Она совсем не походила на Купидона. Герцогиня Кентская, урожденная принцесса Марина Греческая и Датская, обладала холодной красотой, которая покорила сердце младшего сына короля Георга V, необузданного и упрямого принца Георга. Несмотря на титул герцогини Кентской, самого английского из прилегающих к Лондону графств, она оставалась абсолютной европейкой, гордящейся своими греческими и русскими корнями. Именно поэтому она держалась несколько особняком от английской королевской семьи. Герцогиня презирала американку Уоллис Симпсон, принадлежавшую к среднему классу, с которой она познакомилась в Балморале в 1936 году. Королеву и герцогиню Глостерскую она называла не иначе как «эти маленькие шотландские мещанки»¹.

По отношению к своим европейским родственникам принцесса Марина проявляла бо́льшую снисходительность. Герцогиня и ее муж, принц Георг, регулярно принимали принца Филиппа Греческого и Датского, сына ее дяди принца Андрея, в своем поместье Коппинз в очаровательной деревушке Ивер в Бакингемшире, неподалеку от Виндзорского замка. Именно у герцогов Кентских Филипп проводил каникулы, пока учился в школе-интернате Чим в южной Англии, а затем в Гордонстоуне на севере Шотландии и в военно-морском училище в Дартмуте. Живой ум, энергия и позитивный настрой принца снискали ему популярность в доме герцогини. В трудные дни после гибели герцога Кентского в авиакатастрофе в августе 1942 года чуткость и здравомыслие Филиппа очень поддержали герцогиню. Когда миновал первый шок от трагедии, она не только взяла на себя королевские обязанности мужа, но и записалась на курсы медсестер. Марина сыграла роль «наставницы», когда принц и «некая молодая леди» гостили у нее на Пасху 1944 года. Присутствие там короля и королевы говорило о родительском одобрении. Вне всякого сомнения, романтический дух витал в воздухе.

После того как принц похвалил голубое платье принцессы, на следующую встречу в Коппинсе Елизавета надела платье похожего фасона и расцветки. Как позднее писал историк сэр Стивен Рансимен, друг и доверенное лицо принцессы Марины и королевы-матери, «посредником в вопросе бракосочетания королевы и принца Филиппа был не [Луис] Маунтбеттен, а принцесса Марина»².

Действительно, в первые месяцы королевского романа Маунтбеттену хватало других забот в районе военных действий в Японии: он служил верховным главнокомандующим войсковой группировкой в Юго-Восточной Азии. Однако в период наездов в Лондон Маунтбеттен продолжал гнуть свою линию в отношении племянника. Он писал влиятельным людям, включая независимого члена парламента Тома Дриберга, и делал упор на английский дух Филиппа. Временами его неугомонная энергия в отношении своего протеже раздражала короля. «Я понимаю, что вы хотите немедленного разрешения вопроса, раз он засел у вас в голове… но я пришел к выводу, что мы движемся слишком поспешно», – сказал ему король. Его беспокоило, что старшая дочь еще молода и неопытна, поэтому способна остановить свой выбор на первом подходящем холостяке, который ей повстречался ³.

Даже принц Филипп понимал, что слишком активное продвижение его кандидатуры было палкой о двух концах. Он откровенно писал дяде: «Пожалуйста, я прошу не слишком усердствовать в отношении моих сердечных дел, а то мне придется свататься через посредника»⁴.

Несмотря на поддержку влиятельного дяди и непоколебимую преданность принцессы, никто не дал бы твердых гарантий, что кандидатура Филиппа в качестве претендента на руку принцессы получит одобрение. Королевская семья и придворные не скрывали опасений, когда вдруг возник этот нищий и довольно плохо воспитанный выскочка, который к тому же, как многие полагали, будет изменять принцессе. Как и следовало ожидать, появилось множество грязных слухов о целой флотилии девушек, с которыми он якобы имел дело. Большинство из них были связаны с пребыванием принца в Сиднее и Мельбурне в Австралии, где он провел три недели на берегу. В мае 1945 года корабль королевских военно-морских сил Whelp стоял там на ремонте, и принц много времени проводил на вечеринках, где недостатка в привлекательных девушках не ощущалось. Там его особое внимание привлекли две девушки – светская красавица Сью Озерджи и певица и модель Сандра Жак. Принц много лет поддерживал дружеские отношения с Озерджи. У нее даже сохранился альбом, в котором отмечались их периодические встречи. Что касается Сандры Жак, то кинопродюсер Робин Далтон, познакомившийся с принцем во время войны, вспоминал, что с ней у принца был «сумасшедший роман, самый настоящий любовный роман»⁵.

Более того, автор многочисленных любовных романов и бывшая любовница Маунтбеттена Барбара Картланд утверждала, что в результате любовной связи с неназванной женщиной у принца в Мельбурне родился ребенок. Она никогда не раскрывала других деталей ⁶. На его титул, чрезвычайно привлекательную внешность и харизму слетались рои светских девушек. Но те, кто хорошо его знал, отзывались о нем не как о склонном к беспутству гуляке, а как об осторожном и расчетливом парне, который держал свои чувства при себе.

В этом отношении он походил на Елизавету. Даже члены семьи описывали ее как «кошку, которая гуляет сама по себе». Друг и сослуживец принца австралиец Майк Паркер отзывался о нем как о «замкнутом» молодом человеке, который не имел привычки волочиться за женщинами. «Мы были молоды, мы веселились, мы выпивали, порой танцевали, но этим дело и ограничивалось»⁷.

Возможно, король искал любого предлога, пусть даже и выдуманного, чтобы отказать претенденту на руку дочери. Признавался ли себе в том отец Елизаветы или нет, но он ревновал. Георг VI обрел полноценное счастье в семейной жизни, которого был лишен в своем суровом детстве. Он также понимал, что дочь, которой еще не исполнился 21 год, была слишком молода, чтобы принять такое ответственное решение, коренным образом менявшее ее жизнь.

Грозная мать Георга VI, королева Мария, была другого мнения. Она говорила своей доверенной подруге леди Эйрли: «Елизавета всегда знает, что делает. В ней есть что-то непреклонное и решительное»⁸. Что же касалось королевы, то она желала счастья своей дочери, но беспокоилась, что уверенному в себе, независимому и честолюбивому Филиппу будет трудно приспособиться ко второй роли, неизбежной в браке с будущей королевой. Королева Елизавета предпочла бы видеть в роли мужа своей старшей дочери кого-то из гвардейских офицеров из хорошей семьи – в идеале герцога, но граф тоже был бы неплох, лишь бы у него в перспективе виднелось приличное родовое гнездо. Брат королевы Дэвид Боуз-Лайон был с ней согласен. По его мнению, иностранец с родней, связанной с нацистами, не шел ни в какое сравнение с британским аристократом.

В этом важном вопросе королеву поддерживал также влиятельный личный секретарь короля Алан «Томми» Ласселс, который был категорически против брака принцессы Елизаветы с принцем Филиппом ⁹. По словам Эдварда Форда, в то время только что назначенного помощником его личного секретаря, Ласселс считал лучшей кандидатурой Хью Фицроя, графа Юстона, позднее ставшего герцогом Графтоном. Похоже, что у Алатеи Фицалан Говард, подозревавшей, что король, королева и придворные целенаправленно подталкивали Елизавету и Хью друг к другу, имелись основания. Хью Фицрой остался другом и принцессы, и Алатеи. Возможно, он и не подозревал о романтических волнениях, возникавших при каждом его посещении Виндзорского замка во время войны. Алатея тоже примирилась с тем, чему не было суждено случиться, и граф Юстон в конце концов избежал предназначавшейся ему чести. Дверь романтических возможностей окончательно захлопнулась в октябре 1946 года, когда он женился на Энн Фортуне Смит, дочери капитана Эвана Кадогана Смита из знаменитой династии банкиров. Позднее избранница Хью Фицроя будет служить при дворе королевы Елизаветы II в роли правительницы гардеробной[4]. Впрочем, на момент женитьбы графа Юстона собственный роман Елизаветы переживал расцвет.

Принц Филипп вернулся в Британию в январе 1946 года, вскоре после подписания японским правительством акта о капитуляции, состоявшегося 2 сентября 1945 года в заливе Токио на борту американского авианосца Missouri. В свой последний морской переход принц доставлял британских военнопленных на родную землю. Затем он занимался списанием личного состава Whelp в резерв. Только спустя несколько месяцев Филиппа направили обучать младших офицеров морскому делу в Коршем, графство Уилтшир, в 100 милях к западу от Лондона. На выходных или во время увольнительных Филипп выпрашивал у сослуживцев талоны на бензин (его потребление было все еще ограничено) и на бешеной скорости мчался в Лондон на своем маленьком черном спортивном автомобиле марки MG. Там он останавливался на Честер-стрит в Белгравии, лондонской резиденции Маунтбеттенов. Филипп стал регулярным и желанным гостем в покоях Елизаветы в Букингемском дворце. Как она позже писала журналистке Бетти Шью, «мы стали впервые регулярно встречаться, когда Филипп получил двухлетнюю работу в школе для младшего офицерского состава ВМС в Коршеме. До этого мы едва знали друг друга. Он проводил у нас выходные, а когда школа закрылась на каникулы, он прожил в Балморале шесть недель. Какое это было счастье, что он наконец получил работу на берегу! Мы оба любили танцевать и ездили в Ciro’s, или Quaglino’s, или на вечеринки». Во время визитов принца Филиппа в Букигемский дворец Кроуфи выступала в роли «дуэньи» и снисходительно наблюдала за расцветающим на ее глазах романом. Ей нравилась веселая и неформальная манера поведения Филиппа, и она сочувствовала молодой паре, которая слишком мало времени проводила наедине, ведь за ними часто увязывалась Маргарет. Младшая принцесса не отставала от них ни на шаг, если только Кроуфи не придумывала какую-то причину, чтобы оставить молодых вдвоем.

Присутствие Филиппа в жизни Елизаветы сказалось на ней самым лучшим образом, и ее окружение сразу подметило эти перемены. Принцесса приобрела уверенность, научилась ценить шутку. На вечере, устроенном семьей Гренфелл в своем доме в Белгравии в феврале 1946 года в честь наступления мира, принцесса поразила хозяйку дома живостью разговора и точностью наблюдений. Елизавета насмешила присутствующих рассказом о часовом, который сбил свой головной убор ружьем, беря на караул и отдавая честь. Наследница замечала неприметные и смешные детали, что впоследствии ей пригодилось.

Многие одобряли выбор принцессы. На ужине в доме Элфинстонов в Биконсфилде один из гостей, сэр Майкл Дафф, назвал принца Филиппа «очаровательным» и утверждал, что тот обладает всеми качествами, необходимыми для популярности консорта при будущей королеве, – привлекательной внешностью, умом и смелостью моряка. То, что принц не знал никакого языка, кроме английского, Дафф также считал «превосходным и необходимым» качеством, «если принять во внимание мышление среднего англичанина с его врожденным предубеждением против любого языка, кроме собственного»¹⁰¹¹.

Это было метко подмечено. Несмотря на то что мать принца родилась в Виндзорском замке, а сам Филипп получил образование в Англии и доблестно служил в королевском флоте, в некоторых придворных кругах его считали слишком европейским и пренебрежительно называли «варваром» и «немчурой Чарли Краутом». Эту инстинктивную враждебность вполне можно понять. Один из зятьев Филиппа, принц Филипп Гессенский, был арестован союзными войсками, а другого, принца Кристофа Гессенского, многие считали, хотя и ошибочно, организатором дерзкой дневной бомбежки Букингемского дворца.

По воспоминаниям Елизаветы, принц Филипп провел несколько недель в Балморале в течение первого лета после возвращения с войны. Хотя устроенный ему в замке экзамен не был таким строгим, как для курсантов в Коршеме, этот проверочный тест был и остается важным этапом в оценке будущих членов королевской семьи. В неформальной обстановке королевская семья хотела проверить, насколько принц-моряк сможет вписаться в их привычный образ жизни на природе, включавший охоту на оленей и тетеревов, рыбалку на лосося, а также многочисленные переодевания в течение дня. С последним у Филиппа вышла осечка. Его гардероб был так же скуден, как и его кошелек. Все наследство, оставленное ему умершим в 1944 году отцом, принцем Андреем, состояло из нескольких костюмов, кисточки для бритья с ручкой из слоновой кости и перстня с печаткой. Для визита в королевское поместье площадью 50 000 акров Филипп одолжил килт, который был для него немного коротковат. Желая обернуть свой промах в шутку, при встрече с Георгом VI Филипп, вместо того чтобы наклонить в приветствии голову, присел в поклоне. Однако король, который, как и его братья, весьма ревностно относился и к правильной форме одежды, и к соблюдению формальностей, совершенно не оценил шутки. Поведение Филиппа еще раз убедило его дворцовых недоброжелателей в том, что он представлял собой совершенно невоспитанного и чрезмерно самоуверенного молодого человека без гроша за душой, не имевшего ни кола ни двора, не говоря уже о королевстве, и мало чем отличался от обыкновенного европейского проходимца.

Охотничьи навыки принца так же мало впечатляли, как и его одежда. Егеря и загонщики называли его стрельбу «беспорядочной и лишенной меткости»¹².

Однако Филипп метко попал в сердце принцессы, а это было самым главным. Однажды принц решительно и уверенно усадил принцессу в машину для прогулки по поместью и на пустынной вересковой пустоши под аккомпанемент отдаленных криков кроншнепов спросил, согласна ли она стать его невестой. Принцесса, заполнявшая свой альбом изображениями принца и многие месяцы державшая фотографию бородатого моряка-поклонника у себя на столе, тут же согласилась.

Получив согласие принцессы, Филипп официально попросил ее руки у короля. Согласие монарха требовалось в соответствии с Законом о королевских браках от 1772 года, который был принят парламентом в целях предотвращения неподобающих и неправомерных браков, способных подорвать положение королевского дома.

В течение шести недель пребывания в замке молодого принца король проникся к нему симпатией. Как и любой отец, он радовался, когда видел, как расцветала его дочь, чувстовавшая любовь и поддержку будущего мужа. В династическом отношении, если отбросить все оговорки, жених расценивался как вполне подходящий. Король дал свое согласие, но потребовал соблюсти одно условие.

В начале 1947 года должно было состояться королевское турне по Южной Африке, которое планировалось уже в течение многих месяцев. Георг VI попросил молодых подождать с официальным объявлением о помолвке до возвращения из поездки, которая должна была окончиться в мае. В сентябре дворец даже выпустил заявление с опровержением слухов об обручении.

Промедление подействовало на принцессу угнетающе. Она недоумевала, ведь она твердо знала, чего хочет. А родители проявляли нерешительность и использовали поездку в Южную Африку, чтобы подвергнуть чувства пары испытанию на прочность. Но на самом деле до объявления о помолвке принцу еще надлежало стать натурализованным гражданином Великобритании, что представляло собой непростую процедуру.

С большой неохотой пара согласилась подождать и продолжила скрывать свои чувства на публике. В благодарственном письме королеве Елизавете от 14 сентября 1946 года принц, обычно осторожный в проявлении эмоций, дал волю чувствам. Он писал: «Я уверен, что недостоин всех тех замечательных событий, которые со мной произошли. Я остался жив в войну и увидел победу. В сравнении с моим безоговорочным и всеобъемлющим чувством любви все другие личные и даже мировые проблемы кажутся мелкими и ничтожными»¹³.

Несмотря на то что пара согласилась держать свое обручение в секрете, романтические отношения между наследницей престола и морским офицером не укрылись от внимательных глаз гостей на свадьбе кузины Филиппа, Патрисии Маунтбеттен, и капитана лорда Брабурна в Ромси в графстве Гемпшир в октябре 1946 года. Чувствовалось, что Елизавета и Филипп не просто друзья. Он не только сопровождал королевскую семью в церковь, но и заботливо помог принцессе Елизавете, подружке невесты, снять шубу. В последующие несколько месяцев королевские апологеты, внимательно следившие за сплетнями о молодых в прессе, стали спрашивать: «А где же Филипп?», когда Елизавета появлялась в общественном месте, что ее сильно смущало и раздражало.

В конце января 1947 года, за несколько дней до отплытия королевской яхты Vanguard в Южную Африку, некоторые посвященные получили приглашения от лорда Маунтбеттена на небольшой ужин в узком кругу в его резиденции на Честер-стрит. Ноэль Кауард развлекал гостей, поднимавших бокалы с шампанским за Филиппа и Елизавету, к ним присоединялся король со своим обычным стаканом виски. Семья отправлялась в путь на четыре месяца, и по крайней мере два гостя на вечеринке уже начали отсчет дней до возвращения.

Одной из главных фигур в поездке был журналист газеты Times Дермот Морра, страстный монархист. В четырехлетнем возрасте он разразился слезами, услышав о смерти королевы Виктории, о чем поведала его няня. Математик, знаток античности, историк, член колледжа всех душ, получивший титул герольда арундельского, Морра стал одним из ведущих авторов, пишущих для Times. Если требовалась латинская метафора, цветистая фраза или высокопарное изречение, Морра был к вашим услугам. Его приметил король во время войны, когда научился справляться с заиканием и смог более свободно выражать свои мысли. Морру часто приглашали во дворец, если требовалось написать или подработать тексты для выступлений его величества. В составе группы журналистов он сопровождал королевскую семью и в поездке по Южной Африке, занимаясь подготовкой речей для короля.

Белый поезд на несколько недель стал домом для всех участников королевского турне. Во время путешествия протяженностью 11 тысяч миль они проехали сотни городов и деревушек. Официальная цель поездки состояла в выражении благодарности южноафриканцам за их поддержку и помощь во время войны. Вместе с тем все надеялись, что солнце и благодатный климат восстановят силы короля, сильно исхудавшего за время военных невзгод. Однако внешней стороне визита придавалось большое значение. Прежде всего надеялись на то, что присутствие королевской семьи укрепит позиции правительства умеренных, которое возглавлял генерал Ян Смэтс, против расистски настроенных националистов.

Кроме того, во дворце рассчитывали, что кульминационным моментом турне станет трансляция речи принцессы Елизаветы в день ее совершеннолетия. В этом обращении наследница затрагивала такие освященные веками монархические ценности, как служение, лояльность и традиции, и подчеркивала непреходящее значение института монархии в быстро меняющемся современном мире. Речь должна была стать манифестом послевоенной монархии, поэтому ее следовало хорошо продумать и облечь в соответствующие слова. Личный секретарь короля поручил эту деликатную миссию Морра, и тот без устали работал над проектом речи в течение всей поездки. Однажды драгоценный манускрипт затерялся где-то в поезде, но в конце концов его нашли среди бутылок с алкоголем в баре Protea вагона-ресторана. На Алана Ласселса, обычно всем недовольного, речь произвела сильное впечатление. «Я перечитывал черновик в течение многих лет, – писал он Морра. – Я не помню ни одной речи, которая бы столь полностью меня удовлетворила, в ней я не стал бы менять ни одного слова. И я, прожженный циник, был ею очень тронут. В ней слышались как величественные отзвуки речи другой Елизаветы в Тилбури, так и бессмертная простота слов королевы Виктории: “я буду справедливой”»¹⁴.

Но не все разделяли его высокую оценку. На этот раз король не согласился со своим личным секретарем. По словам корреспондента Би-би-си Фрэнка Гилларда, монарх считал, что речь, написанная Морра, была «слишком помпезной и полной банальностей»¹⁵. Выступлению принцессы Елизаветы надлежало стать одной из самых важных когда-либо произнесенных королевских речей, поэтому к ней отнеслись с особым вниманием. В одно воскресенье, после церковной службы, король, королева и принцесса Елизавета вместе с Фрэнком Гиллардом вынесли стулья в сад отеля Victoria Falls и в течение двух часов работали над речью: страница за страницей, строчка за строчкой. Принцесса зачитывала текст по параграфам, и тут же вносились изменения, оттачивавшие и пояснявшие каждую мысль. Так как именно Елизавете предстояло озвучить эту «декларацию о намерениях», ее голос играл решающую роль, как в буквальном, так и в переносном смыслах. Когда все остались довольны конечным результатом, принцесса стала репетировать финальный вариант под пристальным наблюдением Гилларда. Опытный радиожурналист назвал Елизавету «собранной, уверенной и всегда готовой к сотрудничеству»¹⁶, в отличие от ее заикающегося отца. В том же саду, под деревьями, была проведена аудиозапись речи. За процессом внимательно наблюдала группа любопытных бабуинов.

В день рождения принцессы, 21 апреля, речь принцессы передали по радио, представив ее как живую запись из Дома правительства в Кейптауне. Слушателями Елизаветы стали более 200 миллионов человек по всему миру, включая Америку. С первых слов принцесса Елизавета дала понять своим слушателям, что добровольно посвящает свою жизнь служению и расширению Содружества наций, а не исключительно представителям белой расы. «В мой 21-й день рождения я приветствую возможность обратиться ко всем народам британского Содружества наций и империи, где бы они ни жили, к какой бы расе ни принадлежали и на каком бы языке ни говорили». Кульминацией семиминутной речи стало обещание целиком и полностью отдать свою жизнь служению короне и ее подданным. Эти слова походили на монашеский обет, и Елизавета не смогла сдержать слезы, когда прочитала их в первый раз. «А теперь я хочу дать вам обещание. Все очень просто. Я заявляю перед всеми вами, что вся моя жизнь, будь она длинной или короткой, будет посвящена служению вам и нашей великой имперской семье, к которой мы все принадлежим. Но у меня не хватит сил одной, без вашей поддержки, исполнить это обещание, и я призываю вас оказать мне помощь. Я уверена, что непременно получу ее от вас. Господь да поможет мне выполнить мой обет, и да благословит Бог всех, кто захочет присоединиться ко мне»¹⁷.

Множество людей во всем мире прервали свои дела, чтобы услышать речь принцессы, которая явно шла от сердца. Король и королева прослезились, как и королева Мария, которая записала в дневнике: «Конечно, я плакала»¹⁸. И они не были одиноки. Черчилль, романтик до кончика своей сигары Romeo y Julieta, признавался, что речь Елизаветы тронула его до слез. Важный деятель консервативной партии виконт Темплвуд, известный как сэр Сэмюэль Хор, написал в газете Times: «Возможно, Корона поможет расширить существующий ныне круг Содружества свободных людей различных рас»¹⁹.

В своем радиообращении принцесса отметила, что находилась в тот момент за 6 000 миль от места своего рождения, но что это совсем не означало, будто она была в 6 000 миль от дома. Это был завуалированный комплимент южноафриканским хозяевам, хотя и не совсем правдивый. Хотя преданная Бобо Макдональд, как всегда, принесла утренний поднос с чаем, а сестра и родители за завтраком преподнесли свои подарки, но свой 21-й день рождения Елизавета отметила в компании совершенно незнакомых людей. Они желали ей всяческого благополучия, но не были ее друзьями или родными. В день своего совершеннолетия принцесса поняла, что в предстоящей жизни, посвященной долгу, личное счастье и удовольствия занимали незавидное второе место. Весь день у нее болела голова. Она провела его в окружении порой навязчиво любезных незнакомцев, в то время как человек, которого она любила, находился на расстоянии многих тысяч миль от нее.

Последней каплей стало то, что на первом из двух балов в ее честь неуклюжий, хотя и симпатичный регбист по имени Неллис Болус не только отдавил ей ноги своими огромными ботинками 13 размера, но умудрился чуть не загнать ее на каминную решетку. Последние гости, покидая зал, видели, как сестры, скинув бальные туфли, сидели на лестнице, растирая уставшие лодыжки и хихикая ²⁰.

Однако Елизавету ждала блестящая компенсация. На втором балу, устроенном в Доме правительства, генерал Ян Смэтс подарил принцессе великолепное ожерелье из двадцати одного бриллианта идеальной огранки в 52 грани. Позже она называла их своими «лучшими бриллиантами»²¹.

Речь в день совершеннолетия стала личным триумфом Елизаветы, но эмоциональный призыв к социальной инклюзии и расовой интеграции упал на бесплодную почву, по крайней мере в Южной Африке. Через год к власти пришла национальная партия, и жестокая система апартеида была возведена в ранг закона. Неофициально политика расовой сегрегации уже действовала во время пребывания в стране королевской семьи.

Короля возмутило, что ему не дали вручить медали черным ветеранам и пожимать старейшинам руки. Во время прогулок или поездок королевской семьи местное черное население стояло по одну сторону улиц, а белое – по другую. Для принцесс это стало шокирующим открытием. Елизавета уже научилась видеть то, что скрывалось за официальными протокольными фасадами, и во время поездки у нее начали открываться глаза на реалии жизни в Южной Африке. Она понимала, почему отец, которого бесил контроль со стороны организаторов поездки, называл их белое полицейское сопровождение «наше гестапо». Принцесса писала королеве Марии: «Зулусы сегодня – это сломленные люди, совсем не такие, которых ожидаешь увидеть после рассказов об “огромных зулусах” (из военного фольклора). Союзное правительство уничтожает их традиции и обходится с ними безжалостно, что печально»²².

В течение поездки король не только не оживился и не расслабился, но наоборот, становился все более раздражительным. Даже Смэтса беспокоило ухудшающееся здоровье короля и участившиеся вспышки неконтролируемого гнева. Во время «зубовных скрежетов», как называли такие припадки в семье, король – и это хорошо знали его приближенные – пинал ногами корзины для бумаги и рвал на мелкие куски банные мочалки. Однажды Белый поезд сделал остановку у уединенного залива Индийского океана, чтобы король мог там поплавать в одиночестве. «Самый одинокий человек в мире», – так описал монарха журналист Джеймс Камерон в те дни ²³.

Лечение покоем во время путешествия совершенно не удалось. После поездки король похудел на 16 фунтов[5] и выглядел еще более изможденным. Трудности турне, казавшегося бесконечным, и постоянная боль в ногах расстраивали короля, но он находил утешение в семье. Тому был постоянным свидетелем Питер Таунсенд, сопровождавший королевскую семью в качестве конюшего: «Волны любви шли от отца к матери, от сестры к сестре, от родителей к дочерям и обратно». Он даже полагал – несколько оптимистично, принимая во внимание враждебность со стороны национальной партии к королевскому визиту, – что любовь членов королевской семьи друг к другу оказывала влияние на весь мир: «Эти волны (любви) выплескивались во внешний мир, они трогали тысячи миллионов сердец, что, в свою очередь, порождало обратную гигантскую волну любви к монаршей семье».

Этот романтический взгляд скорее всего соотносился с его собственными чувствами в отношении членов королевской семьи, вернее, к одному из них. Именно во время поездки в регион, который он описывал как «рай», Таунсенд, в то время женатый и имевший двух сыновей, влюбился в принцессу Маргарет, шестнадцатью годами его младше. Их любовный роман начался на глазах королевской семьи, придворных и сопровождающих журналистов. Ежедневно утром и вечером принцессы в сопровождении Таунсенда и помощника личного секретаря Майкла Адина катались верхом по саванне или вдоль морского берега. «Мы неслись в прохладном воздухе через пески, через вельд, и это были самые прекрасные минуты дня», – писал Таунсенд. Именно во время этих восхитительных и с нетерпением ожидаемых ежедневных ритуалов 16-летняя принцесса «страстно влюбилась»²⁴²⁵ в своего спутника по конным прогулкам, как она позднее признавалась.

Будучи благоразумной, старшая сестра вначале считала увлечение Маргарет женатым полковником простой блажью молоденькой девушки. Однако позднее ей пришлось более серьезно отнестись к их растущей близости.

Елизавета имела огромный успех во время поездки, ее нашли здравомыслящей, проявляющей заботу о других, искусной собеседницей с хорошим чувством юмора и с энергичным деловым подходом к повседневным королевским делам. Ее стиль, который можно описать как «давайте покончим с этим делом», отличался от стиля матери, которая любила оттягивать решение дел и имела склонность к театральности. У Елизаветы вошло в привычку подталкивать мать зонтиком, если та задерживалась. Принцесса даже могла сделать «выговор» отцу, если он становился слишком невыносим, недаром некоторые придворные называли ее полковником. Но вообще Елизавета была, что называется, «мечтой подчиненных», всегда внимательной к нуждам других. Фанатичный приверженец наследницы Дермот Морра рассказывал, как на его глазах она взбиралась по гранитному холму в одних чулках, отдав свои туфли матери, когда та сломала каблук ²⁶. Томми Ласселс писал жене о «потрясающей» трансформации принцессы Елизаветы. «Она удивительным образом изменилась, и в совершенно правильном направлении»²⁷.

Король сделал горькое и проницательное замечание о своей любимой дочери во время посещения могилы бывшего премьер-министра Сесила Родса. Один из сопровождавших его министров спросил, пойдет ли их величество вместе с дочерью к могиле. Покачав головой, король посмотрел на удаляющуюся от надгробия фигуру дочери и произнес: «Вот она идет, бедная и одинокая девочка, и она останется одинокой всю свою жизнь»²⁸.

В мае, когда королевский корабль отправился в обратный путь, вряд ли принцесса думала о том, что вернется в Южную Африку спустя почти полстолетия. Однако невероятные краски, бескрайнее небо и экзотическая кухня произвели на нее неизгладимое впечатление. Это была страна, где некоторые люди жили как короли, заключила принцесса.

Однако дома ее терпеливо ожидало собственное сокровище.

На подходе к Портсмуту Елизавета, по словам очевидцев, пустилась в пляс на палубе Vanguard. Она предвкушала, что час помолвки не за горами. Отец отдавал должное мужественному терпению дочери и позднее признавался ей в письме: «Я опасался, что ты посчитаешь меня жестокосердным, но я так хотел, чтобы ты поехала в Южную Африку, ты же знаешь»²⁹.

Вернувшись в Англию, королевская семья поняла, что все их злоключения в долгой поездке не шли ни в какое сравнение с испытаниями, которые выпали на долю их подданных из-за катастрофических холодов. Во время самой лютой за всю историю наблюдений зимы страну захлестнули наводнения и снежные заносы, что привело к транспортному коллапсу, а также к ограничениям в снабжении углем и продуктами питания даже более суровым, чем в военное время.

На военно-морской базе в Коршеме принц Филипп, одетый в теплый китель, проводил занятия в промозглой аудитории при свечах. До отъезда королевской семьи в Южную Африку он согласился с доводами короля о необходимости отсрочить помолвку. Теперь ему не терпелось покончить с секретностью. Он не сидел сложа руки во время отсутствия Елизаветы. Филипп хорошо понимал, что его экзотическая фамилия и семейная история давали повод для критики. Для того чтобы пресечь нападки, в феврале он стал натурализованным гражданином Великобритании. Больше не существовало принца Филиппа Греческого и Датского, а был простой лейтенант королевского военно-морского флота Маунтбеттен. Все формальности завершились как раз к возвращению королевской семьи. Потребовалась легендарная способность его дяди дергать за нужные нитки, чтобы заставить суд и гражданский административный аппарат, совершенно безразличные к судьбе избранника принцессы, вставить необходимые документы в скоросшиватель, на котором красовалась надпись «британский гражданин».

Однако прошло еще два досадных месяца, прежде чем помолвка была официально объявлена. Король и королева по-прежнему пребывали в сомнении. Королева выразила свою нерешительность в письме Томми Ласселсу: «Можно только молиться за то, что она сделала правильный выбор. Полагаю, что да, но он по-прежнему темная лошадка»³⁰.

Наконец 9 июля помолвку объявили. Официальной датой бракосочетания назначили 20 ноября 1947 года. Это известие оказало тонизирующее воздействие на нацию, которая вновь вернулась к унизительной карточной системе распределения и жила за счет продуктовых посылок от сочувствующих граждан из доминионов. Великобритания, возможно, выиграла войну, но она быстро теряла мир. Повсеместно действовал режим жесткой экономии, и это бросало длинную тень на подготовку к свадьбе.

Если у королевской семьи и придворных имелись сомнения относительно «темной лошадки», то есть принца, то по мере приближения дня свадьбы самого жениха тоже начали одолевать сомнения относительно собственных перспектив в качестве мужа будущей королевы. Неделю спустя после объявления помолвки Филипп поехал с принцессой в Эдинбург, где ей присвоили звание почетного гражданина. Во время благодарственной речи принцессы он стоял, почтительно отступив от нее на два шага. Это стало неукоснительным правилом, закрепившим его общественную позицию на многие годы.

После пары холостяцких вечеринок накануне свадьбы, во время завтрака в Кенсингтонском дворце принц спросил свою кузину Патрисию Маунтбеттен: «Я не знаю, назвать ли свою настойчивость в отношении этой свадьбы смелостью или глупостью?» Его кузина, понимая, что вопрос риторический и вызван нервным напряжением, ответила: «Я совершенно уверена, что это смелый поступок»³¹. Позднее она вспоминала: «Мы понимали, что он не просто приобретает близких родственников, но в придачу получает все составляющие придворной жизни. Он очень хорошо понимал, что впереди его ждут трудности»³².

Королева Нидерландов Вильгельмина считала, что Филипп «входил в королевскую клетку»³³, о чем она не замедлила ему сообщить. Летом, которое принц впервые проводил в Балморале в качестве жениха принцессы, ему дали почувствовать, что его ждет. Многие из гостей, включая брата королевы Дэвида Боуз-Лайонс и членов аристократических семейств Элдон и Солсбери, не одобряли этот брак. Принц, понимая, что находится в недружелюбном стане, возможно, проявлял большую агрессивность и «задиристость», чем обычно. Придворные пристально наблюдали за парой и решили, что Елизавета была влюблена, но относительно жениха у них такой уверенности не было. Они сочли, что Филипп не слишком-то с ней церемонится. Со своей стороны, принц посчитал, что придворные, в особенности этот кривой страшила и дворцовый интриган Томми Ласселс, ведут себя надменно и презрительно. По мере приближения дня бракосочетания принц все более убеждался в том, что его считают ничтожеством, хотя и не лишенным привлекательности. Филиппа отстранили от всех приготовлений к свадьбе. Несмотря на то что он доблестно сражался во время войны, король счел слишком преждевременным приглашать на свадьбу сестер Филиппа, которые были замужем за аристократами-нацистами. «Здесь не может быть гуннов, война слишком недавно закончилась», – без обиняков заявила леди Памела Хикс ³⁴. Филипп так же, как и его сестры, был разочарован, хотя он прекрасно понимал аргументацию короля.

В торжественный день в свадебной суматохе нацистская семья Филиппа была совершенно забыта. Когда принцесса Елизавета выглянула из окна своей спальни, находившейся на втором этаже, ее потрясла развернувшаяся внизу сцена. В тусклом ноябрьском свете сотни людей заполнили улицу Мэлл. Некоторые лежали на матрасах и одеялах, намокших под ночным дождем.

В Кенсингтонском дворце Филипп Маунтбеттен провел последнюю ночь в качестве холостяка. Офицер королевского военно-морского флота казался удивительно спокойным для человека, только что отказавшегося от курения по просьбе своей невесты. На церемонию он решил надеть свою довольно поношенную морскую форму, что понравилось королеве и ее друзьям. Несмотря на заштопанные носки, которые были на нем в этот день, теперь он мог себе позволить купить новые, так как его недельное морское жалованье в £11 ($600 в сегодняшних ценах) возросло до £10 000 в год в соответствии с «Цивильным листом», определявшим размер денежного содержания для членов королевской семьи. Но это был не единственный подарок жениху. За день до свадьбы король пожаловал ему Орден Подвязки. А в день свадьбы по распоряжению короля Филипп стал герцогом Эдинбургским, бароном Гринвичским и графом Мерионетским. В этом вопросе королю, который никак не мог решить, какой титул присвоить будущему зятю, вновь пришел на помощь Дермот Морра. Он составил список титулов в порядке их исторической значимости и соответствия конкретному случаю, три из которых король и выбрал.

Невесте Филиппа правительство назначило £50 000 годового содержания, а также разовое пособие размером £50 000 на ремонт Кларенс-хауса, в который попала бомба во время войны и который теперь отдали молодоженам в качестве их лондонской резиденции.

По контрасту со скромными приготовлениями жениха невесту и ее восемь подружек одевала целая команда во главе с модельером Норманом Хартнеллом. Одно только облачение принцессы в платье цвета слоновой кости заняло два часа. Это произведение швейного искусства создавалось в течение семи недель командой из 350 портних. Платье и его тема – возрождение и обновление – обсуждались в правительстве, так как лейбористский премьер-министр Клемент Эттли выразил сомнение по поводу «лионского шелка», который, вполне вероятно, производился в стране, только что воевавшей с Великобританией. На это Хартнелл ехидно заметил, что шелковые черви были выходцами из националистического Китая, союзника Британии ³⁵.

В то время как Елизавета облачалась в свадебный наряд, среди дворцового персонала распространялась тихая паника. Исчез свадебный букет. Спустя некоторое время один лакей вспомнил, что цветы поместили в холодный шкаф для сохранности. На этом волнения не кончились. Когда на принцессе закрепляли вуаль, отломился ободок сверкающей тиары, одолженной Елизавете матерью. К счастью, рядом оказался придворный ювелир. В сопровождении полиции он отправился в свою мастерскую, чтобы произвести ремонт. А затем пропала любимая двойная нитка жемчуга Елизаветы, подарок короля и королевы. Кто-то из придворных вспомнил, что ожерелье находится на выставке вместе с другими 2583 свадебными подарками в Сент-Джеймсском дворце. Личный секретарь принцессы Джок Колвилл помчался туда на официальном автомобиле, ранее отданном в распоряжение норвежского короля Хокона. После трудных переговоров с полицейскими, охранявшими подарки, ему удалось заполучить драгоценное ожерелье ³⁶.

В то время как решались эти маленькие проблемы, в Вестминстерском аббатстве собиралось общество титулованных особ, какого тут не видали с довоенных времен. Кронпринцесса Джулиана из Нидерландов, бросив взгляд на присутствующих королевских гостей, многие из которых были довольно скромно одеты, прокомментировала: «Какие у всех грязные драгоценности»³⁷. Помимо сестер Филиппа, на церемонии отсутствовали еще три примечательные фигуры: герцог и герцогиня Виндзорские, а также королевская принцесса, сестра короля. Она отказалась присутствовать в знак протеста, так как считала несправедливым и нехристианским поступком не приглашать на свадьбу Виндзоров. Этот случай стал правилом, оставшимся неизменным до конца их дней: герцог и его американская жена были навсегда изгнаны из страны, где он когда-то правил.

Зато друга бывшего короля, Уинстона Черчилля, сыгравшего значительную роль во время кризиса, связанного с отречением, приветствовали как непобедимого героя. Он специально опоздал и на время затмил церемонию, так как все присутствующие, включая членов королевских семей, встали, приветствуя его вклад в дело победы, освобождения и мира в Европе. Как и предсказывал военный лидер, свадьба стала «вспышкой света на трудной дороге, по которой мы должны идти»³⁸.

Более 200 миллионов слушателей прильнули к радиоприемникам, транслирующим церемонию бракосочетания, а тысячи поклонников принцессы выстроились вдоль улиц, ведущих к аббатству. Для многих это был шанс хотя бы на день забыть о тяжелой нужде и однообразности серых будней. Кто-то вновь почувствовал свою историческую связь с древним институтом монархии. Для нации это была возможность одобрительно похлопать себя по спине и отдать дань древнему ритуалу, который символизировал устойчивость, любовь и надежду.

Виновница торжества прибыла в Вестминстерское аббатство под звуки фанфар и гимна «Славь, душа, Творца и Бога». Вместе с отцом Елизавета медленно прошла по красному ковру (подержанному, в целях экономии) к алтарю, где ее ждал Филипп со своим шафером, Дэвидом Милфордом-Хейвеном. «Я был горд и счастлив, что ты находилась так близко от меня во время этого длинного прохода по Вестминстерскому аббатству, – писал король дочери позднее. – Но когда я передал тебя архиепископу, я почувствовал, что потерял что-то очень ценное»³⁹.

На свадебном завтраке Филипп произнес короткую речь, в которой подчеркнул: «Я горд – горд за свою страну и за мою жену». Елизавета же высказала заветное желание, чтобы «Филипп и я были так же счастливы, как мои отец и мать, как королева Мария и король Георг»⁴⁰.

В подтверждение того, что «наша четверка» теперь превратилась в «нашу пятерку», новый член дома Виндзоров обратился с теплым письмом к королеве, уверяя, что ее дочь находится в хороших руках: «Лилибет является единственным существом в мире, представляющим для меня абсолютную ценность, и все, о чем я мечтаю, – это соединить нас в новое единое целое, что не только поможет противостоять всем ударам, но и окажет положительное влияние на нашу жизнь во благо страны»⁴¹. Возможно, подозрительные придворные не разгадали в принце романтика королевских кровей.

Несмотря на то что Елизавета находилась «на вершине блаженства», первые несколько дней медового месяца в загородном поместье Бродлендс и особенно посещение воскресной службы показались ей «вульгарными и мерзкими»⁴². В аббатстве Ромси собралась толпа любопытных, прибывших пешком или приехавших на машинах, чтобы увидеть королевских молодоженов. Те, кто не сумел протиснуться внутрь, взбирались на могильные плиты или прислоняли лестницы к стенам, чтобы поглазеть на пару через церковные окна.

Это было предвестием будущих событий: монаршие персоны в качестве поп-звезд, а монархия – как популярное шоу.