить в Англии, и о своем пребывании на острове Елизавета всегда вспоминала с любовью и благодарностью.

Даже в январе 1975 года, когда Мальта стала республикой, королева растрогалась от нахлынувших воспоминаний. «Я так много думаю о Мальте и о том счастливом времени, которое мы провели там как семья морского офицера. Это то, о чем я никогда не забуду», – писала она Мейбл Стрикленд. А верная подруга ежегодно присыла Елизавете авокадо, апельсины, лимоны и другие экзотические по тем временам фрукты из своего сада ¹⁹.

Как ни хотелось остаться в этом счастливом месте, но пришлось уезжать. К лету 1951 года обнаружилось, что визит в Грецию на эсминце Magpie оказался счастливой случайностью. Пребывание как королевского флота, так и королевской семьи на Мальте было чревато слишком большими проблемами. От чего-то нужно было отказываться, и Филиппу пришлось смириться с неизбежным. С сожалением глядя на свои белые брюки, он сказал лакею Джону Дину: «Не скоро мне придется их надеть»²⁰. Вскоре его отправили в отпуск на неопределенный срок.

В мае 1951 года король был вынужден отказаться от визита в Северную Ирландию из-за гриппа, и это предопределило дальнейшие события. На то время, пока Георг VI восстанавливался, принцессы Елизавета и Маргарет взяли на себя его обязанности. Елизавета представляла корону на церемонии Выноса знамени в июне.

Летом состояние короля ухудшилось, что омрачило празднование 21-го дня рождения принцессы Маргарет, устроенное в августе в Балморале. В сентябре дворец распространил малоутешительный медицинский бюллетень, подписанный семью врачами, где говорилось, что состояние легкого у короля внушало серьезные опасения и что ему рекомендовалось в скором времени лечь на операцию. Елизавете и Филиппу вскоре предстояло отплыть в Канаду, с которой должна была начаться их пятинедельная официальная поездка по Северной Америке. Они отложили визит и отказались от морского варианта в пользу воздушного с тем, чтобы быть в Лондоне во время операции короля 23 сентября.

Медицинские новости не обнадеживали. После операции хирурги сообщили королеве и Елизавете, что в удаленном легком обнаружили рак, о чем самому королю объявлять не стали. Он с трудом восстанавливался, но настоял на том, чтобы дочь с зятем все-таки поехали в Канаду и Северную Америку.

7 октября, после прощального обеда в Букингемском дворце, Елизавета с мужем совершили 17-часовой полет в Монреаль на дальнемагистральном авиалайнере Stratocruiser. Впервые в истории наследница трона совершала дальний перелет, и это вызывало опасения. На всем пути следования авиалайнера через Северную Атлантику стояли британские военно-морские корабли на случай непредвиденных обстоятельств. Среди багажа королевской пары находились траурная одежда и запечатанный конверт с проектом Декларации о вступлении на престол на случай, если король скончается. Прилет в Монреаль разительно отличался от безмятежных дней относительной анонимности на Мальте. Пару приветствовала дружелюбная, но шумная 15-тысячная толпа. Напор фотографов был так велик, что осколки стеклянной лампы от перегоревшей вспышки попали на шубу принцессы. 33-дневная непрерывная гонка столь утомила принцессу, что у нее, измученной всем этим невообразимым хаосом, устроенным с наилучшими намерениями, началось подергивание правой щеки. Ей пришлось сменить улыбку на гримасу бесстрастного и вежливого интереса, за что критика не преминула обвинить ее в холодности и чрезмерной формальности. Это обескуражило принцессу, и она стала уверять свое окружение, что, напротив, именно постоянная улыбка вызвала у нее боль в челюсти. Уже тогда бесстрастная манера Елизаветы трактовалась как бесчувственность, а не как маска, скрывающая сильные эмоции. Это неверное истолкование будет преследовать ее на протяжении всего периода правления. Как объяснил бывший личный секретарь королевы лорд Мартин Чартерис, знавший ее в течение 50 лет, она боялась своих чрезмерно интенсивных эмоций, и поэтому всегда держала их в железных тисках ²¹.

По возвращении домой, в ноябре, принцесса с облегчением обнаружила, что король набрал вес и даже заговорил об охоте с легким ружьем. Они обсуждали планы поездки короля в Южную Африку на март 1952 года, чтобы на солнце он смог набраться сил. Король так ослабел, что рождественское обращение пришлось записывать частями, по одному предложению. Ввиду состояния здоровья короля было решено, что 31 января герцог и герцогиня Эдинбургские все-таки отправятся в давно откладываемое турне в Австралию и Новую Зеландию с остановкой в Кении.

Последний вечер перед отъездом Елизаветы семья провела в театре Друри-Лейн на мюзикле Роджерса и Хаммерстайна «Юг Тихого океана». На следующий день, 31 января, вопреки запрету докторов, король в течение получаса стоял с непокрытой головой в Лондонском аэропорту на продуваемой ветром взлетной полосе, чтобы попрощаться с любимой дочерью. «Это в его духе, – позже скажет принцесса, – он никогда не думает о себе»²². «У меня возникло предчувствие, что он в последний раз видится с дочерью, и, полагаю, он сам думал о том же»²³, – заметил государственный секретарь по делам колоний лорд Чандос.

На фотографиях, сделанных во время беседы короля с Черчиллем и другими официальными лицами, Георг VI выглядел изможденным и поникшим. Эти снимки потрясли и обеспокоили общественность. Встречавшийся с наследницей в рождественские дни 1951 года лорд Кейси, австралийский министр по внешним связям, сказал жене Мэри: «Мне кажется, Елизавета не может не понимать, что практически в любой момент она может стать нашей королевой. У нее такая серьезная манера держаться, что, я полагаю, ее предупредили или она сама инстинктивно чувствует, что эта ноша в любой момент может оказаться на ее плечах». Когда он рассказал о своем впечатлении Черчиллю, тот ответил: «Да, слишком много забот для такого юного создания»²⁴.

Возвратившись в Сандрингем во вторник 5 февраля, король был в приподнятом настроении и даже охотился в тот очень холодный, но солнечный день. Во время ужина король внимательно слушал рассказ управляющего королевскими скачками, Чарльза Мура, о его приключениях в национальном парке Абердар в Кении, в отеле Treetops. Именно в этом месте в то же самое время Елизавета с Филиппом сидели в домике, сооруженном на гигантском фиговом дереве, и в лунном свете наблюдали, как слоны, носороги и другие крупные животные подходили к водопою.

Король рано отправился на покой. Когда на следующее утро, 6 февраля, в 7:15 его камердинер Джеймс Макдональд принес королю чай, он не смог его разбудить. Раздернув портьеры, он понял, что 56-летний король мертв. Позже выяснилось, что у него произошел тромбоз коронарных артерий и оторвавшийся тромб достиг сердца. Об этом сообщили королеве, она тут же бросилась в его спальню. Он выглядел так мирно, что сначала королева подумала, что муж крепко спит. Но затем до ее сознания дошла правда. Она с минуту постояла у изголовья его постели и поцеловала мужа в лоб. Затем королева пошла к младшей дочери, чтобы сообщить ей ужасную новость. Тут же пришла в действие операция под названием «Уголок Гайд-парка». Для придворных в Букингемском дворце и для высших государственных чинов эта кодовая фраза означала, что король умер.

А в Кении в это время небо переливалось нежно-голубыми оттенками, и атмосфера вокруг Елизаветы была пропитана почти сверхъестественной магией. Она с восторгом любовалась невероятным многоцветным пейзажем. Вдруг над ней закружился великолепный орел-крикун; затем он спикировал вниз, как бы отдавая ей честь, и исчез из поля зрения. Майк Паркер считал этот эпизод необъяснимым, и воспоминания о нем преследовали его долгое время. Не имея никаких средств коммуникации, Елизавета пребывала в блаженном неведении о развернувшейся в Сандрингеме драме.

Накануне вечером маленькая компания, собравшаяся при свете керосиновой лампы, внимательно слушала Елизавету, которая рассказывала об отце и о его борьбе с болезнью. Принцесса вспомнила один эпизод, когда король приложил трость к плечу и сказал: «Полагаю, теперь я могу стрелять»²⁵. Принцесса очень надеялась, что его предстоящий визит в Южную Африку поможет ему полностью поправиться к тому времени, как она вернется домой.

После завтрака вся компания вернулась в Лодж Сагана – резиденцию, подаренную кенийцами Елизавете с мужем к свадьбе. Принцесса села писать письмо родителям, с восторгом описывая прошлую ночь. Филипп отдыхал перед предстоящей рыбалкой на форель. В коридоре зазвонил телефон, и на звонок ответил Майкл Паркер. То, что он услышал в трубке, пригвоздило его к месту. Звонил личный секретарь принцессы Мартин Чартерис, который остановился в местном отеле. Он услышал от журналистов, что лондонские информационные агентства сообщают о смерти короля.

Первой реакцией Паркера было разбудить принца Филиппа. Но все же он тихо вернулся в свою комнату и включил коротковолновый приемник. Только услышав подтверждение новости по радио, он пошел к герцогу. Получив известие, Филипп взглянул на Паркера так, как будто перед ним рухнул мир. Он представил себе все последствия кончины Георга VI. Потом он взял себя в руки, вошел в комнату Елизаветы и повел ее на прогулку. Там, в пронизанном солнечными лучами саду, под мягкое журчание ручья, она узнала о смерти отца и о том, что отныне она – королева.

Реакция Елизаветы ярко характеризует личность молодой 25-летней женщины, которая только что унаследовала корону. Она оставалась так спокойна и рассудительна, что, казалось, была готова к ужасной новости. Не было ни слез, ни эмоциональной бури, когда смысл случившегося полностью дошел до ее сознания. Конечно, она была бледна, почти прозрачна, очень взвинчена и напряжена. Однако все, кто находился с ней рядом в те дни, отмечали ее поразительную выдержку и четкость мысли, ведь думать предстояло о многом.

Несколько дней спустя охотник Джим Корбетт, сопровождавший принцессу в путешествии, отразил царившую тогда атмосферу в записи, оставленной им в гостевой книге: «Впервые во всемирной истории молодая девушка однажды вскарабкалась на дерево как принцесса, а на следующий день спустилась с него королевой»²⁶.

Когда Елизавета снова вошла в дом, ее кузина и фрейлина Памела Маунтбеттен непроизвольно обняла ее и произнесла: «Какие слова тут можно подобрать?» Елизавета просто пожала плечами и ответила: «Что тут поделаешь»²⁷. Спустя мгновение фрейлина опустилась в глубоком поклоне, осознав, что перед ней уже не просто подруга, а королева.

В последующие несколько часов новая государыня, загнав глубоко внутрь боль от потери, привела в действие механизм, выработанный многолетней королевской подготовкой, занявшись новыми и тяжелыми обязанностями. Елизавета не плакала, а сконцентрировалась на том, что ей предстояло исполнить. Как впоследствии описывал ее глава провинции Ньери Эдвард Виндли, «она была очень бледна и напоминала льдинку, точнее, она была как лед». На вопрос, как Елизавета приняла известие, Виндли ответил: «Она приняла его как королева»²⁸.

Когда личный секретарь Елизаветы Мартин Чартерис, все еще в спортивном пиджаке, прибыл в резиденцию Лодж Сагана, юная королева подняла взгляд от стола и сказала: «Нужно сообщить в Австралию»²⁹. Затем она написала генерал-губернатору сэру Уильяму Маккеллу, выражая сожаление за отсрочку предстоящего тура. Следуя процессуальному протоколу, Чартерис спросил, каким именем она хотела бы назваться. В ответ он услышал: «Своим собственным, Елизавета, конечно»³⁰. Она закрепила свое решение, подписав несколько своих фотографий и фотографий семьи – «Елизавета Р[егина]»³¹.

Времени оставалось в обрез, так как в районе аэропорта в Нанюки ожидались грозы, но тем не менее Елизавета настояла на том, чтобы поблагодарить собравшийся персонал. Водитель Джеймс Косма А. Габата преклонил колени, чтобы поцеловать ей ноги при прощании. Так как траурная одежда находилась на борту королевской яхты SS Gothic в порту Мумбасы, королева уехала из Лодж Сагана в повседневной одежде – в белом с бежевым платье и белых перчатках, но с черной траурной повязкой на руке, которую она всегда носила в сумке.

Слухи в африканском буше распространялись молниеносно. Когда королева со своими спутниками прибыла в аэропорт, она с удовлетворением отметила, что многочисленные фотографы не только согласились на ее просьбу не делать снимков, но в знак уважения положили камеры на землю. Уже поднявшись по трапу, Елизавета помедлила на верхней ступеньке, как будто впитывая в себя поразительную первобытную атмосферу этой суровой земли. Писатель Джон Хартли описал эти секунды так: «Она стояла в надвигающейся темноте, неподвижная и полностью погруженная в себя. Все и вся застыли в молчании, затаив дыхание и прислушиваясь»³².

Через несколько мгновений все вернулось на круги своя. Связь с правительством и дворцом, хотя и прерывалась многократно, поддерживалась в течение всего бесконечно долгого перелета в Лондон. Премьер-министр Уинстон Черчилль прислал телеграмму с соболезнованиями от имени правительства. Мать тоже прислала сообщение: «Все мои мысли и молитвы о тебе»³³. У королевы было достаточно времени, чтобы составить черновик обращения к Тайному Совету, запланированного на следующий день.

К моменту приземления в лондонском аэропорту королева отдохнула и овладела своими чувствами. Она была собрана и готова к встрече с официальной делегацией. Траурная одежда по-прежнему находилась на борту яхты SS Gothic, поэтому королева задержалась в самолете, ожидая траурный комплект – платье и вуаль – из Кларенс-хауса. Прежде чем выйти из самолета навстречу премьер-министру и другим встречающим, она бросила взгляд из окна.

Во время проживания в Кларенс-хаусе семья Елизаветы избегала пользоваться громоздкими и неповоротливыми «Роллс-Ройсами» и «даймлерами», предпочитая более современный и скромный автомобиль «Остин Принцесс». Но на взлетной полосе королева увидела ожидавший ее ряд черных официальных «даймлеров» и «роллс-ройсов». «А, они прислали эти катафалки», – произнесла королева ³⁴. В преддверии похорон это было совершенно точное замечание.