У Ёрико как-то незаметно начались отношения с Икаругой Хадзимэ. Их встречи были тайными, Хадзимэ сам не понимал, зачем сблизился с ней, тогда как Ёрико посвежела, оживилась.

Она выходила на прогулки только ранним утром или поздним вечером, когда сгущался туман, а в остальное время сидела дома, читала газеты и еженедельные журналы. Прежде Ёрико напоминала мертвеца, а в Каруидзаве быстро приобрела хороший аппетит. Асако, привыкшую к притворству матери, это забавляло.

Хадзимэ всегда приходил в отсутствие Асако. Перенесемся в сад – если встать за лиственницей, можно услышать продолжение разговора в гостиной с тюлевыми шторами.

– Только это?.. – спрашивает Ёрико, обхватив морщинистой рукой с выступающими венами пустую чашку, из которой недавно пила чай.

– Есть еще множество фактов. Крик одного петуха уже предвещает рассвет, так и один дурной слух повлечет за собой другие.

Хадзимэ говорит, сидя спиной к окну, виден лишь затылок и длинные волосы.

– В любом случае соберите все возможные доказательства. Я слежу за приливом и думаю, как постепенно напитать его страданиями – так вода пропитывает песчаный пляж. А еще хорошо бы подгадать момент, когда он будет в прекрасном расположении духа.

Голос Ёрико непривычно весел, губы, с которых много лет срывались лишь обвинения и злые упреки, сейчас влажно алеют, в глаза вернулся блеск тех времен, когда она горделиво покоряла самые сливки общества старой Европы, – словно молодой художник воскресил ее.

Приехав на выходные в Каруидзаву, Сюго узнал от Асако о предложении. Узнав, что ее руки просит Нагахаси Сюндзи, Сюго сразу согласился и пригласил обоих в ресторан гостиницы «Мампэй». Случай был особый, к тому же Сюго считал, что лучше сразу показать жениху дочери семейные изъяны, поэтому хотел, чтобы Ёрико тоже пришла, но та решительно отказалась.

– Но ты, наверное, ни разу не видела этого молодого человека?

– Видела. Он часто заходит за Асако.

– И говорила с ним?

– Нет, только мельком видела из окна. Мне неприятно было знакомиться с ним, я Асако так и сказала.

– Ну а что ты думаешь по поводу его предложения?

– Помолвка или что там – поступайте как знаете. Она же твоя обожаемая дочь – можешь решать один.

Этот неприятный, почти скандальный разговор состоялся перед походом в ресторан. Несмотря на это, за беседой во время ужина Сюго все больше проникался симпатией к Сюндзи. Молодые люди выглядели очень красивой парой.

Романтичный по натуре Сюго был очарован тем, как они смотрелись вместе, однако считал, что не стоит слишком быстро объявлять о помолвке, ведь еще нужно все обсудить с родителями жениха. А до тех пор он предложил ограничиться молчаливым одобрением.

Тем не менее Сюго склонялся к тому, чтобы дать согласие. В особенности его восхищало поведение дочери. Со стороны все выглядело замужеством по любви, но Сюго очень хотелось думать, что эта помолвка – результат здравомыслия Асако. Встретившись с отцом Сюндзи, он убедился, что тот возлагает на сына большие надежды, а также в том, что семья весьма и весьма солидно обеспечена. Сюго нравилось думать, что дочь сделала выбор ради него. Разве это не счастье? Что тут сказать? Он, мужчина, самозабвенно создававший идеальную женщину, не желал признавать бушующих в ней страстей. Сюго болезненно радовался тому, что дочь не ослепили пылкие чувства. Он дал Асако превосходное образование, воспитание, изящный облик, привил ей вкус к хорошей жизни – чтобы все это сохранять и поддерживать, нужен не только красивый и великодушный спутник жизни, но также деньги. Казалось, Асако отлично это понимала и вела себя соответственно.

Асако, приняв предложение Сюндзи, на другой день об этом пожалела. Ночью она никак не могла уснуть: перед глазами постоянно мелькала фигура высокомерного хромого художника.

«Я влюбилась, – думала она, дрожа всем телом. – В тот момент я согласилась выйти замуж за Сюндзи из какого-то глупого душевного порыва. Когда Хадзимэ стоял там с бледным лицом, опираясь на трость, и раздраженно смотрел на меня в упор, мне почему-то стало страшно, захотелось уцепиться за кого-то другого. Вот я и дала согласие. А теперь фигура этого печального художника так и стоит перед глазами. Несчастный человек… Человек, с которым я пережила первый в жизни поцелуй…»

Асако захотелось увидеться с Хадзимэ, сказать ему хоть слово, но он больше не показывался – видимо, вернулся в Токио. Она во всем винила себя, но не находила сил ему написать. Асако и в голову не могло прийти, что, пока ее нет дома, Хадзимэ тайно встречается с Ёрико.

Приехав в Каруидзаву на следующие выходные, Сюго был потрясен тем, как изменилась дочь: ее красивые глаза потускнели, лицо затуманила печаль, голос охрип, как при легкой простуде.

Ёрико же, напротив, пребывала в хорошем настроении, и такая странность настораживала. Возможно, дело было в помолвке дочери, но обычно Ёрико не выказывала радости столь открыто. Сюго это не понравилось и показалось предвестием несчастья.

Он предложил Асако втроем с Сюндзи отправиться на конную прогулку к водопаду Сэнгатаки.

– Нет, пап, лучше поедем с тобой вдвоем.

– Ох, вы поссорились?

– Нет, просто мы с ним каждый день вместе на теннисе и танцах. А с тобой скоро уже не будем развлекаться вдвоем, поэтому давай сейчас.

– Приятно, что ты так заботишься об отце.

Слова дочери порадовали Сюго. Они надели костюмы для верховой езды, отправились на конюшню и взяли в аренду двух знакомых им лошадей. Верхом Сюго смотрелся великолепно: подтянутая фигура и волосы с проседью, оттененные заливавшим все плоскогорье солнцем, делали его похожим на отставного военного.

Асако не стала надевать сапоги для верховой езды. На ней были светло-коричневые кюлоты, простая блузка под камзолом с широкими зелеными отворотами и шарф.

Какое-то время Сюго ехал впереди, Асако следовала на полкорпуса лошади позади. Для приятной беседы это было не расстояние, однако дочь молчала. Сюго, забеспокоившись, несколько раз оборачивался к ней, но видел только фигуру в седле, которая по-прежнему не приближалась.

Навстречу им ехал автобус – из окон выглядывали младшие школьники в белых панамках. Сюго, уступая дорогу, свернул на обочину. Автобус обдал его песочной пылью из-под колес, и, воспользовавшись этим, он окликнул Асако:

– Давай остановимся перекурить.

– Хорошо.

Они съехали на тропинку, привязали лошадей в роще, опустились на траву. Несколько минут сидели молча, утирая пот и слушая птичий щебет. Наконец Сюго, следуя отцовской интуиции, спросил:

– Асако, ты влюбилась, да?

– Да.

Асако бросила косичку из травинок, которую все это время заплетала, подняла голову и растерянно посмотрела на отца полными слез глазами.

Спроси Сюго: «Кто он?» – Асако, скорее всего, послушно назвала бы имя Икаруги Хадзимэ, и тогда, быть может, избежала бы грядущей опасности.

Но воспитание, которое Сюго дал дочери, ограничивало и его самого, – по его мнению, родителям не следовало вести с детьми бессмысленные житейские разговоры. Он решил, что Асако влюбилась в Сюндзи, а значит, глупо спрашивать: «Кто он?» Ему было достаточно того, что он уже знал.

На самом деле он не стал задавать вопросов еще и потому, что от нахлынувших чувств растерялся. Сейчас ему было неприятно произносить имя Сюндзи. В сердце Сюго – стареющего мужчины, отца – внезапно проснулась ревность.

На прошлой неделе в отеле «Мампэй» он не заметил, чтобы Асако выказывала пылкие чувства, – она выглядела благовоспитанной светской дамой с прекрасными манерами. Но сейчас Сюго понял, что дочь сгорает от любви.

«Я ревную», – с ужасом подумал он.

Сюго всегда боялся, что Асако влюбится, – этот страх, подобный тому, какой испытываешь, глядя с обрыва, был, пожалуй, первым настолько сильным чувством в его жизни. Но тут же на помощь пришел здравый смысл: поступать, как те безответственные отцы, которые из неуместной ревности препятствуют замужеству дочерей, было неприлично.

«Я должен с этим бороться», – решил он.

Его следующие слова были тщательно продуманы:

– Хорошо. Надеюсь, любовь не принесет тебе несчастье. Ты ведь счастлива?

– Счастлива.

Ложь дочери ранила сердце Сюго.

– Что же случилось? Недавно ты казалась такой спокойной, радовалась, а сейчас выглядишь так, словно любовь заставляет тебя страдать. Правда, из-за этого ты стала еще красивее. – (Это была чистая правда. Мучительная ревность терзала Сюго, скорее всего, потому, что удивительная красота дочери создана не им, а другим человеком.) – Вот что. Встречусь-ка я сегодня вечером с Сюндзи, задам ему кое-какие вопросы.

– Нет, не нужно! Пожалуйста, только не это!

Сюго прежде никогда не слышал, чтобы Асако так пронзительно кричала.

– Почему?

– Не важно. Просто прошу, не делай этого. Обещай мне!

Это воскресенье пришлось уже на конец лета. В глубине березовой рощи были видны заколоченные дачи, куда рано приехали и откуда так же рано разъезжались хозяева. На обратном пути всадники смотрели на почтовые ящики у ворот, одинокие, словно покинутые птицами скворечники, и каждый думал о чем-то своем.

Семья Киномия покинула Каруидзаву.

Ёрико ждала. С тех пор как ее лицо изуродовали ожоги, она не ждала от мужа ничего.

Она заметила, что Сюго чем-то обеспокоен. Ёрико хорошо знала, что ему не с кем посоветоваться, некому рассказать о своих тревогах. Можно сказать, что эта похоронившая себя заживо женщина была вдвое наблюдательнее других, даже самых внимательных людей. Она видела, что муж ведет себя как влюбленный подросток, – обычно спокойный, он вдруг обнаружил, что не все в мире происходит так, как ему хочется, и сразу запутался в бесконечном водовороте захвативших его чувств.

«Теперь он придет ко мне за советом. Ему не к кому больше идти», – с уверенностью думала Ёрико.

После занятий Асако встречалась с Сюндзи. Как ни странно, при общении с ним она всегда выглядела беззаботной и жизнерадостной. Казалось бы, если она любила Хадзимэ, разве не должны были ухаживания другого мужчины казаться ей назойливыми, а помолвка – тяготить? Но для Асако сейчас единственным утешением в жизни было играть роль в спектакле под названием «Общение молодых обрученных» – таковы были издержки отцовского воспитания. В душе царила пустота, но Асако скрывала печаль, весело болтала, и на губах ее неизменно играла улыбка. Рядом с Сюндзи Асако изображала барышню с прекрасными манерами, обманывала общество, вызывала людскую зависть – из отцовского воспитания она усвоила, что всего этого красивой девушке с холодным сердцем достаточно для удовольствия.

Вернувшись с курорта, Асако сразу же тайком отправилась в мастерскую Икаруги Хадзимэ, но не застала его. Старая служанка сказала, что по приезде из Каруидзавы он внезапно сорвался в путешествие, куда – неизвестно и вряд ли вернется до конца года. Из-за беспричинного чувства вины и необъяснимой любви к одинокому покалеченному мужчине, который стоял в зарослях травы, тяжело опираясь на трость, Асако нередко избегала праздного общения с людьми своего круга и думала: «Папа научил меня жить показными чувствами. Так странно, что теперь только это меня и спасает».

Она часто посещала ночные клубы, но в половине двенадцатого ночи, как положено девушке из хорошей семьи, с серьезным видом вставала и глазами делала знак Сюндзи проводить ее домой.

Счастливый молодой человек беспрекословно ей повиновался.

Как-то раз он решил изменить маршрут и поехать в другое место. Асако с мягким укором, словно учительница, легонько ударила его по руке, лежавшей на руле.

– До свадьбы у нас ничего не будет. Я не американка, я девушка старых правил. Если меня принудить, могу и с собой покончить.