В августе 1997 года Уильям и Гарри, проводившие летние каникулы в поместье Балморал, вернулись с прогулки по холмам и играли вместе со своей кузиной Зарой Филлипс, когда зазвонил телефон. Звонила их мать. Диана только что прилетела в Париж и на следующий день планировала вернуться в Лондон. Она спрашивала, как дела, но Гарри, слишком занятый игрой, не был расположен к болтовне. Разговор оказался в стиле короткого и отрывистого стаккато. Это расстроило Диану, как и любую другую мать, понимающую, что ее ребенок не хочет отвлекаться на разговор с ней. «На самом деле я ну совсем не помню, что говорил, – сказал Гарри годы спустя. – Знаете, возможно, все, что я помню, это сожаление о том, что разговор был таким коротким, которое останется со мной до конца моих дней»¹.

С Уильямом поговорить оказалось проще: он хотел обсудить с матерью фотосессию, организованную для учеников третьего года пребывания в эксклюзивной платной школе Итон. Гарри задерживался на год в Ладгроувской подготовительной школе, и Уильям не хотел, чтобы фотосессия прошла без его брата. Диана пообещала поговорить с их отцом на следующий день после своего возвращения.

Последние несколько дней Диана провела со своим другом Доди Аль-Файедом в идиллическом путешествии по солнечному Средиземноморью на борту яхты Jonikal, принадлежавшей его отцу Мохаммеду Аль-Файеду, бизнесмену с неоднозначной репутацией. Теперь принцесса с нетерпением ждала встречи со своими мальчиками. Пара прилетела с Сардинии в Париж на частном самолете. После приземления они нанесли краткий визит на виллу Виндзор в Булонском лесу, прежде принадлежавшую герцогу и герцогине Виндзорским, потом посетили квартиру Доди и наконец поехали в отель Ritz, где планировали остаться на ночь. Все это время за ними по пятам следовала кавалькада мотоциклистов-фотографов, пытавшихся заснять пару. Поздно вечером папарацци все еще сторожили вход в отель. Тогда план поменялся: Доди, Диана и телохранитель вышли из заднего входа, чтобы поехать на квартиру Доди. Пять минут спустя взятый напрокат «Мерседес» врезался в тринадцатую опору тоннеля у моста Альма под Сеной. Доди и водитель Анри Поль погибли на месте, а Диана и телохранитель Тревор Рис-Джонс получили тяжелые ранения.

В час ночи 31 августа помощник личного секретаря королевы Робин Жанврин, ночевавший в Балморале, был разбужен телефонным звонком. Звонил британский посол во Франции сэр Майкл Джей, чтобы сообщить о случившемся. Новость потрясла Жанврина, который даже не знал, что Диана находилась в Париже. Он быстро оделся и попросил персонал в «большом доме» разбудить королеву и других взрослых членов королевской семьи. К моменту его прихода весь замок пришел в движение, все находились в недоумении и замешательстве. Королева спросила: «Что она натворила на этот раз?» Узнав о несчастье, Елизавета и Чарльз стали утешать друг друга, что случалось очень редко. По просьбе королевы принесли чай, но никто к нему не притронулся. Елизавета, принц Филипп и принц Чарльз ходили по клетчатому ковру, задаваясь вопросом, что следует предпринять. По первоначальной информации, у Дианы была только сломана рука и она якобы самостоятельно покинула место происшествия. Поразительна первая реакция королевы: «Должно быть, кто-то нарочно привел тормоза в неисправность»².

Эти слова вызвали недоумение персонала, поскольку просторечные выражения были не в обычае у Елизаветы и свидетельствовали о том, что она находится в шоке. Возможно, королева имела в виду, что авария была делом рук кого-то из многочисленных врагов Мохаммеда Аль-Файеда, наметившего своей жертвой его сына, а Диана оказалась невинно пострадавшей. Зловещие планы, кровавые интриги и хладнокровные заговоры – все казалось возможным в эти тяжелые предрассветные часы.

Время шло, и новости становились все хуже. Теперь сообщалось, что медики боролись за ее жизнь. В это время Диана уже находилась на искусственном дыхании, давление было очень низким, и произошла остановка сердца. Пока принц Чарльз готовился к вылету во Францию, чтобы быть рядом с Дианой, посол сообщил, что она умерла.

Новость прорвала внутреннее напряжение, и принц Чарльз разразился слезами, повторяя снова и снова: «Чем мы это все заслужили?» Первая его мысль была о том, что в трагедии обвинят его, и это оказалось во многом верным. Свои опасения Чарльз высказал Камилле, которая находилась у себя дома в Уилтшире, а также своему помощнику Марку Болланду. Принц был раздираем между долгом и своими эгоистическими интересами, и Чарльз-человек в те минуты пересиливал Чарльза-наследника. Он ожидал, что мир сойдет с ума после трагической новости, и это погубит монархию ³.

Опасения Чарльза по поводу будущего монархии усугублялись мыслью о сыновьях, которые только что потеряли мать. Пока советники королевы и принца работали над официальным заявлением о смерти Дианы, Елизавета благоразумно распорядилась убрать радио и телевизор из комнаты детей. Она не хотела, чтобы они узнали о новости от кого-то, кроме отца. Уильям и Гарри, как обычно, стояли для нее на первом месте.

Когда погиб Маунтбеттен, королева тоже находилась в Балморале. После первого шока, во время которого мозг отказывался поверить в происходящее, королевской семье и советникам не пришлось ничего изобретать по поводу церемонии похорон. Дядя Дики тщательнейшим образом расписал всю процедуру вплоть до последней запятой. Что касается впавшей в немилость Дианы, которая после развода добровольно отказалась от своего титула «Ваше королевское Высочество», то в этом случае все, включая королеву, вступали на неизведанную территорию.

Хотя Диана и являлась матерью будущего короля и его брата, но с момента развода она перестала быть частью королевской семьи. Она не только проводила большую часть времени в США, но уже несколько лет не посещала королевские семейные встречи. В последний раз королева виделась с ней на конфирмации[27] Уильяма, состоявшейся в марте, за пять месяцев до трагедии.

Семья Спенсеров выразила желание, чтобы похороны Дианы прошли в узком семейном кругу и завершились поминальной службой. «Когда я позвонил, – вспоминал один из бывших сановников двора, который в тот момент находился за границей, – там царила атмосфера неопределенности, делать ли их [похороны] частными или публичными. Если это оставалось частным делом, то необходимость в протокольных мероприятиях отпадала».⁴

Распоряжения по поводу погребения друга Дианы Доди Аль-Файеда были быстрыми и четкими. Всего через несколько часов после прибытия гроба из Парижа он был похоронен на мусульманском кладбище в Уокинге на юге Лондона после погребальной церемонии, прошедшей в узком кругу.

В отличие от Доди, Диана представляла собой личность мирового масштаба, что прекрасно понимали и высшие королевские чины, и новый премьер-министр Тони Блэр. Последний в тот момент находился в своем избирательном округе в Седжфилде на севере Англии, и ему сразу стали ясны глобальные последствия этой трагедии. Премьер-министр предупредил своего пресс-секретаря Аластера Кэмпбелла: «Ее будут оплакивать так, как никого и никогда в мире»⁵.

После переговоров с дворцом и Даунинг-стрит Спенсеры согласились, что семейные похороны не соответствуют статусу такой популярной личности, как Диана. Важную роль в переговорах сыграл личный секретарь королевы сэр Роберт Феллоуз. Будучи женат на старшей сестре Дианы Джейн, он сумел склонить семью Спенсеров в сторону более пышных и публичных похорон принцессы.

А в Балморале принц Чарльз морально готовился к тому, чтобы сообщить сыновьям трагическую весть. В 7:15 утра он разбудил 15-летнего Уильяма и рассказал ему о катастрофе. Уильям позднее вспоминал: «Я знал, что-то было не так. Я всю ночь просыпался»⁶.

Отец сказал ему, что собирается лететь в Париж и что они с Гарри остаются вместе с бабушкой и дедушкой в Балморале. «Слава Богу, что мы все вместе, – тут же откликнулась королева-мать. – Мы позаботимся о них»⁷.

Состояние королевы в те дни придворные называли «железным хладнокровием». Как и другие члены семьи, она пыталась справиться с потрясением, занимаясь привычными делами. К счастью, в замке гостили сын принцессы Анны Питер Филлипс и официальная компаньонка принцев Тигги Легг-Бурк: они помогали отвлекать мальчиков.

Перед тем как уйти на утреннюю церковную службу, королева поговорила с премьер-министром. К этому времени семья выпустила краткое заявление, в котором, в частности, говорилось: «Королева и принц Уэльский глубоко потрясены и опечалены этой ужасной новостью»⁸.

Королева сообщила премьер-министру, что других заявлений от дворца не последует, но она не имеет ничего против, если утром он публично отдаст дань уважения принцессе. Позднее Блэр вспоминал: «Больше всего она беспокоилась о том, как перенесут трагедию мальчики. Безусловно, она была опечалена новостью и думала о том, каким образом это отразится на Короне, потому что королева очень хорошо понимала, что такое общественное мнение и как оно работает. В нашем первом разговоре мы договорились постоянно держать руку на его пульсе»⁹.

К тому времени Блэр занимал должность премьер-министра всего четыре месяца, и теперь ему предстояло пройти по территории придворных интриг, которая лейбористскому политику была совершенно неизвестна. Так, он ничего не знал о трениях между семьями Спенсеров и Виндзоров и между принцем Уэльским и королевой. В своей речи, произнесенной в то воскресное утро, он передал эмоциональный шок и смятение, который переживала нация от потери такой молодой и яркой личности. Блэр сказал среди прочего: «Она была народной принцессой и ею останется, теперь и навсегда ее место в наших сердцах и в нашей памяти».

Хотя эти слова о народной принцессе были произнесены безо всякого умысла, в некоторых кругах они встретили недоброжелательный отклик. Во время выступления Блэра архиепископ Кентерберийский Кэри подумал, как бы обожествление Дианы не привело к противопоставлению принцессы королевской семье. Так и произошло. Он вспоминал: «Эти страхи вскоре оправдались. Истерия, казалось, все нарастала. Ее подпитывала одержимость прессы этой красивой, но, в сущности, самой ординарной личностью»¹⁰. Политические обозреватели сочли, что слова премьер-министра о народной принцессе не пришлись королеве по вкусу. Вначале это действительно привело к некоторой напряженности в их отношениях, но в последующие дни она исчезла.

12-летний принц Гарри был в замешательстве. По предложению королевы он вместе со старшим братом присутствовал на воскресной церковной службе в Крати, но о смерти матери там не было сказано ни слова ни в проповеди, ни в молитвах. Наоборот, приезжий священник преподобный Адриан Варуэлл не отклонялся от заготовленной речи о доме вечном и даже пошутил о шотландском комике Билли Коннолли. Неудивительно, что Гарри спросил: «А мама и вправду умерла?»¹¹ Шотландский священник Роберт Слоун позже объяснял, что не упомянул покойную принцессу, боясь еще больше расстроить мальчиков, но все это вполне служило подтверждением слухам о том, будто королевская семья холодно и равнодушно отнеслась к смерти их матери.

Несомненно, то, что не все члены королевской семьи восприняли кончину Дианы близко к сердцу. Принцесса Маргарет совершенно вычеркнула ее из своей жизни после того, как та высказала сомнение в соответствии Чарльза королевскому статусу и упомянула о своем стремлении стать «королевой людских сердец» в телепрограмме «Панорама». Маргарет сочла эти заявления предательством по отношению к наследнику, и, кроме того, для нее существовала только одна королева – ее сестра. Маргарет и слышать не хотела о Диане и требовала такого же отношения к ней от своих детей, Дэвида и Сары. Сестра королевы была сильно раздражена тем, что ей пришлось остаться в Балморале во время дворцового траура вместо того, чтобы улететь в солнечную Тоскану на свой ежегодный культурный отдых. Она жаловалась на «суету» вокруг смерти Дианы, но, как и сестра, беспокоилась о душевном состоянии Уильяма и Гарри. «Ужасно потерять мать в таком возрасте, да и день рождения маленького Гарри совсем скоро», – сказала она ¹².

Подобно Гарри и Уильяму, миллионы людей по всему миру не могли поверить в реальность смерти принцессы. Осознание огромной потери пришло только тогда, когда самолет British Aerospace 146 с гробом принцессы на борту прибыл из Парижа на авиабазу Нортхолт на западе Лондона. В полном молчании, в присутствии премьер-министра и других высших государственных и военных лиц шесть военных летчиков несли по летному полю гроб, задрапированный королевским штандартом.

Если семья Спенсеров еще не осознала, что похороны в узком семейном кругу не соответствовали положению принцессы, то проезд траурного кортежа по магистрали A40 стал мощным подтверждением этому. Тысячи людей заполнили обочины вдоль дороги и наблюдали, не скрывая слез, с мостов и с высоких точек за проезжавшей мимо них траурной процессией. Сначала гроб поместили в частном морге на западе Лондона, а затем установили для торжественного прощания в королевской часовне Сент-Джеймсского дворца.

Масштаб всеобщей скорби стал неожиданностью для многих, не только для королевской семьи. В воскресное утро водитель принцессы Маргарет Дейв Гриффин обсуждал трагическую новость с офицером полицейской охраны у Кенсингтонского дворца. Офицер предполагал, что у стен дворца вскоре появятся букеты от почитателей Дианы. Он не мог предположить, что женщина, которую он ежедневно приветствовал взмахом руки, затронула струны в душах миллионов людей во всем мире. К концу дня Кенсингтонский дворец представлял собой колышущийся холм из цветочных букетов, тетрадок со стихами, картин и зажженных свечей.

Как и предсказывал Кэри, образ Дианы и образ королевской семьи, столь противоположные друг другу, пришли в столкновение. Теплота, доступность и естественность, чувствовавшиеся в Диане, контрастировали с холодностью, равнодушием и отчужденностью дома Виндзоров, члены которого использовали долг и традицию как щит.

В последующие несколько дней Британия отдалась во власть цветам. Нескончаемые букеты и разлитые в воздухе цветочные ароматы свидетельствовали о любви и уважении людей к Диане, которая всю жизнь, как они считали, страдала от пренебрежения высших кругов власти. Тысячи людей, большинство из которых никогда не встречались с принцессой, пришли к Кенсингтонскому дворцу, чтобы отдать ей долг уважения. Так они выражали свою искреннюю скорбь, печаль, вину и сожаление. Совершенно незнакомые люди обнимали и утешали друг друга. Кто-то молился. Некоторые скорбели о принцессе больше, чем об умерших членах своих семей.

Церковная служба в Крати, где имя принцессы не было упомянуто, шла вразрез с чувствами людей. Стали раздаваться негодующие голоса, ибо дворец казался более занятым соблюдением протокола, чем сочувствием к удрученному населению. Поначалу полиция даже не разрешала людям возлагать цветы у королевских резиденций. Тем, кто хотел отдать дань уважения в письменной форме, приходилось ждать часами, чтобы сделать запись в немногочисленных книгах соболезнования.

Факт отсутствия королевского штандарта на флагштоке Букингемского дворца, – а он поднимался только тогда, когда во дворце находилась королева, – вскоре привлек всеобщее внимание. Отсутствующий или приспущенный штандарт оценили как намеренное отстранение монарха от потрясшей всех трагедии. Газета Sun написала без обиняков в своей обычной манере: «Где находится королева в момент, когда она нужна нации? Она пребывает в 550 милях от Лондона, в котором сейчас скорбит британский народ».

В этой критике заключался горький парадокс. В прошлом королеву обвиняли в том, что она ставила долг выше материнства, особенно в отношении детских лет принца Чарльза и принцессы Анны. Теперь же на Елизавету нападали за то, что, заботясь о внуках и сострадая их горю, она пренебрегла своими обязанностями перед нацией. Находясь в Балморале, королева прежде всего пеклась о том, чтобы успокоить внуков. Точно так же и прежде, в 1979 году, она взяла Тимоти Нэтчбулла под крыло своего «неусыпного материнства»¹³ и помогала ему прийти в себя после террористического акта, принесшего смерть многим членам семьи Маунтбеттенов. Принц Филипп также постоянно был вместе с внуками, утешая их. Вместе они готовили еду для пикников, а принцесса Анна брала Гарри на прогулки по поместью, исследуя населяющий его животный мир. Вместе с Питером и Зарой Филлипс мальчики катались на квадроциклах и на лошадях, охотились.

Чарльз выкроил время между бесконечными переговорами, чтобы посмотреть с сыновьями старые альбомы с фотографиями, и они вместе вспоминали связанные с ними истории. Гарри нашел утешение у компаньонки Тигги Легг-Бурк, которую он называл своей «второй матерью»¹⁴.

В эту страшную неделю Уильям и Гарри мужественно пытались перенять стойкий дух своей семьи. «Понимаете, я все время повторял про себя, что моя мать не хотела бы видеть меня расстроенным, – вспоминал годы спустя Уильям. – Она бы не хотела видеть меня подавленным, не желала бы, чтобы я был таким. Я старался себя занять, – что может быть и хорошо, и плохо, – но это помогает пережить период первого шока»¹⁵.

Если бы они вернулись в Кенсингтонский дворец, то сидели бы в томительном ожидании похорон под аккомпанемент завываний и причитаний за воротами. «К счастью, мы могли горевать и пытаться собраться с мыслями в уединении, – вспоминал Уильям. – Мы и представить не могли, что реакция на ее смерть будет столь ошеломительной»¹⁶.

Подготовка похорон принцессы проходила при участии группы дворцового персонала со стороны королевы, представителей аппарата премьер-министра и семьи Спенсеров. До раннего утра они согласовывали траурную процедуру, которая должным образом соответствовала бы уникальной личности Дианы. Рано утром в понедельник старшие сановники аппарата королевы – личный секретарь королевы Феллоуз, его помощник Жанврин и лорд-камергер 13-й граф Эйрли – закончили работу над проектом похорон, который они сочли наконец достойным памяти Дианы и ее жизни.

Это была работа «с чистого листа», как выразился граф Эйрли, так как в истории не существовало прецедентов. Идея состояла в том, чтобы организовать церемонию похорон так, чтобы в ней гармонично сочетались старое и новое, традиции и инновации. Гроб с телом Дианы было предложено поместить на лафет, запряженный лошадьми, и доверить его сопровождение двенадцати валлийским гвардейцам. Стандартная процессия из военных заменялась шествием из пятисот сотрудников благотворительных организаций, с которыми работала Диана ¹⁷. Эйрли говорил: «Было важно представить ту часть людей, которые обычно не приглашаются в аббатство, – тех, с кем ассоциировалась Диана».

Все с беспокойством ждали вердикта королевы. К счастью, Елизавета согласилась с предложенным планом и дала понять, что королевская семья не отстраняется от события. «Она вполне разделяла мнение насчет приглашения людей из сферы благотворительности», – вспоминал придворный Малкольм Росс ¹⁸. Пресс-секретарь Блэра Аластер Кэмпбелл восхитился гибкостью и креативностью монарха, даже готовностью к риску – обычно такие термины не ассоциируются с главой государства.

Елизавета, однако, возразила против некоторых моментов, в частности, против того, чтобы ее семья провела период траура в уединении в Шотландии. Она также не соглашалась с требованием графа Спенсера о погребении Дианы в Элторпе[28], а не во Фрогморе. Препирательства между домом Спенсеров и домом Виндзоров продолжались всю неделю. Архиепископ Кентерберийский так вспоминал об этом: «Я послал ректору Вестминстера первый вариант молитв, которые я предполагал прочитать на похоронах, ожидая в ответ получить комментарии от всех, кого это касалось. Каково же было мое изумление, когда реакция выявила большую ожесточенность [между сторонами]. Мне сказали, что семья Спенсеров не хотела никакого упоминания королевской семьи в молитвах. В ответ Букингемский дворец настаивал на включении специальной молитвы о королевской семье и, кроме того, требовал изъять слова “народная принцесса”. Меня это опечалило, я считал важным, чтобы в молитвах все было правильно и учитывались интересы всех сторон. Это было время чрезвычайной растерянности, и напряжение отражалось на всех».

Архиепископа также беспокоило, что 9-й граф Спенсер, младший брат Дианы, был приглашен обратиться к присутствующим, хотя традиционно на панихидах служило только духовенство. Глава англиканской церкви связался с графом и попросил его обратиться с христианским посланием надежды и вечной жизни в Боге, однако разговор оставил у архиепископа впечатление, что Спенсер имел собственные соображения по поводу того, что следует сказать.

Назревал еще один конфликт, который потенциально грозил более серьезными последствиями, чем противоречия между Спенсерами и Виндзорами. Он касался разногласий между Сент-Джеймсским и Букингемским дворцами, а конкретно между советниками королевы и принца Чарльза. Пиарщики Чарльза попытались представить принца на фоне всех этих событий как решительную и демократичную личность, выгодно отличавшуюся от окружения королевы – якобы нерешительного, медлительного, прятавшегося за прецедентами и традициями. По версии «партии» Чарльза, Елизавета вначале будто бы возражала против использования королевского самолета для транспортировки гроба с телом Дианы. Это вызвало бурное возмущение в Букингемском дворце, и, как говорили, заместитель личного секретаря Робин Жанврин сказал королеве: «А что бы вы предложили, мадам, перевезти ее в грузовике Хэрродс?» (этим универмагом владел Аль-Файед). Кроме того, распространялся слух о том, что по распоряжению королевы гроб должен был оставаться в общественном морге в Фулхэме на западе Лондона и что якобы Чарльз по собственной инициативе отменил это распоряжение.

На самом деле королева и ее личный секретарь сэр Роберт Феллоуз с самого начала согласовали и отправку самолета в Париж, и публичное прощание в Королевской часовне, и похороны в полном соответствии с принятым церемониалом. По словам одного официального лица, который присутствовал при подготовке к похоронам в течение той недели, «одним из самых неприятных моментов, которые имели место в те ужасные дни, было противостояние между двумя дворцами»¹⁹²⁰. Словом, лагерь Чарльза был готов подставить любого, включая и королеву, и других членов королевской семьи, чтобы выгородить принца. Это противостояние продолжалось еще долгое время после похорон Дианы.

Споры велись и о королевском штандарте – надлежит ли ему присутствовать или отсутствовать. Еще один спорный вопрос заключался в том, стоит ли мальчикам сопровождать похоронный кортеж. Граф Спенсер заявил, что он один пойдет за гробом, но представители королевской семьи напомнили, что по традиции умершего должны сопровождать все близкие родственники по мужской линии. Проблема оставалась нерешенной до самого вечера накануне похорон. Сыновья Дианы служили чем-то вроде волана, который одна сторона перебрасывала другой.

Один из помощников с Даунинг-стрит вспоминал «один удивительный случай», который произошел, «пока мы разговаривали по громкой связи с Жанврином, который, как мы думали, был один. Представитель Спенсеров говорил о том, каким должно быть участие детей. Вдруг из аппарата раздался рокочущий голос принца Филиппа и прервал говорившего: “Прекратите говорить нам, что делать с этими мальчиками! Вы говорите о них, как о неодушевленных предметах. Вы представляете себе, что они сейчас переживают?” Это было замечательно. Его голос срывался от волнения, действительно, это был голос деда». Позднее герцог еще раз неожиданно вмешался: «В данный момент мы беспокоимся за Уильяма. Он убежал куда-то в горы, и мы не можем его найти»²¹.

Двадцать лет спустя Уильям попытался объяснить сумбурные чувства, пережитые им в ту ужасную неделю: «С этим ничто не может сравниться. Ничто. Это как если землетрясение обрушило дом, жизнь, все. Мозг совершенно взорван. Осознание происшедшего пришло не сразу»²². Он нашел утешение у бабушки, которая, как он потом рассказывал, «понимала некоторые более глубинные вещи, которые открываются в момент, когда теряешь любимого человека»²³.

В то время как дети искали утешения в семье, а старшие члены королевской семьи и их советники пытались придумать уникальную погребальную церемонию для уникальной личности, на улицах Лондона назревало что-то неладное. Сначала мишенью для нападок стала бульварная пресса, которую обвиняли в использовании папарацци, преследовавших Диану и ставших причиной ее смерти. Затем прицел сместился в сторону королевской семьи не только из-за медленной и невнятной реакции на случившееся, но и из-за безразличия к Диане при ее жизни.

Вокруг дворцов собирались толпы, которые росли со скоростью 6 000 человек в час, и на Даунинг-стрит опасались беспорядков. Людям приходилось выстаивать 10-часовые очереди, чтобы сделать запись в книгах соболезнования. По-прежнему не было никаких следов королевского штандарта над Букингемским дворцом. «Где королева?» – спрашивали пришедшие отдать дань принцессе. «Где королева?» – подхватывала бульварная пресса. «Докажите нам, что вам не все равно!» – истерически требовали крупные заголовки. А королева все отказывалась ехать в столицу.

Дворцовый персонал безуспешно пытался убедить королеву и принца Филиппа в серьезности ситуации и необходимости возвращения в Лондон. Тони Блэр, видя, что ситуация выходит из-под контроля, позвонил принцу Чарльзу и четко дал понять, что общественное мнение нельзя «повернуть вспять, пересмотреть или игнорировать»²⁴. В конце концов, объединив усилия принца Уэльского, премьер-министра и всех королевских советников во время конференц-звонка, им удалось убедить королеву в огромном значении происходящего. Как только Елизавета поняла, что бездействие угрожает монархии, все изменилось. Она согласилась вернуться в Лондон на день раньше, выйти за ворота дворца, обратиться к нации и впервые в истории приспустить национальный флаг на флагштоке Букингемского дворца.

В последний вечер в Балморале принц Филипп предложил всей семьей присутствовать на службе в церкви Крати Кирк. На этот раз имя Дианы было упомянуто в молитве о семье. На обратном пути в замок детей сфотографировали, когда они читали записки, прикрепленные к букетам цветов, заполнявших все пространство за воротами замка ²⁵.

В этой наэлектризованной атмосфере возвращение королевы из Шотландии, как и ее решение обратиться из Букингемского дворца к нации, чтобы воздать дань уважения Диане, оказали немедленное действие – наметившийся разлад между королевой и народом был устранен. Премьер-министр советовал Елизавете не бояться показаться уязвимой, отмечая при этом: «Я Вас прекрасно понимаю. Нет ничего более печального, чем оказаться в такой ситуации и осозновать, что Ваши побудительные мотивы подвергаются сомнению»²⁶.

После возвращения из Шотландии, к вечеру пятницы королева и принц Филипп наконец вышли к людям, которые пришли к воротам дворца выказать свою скорбь. На лице Елизаветы промелькнула тень беспокойства, выдававшая неуверенность в том, как будут реагировать люди. Один из бывших дворцовых служащих признавался: «У нас не было гарантий, что, когда королева выйдет из машины, ее не освистают и не посыплются насмешки в ее адрес»²⁷. Но как только королева оказалась среди людей, напряжение спало, и толпа непроизвольно, хотя и вежливо разразилась аплодисментами. Когда 11-летняя девочка протянула Елизавете букет красных роз, королева спросила: «Ты хочешь, чтобы я положила их за тебя?» На что девочка ответила: «Нет, ваше величество, это для вас»²⁸.

Возвратившись во дворец, королева с мужем долго обсуждали поведение народа. Королевская чета с большим трудом понимала что происходит. Они как будто попали в другой мир. Один из старших дворцовых чиновников объяснял это так: «В Балморале она этого не понимала. Этого нельзя понять, пока там не окажешься. Все эти слова и объятия рыдающих людей – казалось, что вся нация сошла с ума. Королева и принц Филипп были потрясены»²⁹.

Они бы еще лучше поняли настроение нации, если бы находились в Лондоне, в Букингемском дворце или Виндзорском замке в то время, когда произошла трагедия. Их счастье или несчастье, как посмотреть, заключалось в том, что они провели все эти дни в Балморале – красивом и уединенном месте, абсолютно оторванном от реальности. Как и многие другие, они не могли предвидеть того эффекта, который вызвала смерть Дианы. «Мир оказался сбитым с толку», – писал в то время комментатор Джайлс Брандрет³⁰.

Для людей, которые внимательно наблюдали за траекторией жизни Дианы, самым ужасным была сама внезапность ее смерти. Такой конец казался несправедливым в свете нового поворота в ее жизни. Королева и ее семья не видели того, что видели люди. Народ оплакивал человека, которого все хорошо знали; как семья, которая скорбит по своему небезгрешному родственнику, а не по священной иконе.

Годы спустя Гарри говорил о владевшем им чувстве замешательства. Он видел, как рыдают люди, но не мог заставить себя плакать по умершей матери. Его отец испытывал похожее чувство смятения и позднее вспоминал: «Я чувствовал себя пришельцем в своей собственной стране»³¹.

Королева готовилась ко второму в своей жизни специальному обращению по телевидению. Предыдущее транслировалось в феврале 1991 года накануне первого военного конфликта в Персидском заливе. «Она понимала, что это нужно сделать», – отмечал один из высших придворных чинов ³². Текст обращения написал личный секретарь Елизаветы, потом он обсуждался королевой, принцем Филиппом и придворными, в завершение его направили на Даунинг-стрит в офис премьер-министра для окончательного согласования и одобрения. Когда Блэр и Кэмпбелл прочитали черновик, они предложили королеве обратиться к нации не только в качестве монарха, но и как бабушка внуков, потерявших мать. Это была гениальная идея.

Королева согласилась на прямую трансляцию из Китайской гостиной. Она сидела напротив большого окна, выходившего на центральную улицу Мэлл, усыпанную цветами, по которой нескончаемым потоком шли люди ³³. Речь, продолжавшаяся три минуты и девять секунд, стала одной из самых успешных за все время ее пребывания на троне. Ее простота и естественность, ясность и уважение к покойной принцессе тут же «растопили все недобрые чувства по отношению к Виндзорам»³⁴.

Королева говорила о невозможности поверить, о бессмысленности смерти и о чувстве утраты. «Мы все переживаем эти эмоции в последние несколько дней. И я обращаюсь к вам как ваша королева и как бабушка и говорю от чистого сердца. Во-первых, я хочу отдать свой долг уважения Диане. Она была необыкновенной и одаренной личностью. В плохие и хорошие времена она никогда не теряла способности улыбаться, смеяться и трогать сердца людей теплотой и добротой. Я восхищалась ею и уважала ее – за энергию и чувство ответственности перед другими, и особенно – за ее привязанность к своим мальчикам». В качестве критики в свой адрес и в адрес своей семьи она заметила: «Лично я считаю, что нужно извлечь уроки как из ее жизни, так и из того удивительного и трогательного воздействия ее смерти на людей»³⁵.

Елизавета долго не хотела изменяться, даже когда стало очевидно, что она идет на шаг позади своего народа. Хотя мальчики стали первейшей заботой семьи и ее лично, ничто не мешало королеве записать подобное обращение в Балморале несколькими днями ранее. Это сразу же остановило бы критику как ее семьи, так и монархии. Но эта речь, хоть и опоздавшая на несколько дней, выполнила свою роль. Джордж Кэри отмечал, что королева «продемонстрировала свое сочувствие и понимание, и это заставило замолчать ее критиков и помогло устранить возникшее недопонимание»³⁶. После выступления Елизаветы идея республиканского правления потеряла много сторонников.

Вечером за ужином оставался нерешенным еще один вопрос: пойдут ли Уильям и Гарри за гробом матери в соответствии с традицией? Последнее слово оставалось за принцами, но вопрос решился благодаря принцу Филиппу. «Если я пойду, вы пойдете вместе со мной?» – спросил он ³⁷. Уильям согласился, и Гарри присоединился к нему. «Мальчики очень близки с дедушкой и бабушкой, они их обожают, – заметил пресс-секретарь Дики Арбитер. – Примечательно, что они пошли ради дедушки, а не ради отца или дяди»³⁸.

Существовали опасения, что в случае, если за гробом пойдут только принц Чарльз и Чарльз Спенсер, будущий король может быть подвергнут насмешкам толпы или даже нападению. В течение той недели он получил множество писем с угрозами и обвинениями в смерти Дианы.

В день похорон королева и ее семья стояли на улице, за воротами Букингемского дворца. Когда похоронный кортеж проезжал мимо них, королева склонила голову в знак уважения не только к Диане, но к тем меняющимся ценностям в современной Британии, которые олицетворяла собой принцесса.

В отличие от королевы и других членов королевской семьи принцесса Маргарет стояла с высоко поднятой головой и выглядела так, как будто предпочла бы находиться где-то в другом месте. Во время ожидания траурной процессии принцесса совершенно не к месту приставала к королеве с разговором о необходимости заменить туалеты в Кенсингтонском дворце, что выглядело немного странно ³⁹. Это как нельзя лучше демонстрировало полную отчужденность между бывшими соседками по дворцу ⁴⁰.

Как ни удивительно, сыновья Дианы проявили большую, традиционную для королевской семьи, выдержку в сравнении с океаном слез, затопившим похороны и вызвавшим небывалый эмоциональный резонанс. Поведение мальчиков прекрасно соответствовало изречению принцессы Алисы, графини Атлонской: «Не нужно орошать личными слезами общественную жилетку». Принц Филипп поддерживал внуков во время этого скорбного пути, рассказывая им о встречавшихся на пути исторических памятниках ⁴¹.

Аудитория в два с половиной миллиарда человек по всему миру наблюдала за тем, как в Вестминстерском аббатстве Тони Блэр читал отрывки из Библии, а сестры принцессы, Джейн и Сара, декламировали стихи. Элтон Джон эмоционально исполнил свою знаменитую песню «Свеча на ветру», посвятив ее покойной Диане. Но Чарльз Спенсер во время своей речи бросил перчатку в сторону королевской семьи и прессы. Он косвенно упрекнул монарха в лишении принцессы титула «Ваше королевское Высочество» и в той холодности, с которой монаршая семья воспитывала своих детей. «Диана не нуждалась в королевском титуле, магия исходила от нее самой», – сказал он. Он пообещал Уильяму и Гарри, что семья Спенсеров, их кровных родственников, продолжит тот же курс открытости и искренности, которого придерживалась Диана в воспитании детей, «чтобы их души не были зашорены понятиями долга и традиций, но стали открыты всем земным радостям, как ты бы хотела». Граф Спенсер не обошел молчанием и роль прессы в ее гибели. Финал его эмоциональной речи, когда он назвал сестру «уникальной, сложной, необыкновенной и незаменимой Дианой, чья красота, внешняя и внутренняя, всегда останется в наших сердцах», вызвал гром аплодисментов людей, находившихся на улице перед распахнутыми дверьми аббатства. После секундного замешательства присутствовавшие на похоронной службе внутри аббатства, включая Уильяма и Гарри, тоже зааплодировали. Впрочем, осталось неясно, к чему именно относились аплодисменты – к словам графа о Диане, о прессе или о королевской семье.

Королева с каменным лицом смотрела прямо перед собой, как и ее муж. Принц Чарльз был так взбешен речью графа Спенсера, что его пришлось удерживать от официального заявления. По воспоминаниям Дики Арбитера, «королевская семья пришла в состояние сильного гнева после его слов, а ошеломленных придворных чуть не хватил удар»⁴².

Королева сочла, что брату Дианы следовало бы уделить больше внимания хорошо известным христианским добродетелям Дианы, о которых упоминал архиепископ Кентерберийский до начала службы. Она полагала, что напрасно об этом ничего не было сказано.

После церемонии похорон и погребения Дианы в Элторпе королевская семья вернулась в Балморал. На следующий день Тони и Чери Блэр прилетели в Шотландию на сокращенные выходные, отводимые на традиционные встречи с премьер-министром. Во время аудиенции у королевы Блэр говорил о возможных уроках, которые следовало извлечь из всего, что было связано со смертью Дианы. Он вспоминал позднее, что королева «была в раздумье, пытаясь во всем разобраться»⁴³.

Принцесса Маргарет перед отъездом на давно запланированный отдых в Италию написала старшей сестре письмо с благодарностью: «Ты позаботилась обо всех после случившегося, и благодаря тебе жизнь двух бедных мальчиков стала более сносной. Как всегда, ты держала руку на пульсе, выслушивала всех и принимала решения по всем вопросам. Я просто восторгалась тобой»⁴⁴. После тяжелой недели королева оценила лояльность и поддержку сестры, которая так хорошо ее знала. С детства привыкшая не выражать эмоции на публике, Маргарет, как и ее сестра, не могла понять публичных сетований и причитаний.

В личном письме своей близкой подруге леди Генриетте Абель Смит королева рассуждала о негативных и позитивных выводах из случившегося за неделю, предшествовавшую похоронам. В напечатанной части письма Елизавета писала: «Это действительно было невероятно печально, и это ужасная потеря для страны. Но общественная реакция на ее смерть и поминальная служба в аббатстве, кажется, объединила людей всего мира самым вдохновляющим образом. Уильям и Гарри держались молодцом, и я очень ими горжусь». От руки она продолжила: «Мне кажется, я открыла Ваше письмо одним из первых – нервы по-прежнему возбуждены, но нам пришлось пережить очень трудное время!»⁴⁵

После 45 с лишним лет на троне, казалось, что королева, или, точнее сказать, сама монархия проходила испытательный срок. Смерть Дианы привела к тому, что Корона вступила в конфронтацию со своим народом, и по большому счету народ одержал верх. Несмотря на постоянные утверждения Букингемского дворца об извлеченных уроках, скептики проявляли осторожность и не спешили с выводами. Все понимали, что для устранения трещины, появившейся в отношениях между монархом и народом в течение этой бурной недели, потребуется время.

Однако опросы определенно указывали на то, что народ не стремился к республиканскому правлению. Люди хотели видеть более современную монархию, понимавшую реалии современной многонациональной Британии. Но для королевы, опиравшейся на прецедент и традицию и вечно задававшейся вопросом о том, как бы поступил в данной ситуации ее отец, любая реформа могла быть только взвешенной и постепенной. К тому же Елизавета отличалась упрямством, если ей угрожали. Когда лорд Олтрингем выступил за упразднение презентации дебютанток в Букингемском дворце, королева год медлила с решением, чтобы не дать повод радикальному лорду сказать: «Ну я же вам говорил».

Британия менялась. Хотя новый премьер-министр, лейборист Тони Блэр на обеде в честь 50-летия королевского брака в ноябре 1997 года провозгласил королеву «лучшим, что есть в Британии», он уже готовил почву для перепланировки политического ландшафта страны – более тесную европейскую интеграцию, передачу полномочий Шотландии, Уэльсу и Северной Ирландии, выборы мэра Лондона и членов Лондонской ассамблеи, а также интеграцию в европейскую правовую систему. Нация менялась коренным образом, и не всегда это усиливало роль монархии. Росло движение за передачу полномочий Шотландии, а любимое детище королевы, Содружество наций, стало казаться анахронизмом.

Призывы к «народной монархии», которые отразили бы деятельность «народной принцессы», заставили королеву постепенно изменить свой публичный образ, в том числе под влиянием советов социологов, влиятельных дипломатов и медиа-экспертов. Принц Филипп интересовался новым сайтом Короны www.royal.uk, а создание группы Way Ahead Group[29], состоявшей из старших членов королевской семьи и их советников, имело целью разрешение проблем на ранней стадии и разработку правильного стратегического курса монархии в будущем.

Хотя королева говорила «я не занимаюсь трюками», имея в виду, что не собирается подстраиваться под господствующие мнения или заигрывать перед камерой, стая под названием «пресса» пополнилась репортерами, которые выслеживали следы «эффекта Дианы». Действительно ли королева извлекла уроки из жизни Дианы и в соответствии с этим изменила свой тон и стиль?

Налицо были явные признаки перемен. При посещении школы королева теперь присаживалась к ученикам, а не стояла рядом с директором школы. Проезжая мимо «Макдональдса» в Эллесмер-Порт в 1998 году, она позволила радостному персоналу сфотографироваться с собой. В 1999 году в Глазго королева выпила чаю с шоколадным печеньем в опрятном, как на картинке, домике пенсионерки Сюзан Маккаррон в районе Крэгдейл. В сентябре 1998 года, во время визита в Малайзию, Елизавета подписала афишу футбольного клуба Manchester United для его фанатов и даже позволила улыбке растопить свой обычно бесстрастный фасад. Она сообщила, что, когда Англии аннулировали гол во время Кубка мира по футболу в Аргентине, она с гневом воздела вверх руки, протестуя против решения, и заявила: «Это совсем не смешно».

В другой раз в порыве «равнения на низы» королева совершила свою ежегодную поездку в Сандрингем на поезде, предварительно доехав до станции Кингс-Линн, находящейся в 7 милях от поместья. Вид Елизаветы, спокойно взирающей на них из окна вагона первого класса, привел в шок проходивших мимо пассажиров. Как отметила газета Sunday Telegraph, «это не новая королева: мы наблюдаем ту же самую королеву, которая постепенно приспосабливается к изменениям, происходящим вокруг нее».

Еще одним напоминанием о Диане стал национальный флаг, отныне постоянно развевающийся над королевскими резиденциями в отсутствие монарха. Пустым флагштокам, которые попали под огонь критики в неделю перед похоронами, пришел конец. «Принцесса очень чутко реагировала на окружающее, – отмечал дворцовый служащий, – и нам нужно этому учиться»⁴⁶⁴⁷.

В декабре 1997 года королевская яхта Britannia, служившая королевской чете плавучим домом и надежной пристанью во время зарубежных визитов, была списана в Портсмуте после верной службы продолжительностью в полвека. Королева с большой неохотой простилась с яхтой, с которой у нее было связано столько счастливых воспоминаний, в особенности о ежегодных круизах вокруг Западных островов в Шотландии. Перед официальной прощальной церемонией королева и ее семья в последний раз прошлись по яхте. Не в силах скрыть эмоции, королева утирала слезы перед тем, как удалиться на прощальный обед в парадной столовой. Позднее, на публичной церемонии прощания с яхтой на причале, королева и принцесса Анна слушали со слезами на глазах, как оркестр морской пехоты исполнял навевающую приятные воспоминания песню «Хайлендский собор». Пресса не замедлила отметить, что королева, не пролившая ни слезинки по покойной принцессе, рыдала по груде металла.

С яхты забрали все королевское имущество, включая клык кита-нарвала и картины, написанные самим принцем Филиппом. После этого яхта направилась в порт Лейт в Шотландии, где сейчас она служит одной из туристических достопримечательностей. Большинство предметов, составлявших обстановку яхты, были туда позднее возвращены.

В Кенсингтонском дворце проходила подобная процедура под надзором семьи Спенсеров. Из апартаментов Дианы вывезли все ее вещи из боязни, что охотники за трофеями станут ими торговать. Дворецкий Пол Баррелл жаловался, что мать Дианы, Фрэнсис Шанд Кидд, уничтожила даже промокательную бумагу со стола Дианы. За несколько месяцев все следы пребывания принцессы в ее королевском доме были стерты.