Асако ахнула от неожиданности. Это грубое письмо написал Хадзимэ! Уму непостижимо! Возможно, так он готовился завлечь ее в ловушку? Но в улыбке сидящего перед ней Хадзимэ и, главное, в его выразительных красивых глазах вроде бы не таилось никакого подвоха. Подумать только, это странное послание сочинил сам Хадзимэ: в нем, казалось, жила душа чистого ангела. Ангела, способного без злого умысла совершить любое злодеяние.

Однако Хадзимэ не задал вполне предсказуемого вопроса: «Вы удивлены?»

– В общем, я запрещаю вам мешать моей работе.

– Вы эгоист! Раз я мешаю вам своим существованием, получается, мне остается только стать вашей рабыней?

– Так и станьте.

Асако разозлилась еще сильнее:

– Я ухожу!

– И вам не стыдно? Из уст такой особенной женщины это «я ухожу» звучит, словно прощание надувшейся девчонки. Проявите истинное, непостижимое благородство. Можете меня ударить. Вытащить жалкого калеку из кресла.

Асако молча встала. Шум дождя за окном усилился. Ее охватило беспокойство, переходящее в необъяснимый страх.

– Да, топчите меня! Пинайте, плюйте на меня!

Икаруга Хадзимэ в исступлении вскочил с кресла, но без костылей не устоял, пошатнулся и повалился к ногам Асако, обхватил руками ее лодыжку. Асако вздрогнула, как от холода, но мысль «что бы ни случилось, буду стоять, как статуя», придала силы ее стройным ногам. Хадзимэ вдруг разрыдался и закричал:

– Нравится мучить меня?! Встречаешься с другим мужчиной, говоришь сладкие слова, вертишь обоими! Бессердечная!

В плачущем Хадзимэ Асако вдруг увидела капризного ребенка, и охвативший ее страх тут же исчез – удивительно, как жалость к инвалиду сама собой преобразилась в материнскую заботу. Икаруга Хадзимэ больше не буйствовал, поэтому Асако приподняла ногу и освободила лодыжку из его бессильных рук.

Она усадила Хадзимэ обратно в кресло, накинула ему на колени плед. Своим кружевным носовым платком вытерла ему слезы. Он позволил это сделать, потом отвернулся и гнусаво пробубнил:

– Прошу, больше не говори, что уходишь.

– Нравится вам это или нет, но с меня хватит этих разговоров и этих теорий любовных страстей, так что я пойду.

– А о чем говорить? Готов о чем угодно, только скажи.

– Хотите послушать о моей семье?

– Угу.

Асако казалось, что Хадзимэ именно тот человек, который поймет несчастья ее семьи. Она не любила откровенничать и никогда не обсуждала подобные темы с друзьями, но сейчас решила: лишь этот инвалид, пусть и с раздражающей снисходительностью, сможет ее выслушать. Рассказывать о таком обаятельному молодому человеку вроде Сюндзи, который слушает с искренним, но банальным сочувствием, было бы просто невыносимо.

Асако в подробностях поведала, как ее мать получила ожоги на лице, затем о своем детстве, об эксцентричной любви отца. Хадзимэ слушал, не перебивая, с закрытыми глазами – можно было даже подумать, что он спит. Выслушав до конца, он заговорил:

– Ты живешь среди страстей, но живешь неправильно. Вокруг сплошной огонь, который горит в твоей матери, отце, во мне, в этом слащавом молодом красавчике, – (при этих словах Асако опять нахмурилась), – поэтому ты решила обратиться в лед. Это очень большая ошибка. Будь ты даже айсбергом, в конце концов огонь расплавит любой лед.

– По-моему, я очень миленький айсберг.

– Не задирай нос. Бывают ли вообще миленькие айсберги? Я сказал, что ты неправильно живешь.

– Снова нотации?

– Пусть нотации, а может, любовь или страсть. Понятно? Мнение, что лед противостоит огню, ошибочное. Огню противостоит огонь – более сильный и мощный. Надо стать бушующим пламенем, способным уничтожить чужой огонь. Иначе уничтожат тебя.

Икаруга Хадзимэ произнес это пророческим тоном, и взгляд его был таким утомленным, будто сказанное вытянуло из него все силы. Этот его тон завораживал. Асако понимала, что это пустая болтовня, но все же стояла и слушала его предсказание, после чего машинально присела на подлокотник кресла.

Хадзимэ обвил рукой ее талию.

– Послушай… – прошептал он, прижимаясь лицом к ее бедру.

– Не надо. – Асако взяла Хадзимэ за запястье и, словно медсестра, осторожно убрала его вялую руку.

– Ледышка, как я и думал.

– Неправда. Огонь, потому и не таю.

– Да какой огонь!

С этим криком калека, собрав все силы, вскочил. Асако от толчка, словно падающий со скалы сухой стебелек, провалилась в глубокое кресло. Икаруга Хадзимэ только и ждал столь удобного момента: резко наклонился, схватил ее за плечи и поцеловал. Первый в жизни поцелуй потряс Асако до глубины души: она задрожала всем телом в крепких объятиях, забыла отвернуться, и ее стучавшие зубы резко столкнулись с чужими зубами. Перед мысленным взором стремительно промелькнули картины из прошлого – это было похоже на калейдоскоп, в котором человек на пороге смерти видит всю свою жизнь.

Конечно, Асако, как все юные девушки, любила мечтать: она давно представляла себе, где и каким будет ее первый поцелуй. Наверное, все случится на фоне чудесных гор или моря: свежий воздух, сгорающий от страсти юноша рядом, миг, когда с закрытыми глазами завороженно ждешь прикосновения губ самого любимого в мире мужчины… Этот образ неоднократно повторялся, поэтому превратился почти в воспоминания о прошлом. Нынешний внезапный поцелуй оказался совсем другим – его грубая сила полностью разрушила чудесные воспоминания. Асако и не думала, что мужские губы так неистовы, так настойчивы.

В конце концов она вырвалась из объятий Хадзимэ, бросилась в угол мастерской, и вдруг на нее нахлынуло ощущение, похожее на страх, – почему-то вспомнился давний сон. В этом сне Асако преследовали, а она пыталась убежать и металась в каком-то многоцветном лабиринте, откуда не было выхода.

Через какое-то время она оглянулась и увидела, что Хадзимэ сидит в кресле, опустив голову и закрыв лицо руками.

Чтобы поправить растрепавшиеся волосы, Асако подошла к висевшему на столбе перегородки зеркалу. Оно было вполне в странном вкусе Хадзимэ: по всей поверхности, словно кровеносные сосуды, шли красные трещины. С бешено колотящимся сердцем Асако поспешила к выходу. Из-за кошмарного потрясения ей хотелось выплеснуть эмоции, закричать, но она сдержалась.

Озадаченная служанка проводила ее до двери, и Асако вышла из мастерской. На улице лил дождь. Она укрылась под зонтом от падающих с неба струй и зашагала по дороге, не обращая внимания на летящие из-под ног брызги. Хуже всего было то, что визит к художнику стал исключительно ее проблемой – она не могла посоветоваться ни с отцом, ни с матерью. «Я живу совсем одна. На самом деле так живут все, просто я этого не замечала».

Неподалеку от станции она увидела витрину лавки торговца соленьями: сквозь пелену дождя, облитые электрическим светом, алый маринованный имбирь и ярко-желтая маринованная редька выглядели неестественно яркими, их цвета резали глаз. Мельком взглянув на них, Асако испытала то же, что и человек, который вдруг с нежностью думает о своей ужасной жизни.

Едва настали летние каникулы, Асако захотела немедленно отправиться в Каруидзаву. Она всегда неохотно сопровождала мать на этот курорт, скучала по оставшимся в городе подругам, но в этом году еще до окончания сезона дождей всячески давала понять, что хочет поскорее уехать из Токио.

Ёрико было не важно, где сидеть взаперти – в Токио или в Каруидзаве. На оживленном курорте она так же избегала людей, ни с кем не общалась, поэтому была не прочь поехать в Каруидзаву и во время холодных дождей. А дочери возражала лишь из чувства противоречия:

– Какие глупости! В горах каждый день льет, приходится сидеть поближе к огню. Вот в прошлом году было слишком холодно, так супруга господина Какими придумала целый день держать включенным электрический утюг – грела им руки. Она бы еще к лицу утюг прижала, морщины разгладить.

– А я думаю, там и в такое время хорошо. Слушать целый день шум дождя, топить березовыми дровами…

Услышав такие слова, Ёрико удивилась и тут же задумалась: «Видно, что-то произошло. Чтобы у этого ребенка интересы совпали с моими?! Обычно ее не волнуют мои желания».

Сюго согласился с таким планом. Поездки в грязноватом поезде на дачу каждые выходные, чтобы встретиться с дочерью, которая радуется его визиту, были для него одним из романтичных летних удовольствий.

Мать и дочь уехали. Наедине с матерью Асако говорила мало. Во время пятичасовой поездки они сидели друг против друга в окутанном дождевым сумраком вагоне и почти не разговаривали. Ёрико всегда садилась изуродованной стороной лица к окну, чтобы скрыть шрамы от других пассажиров, но на остановках некоторые люди заглядывали с платформы в окна. Поэтому Ёрико держала наготове носовой платок и на каждой станции прикрывала им ожог.

Асако с жалостью наблюдала за усилиями матери.

На одной станции произошел небольшой инцидент.

Железная дорога постепенно поднималась в горы. На свободное место рядом с Ёрико с размаху плюхнулся полный джентльмен, и от толчка она уронила платок. В это время на платформе некстати оказался один из провожающих – с открытым зонтом стоял около поезда. Заглянув в окно, мужчина заметил щеку Ёрико, ахнул, и она увидела его лицо. Асако постаралась принять безразличный вид, но мать вдруг посмотрела на нее. Их глаза встретились. Обычно взгляд матери был неприязненным, но сейчас за ненавистью в нем проступило неприкрытое страдание. В поезде Ёрико почти не читала, но иногда пролистывала купленные Асако журналы, посвященные кино, и всегда придиралась к фотографиям актрис на обложках.

– Так это популярная сейчас Р. C.? Я кино давно не смотрю, в этом журнале впервые ее вижу. И что в ней хорошего? Такое неприятное лицо. Губы узкие, а уши прямо ослиные.

Асако не знала, что отвечать.

В профиль со стороны здоровой щеки Ёрико до сих пор была красива, но она не пользовалась косметикой, волосы собирала в тугой пучок, одевалась, как бывшая учительница, поэтому все поражались красоте дочери, а на мать даже не смотрели.

Это тоже было одним из проявлений тщеславия – Ёрико всем своим видом словно заявляла: «Если я буду краситься, то стану красивой, но я не хочу, и точка».

Вся жизнь Ёрико укладывалась в одно слово – трагедия. Да, она осталась жива, но сначала много лет совершенствовала свою красоту и переживала из-за нее, а теперь год за годом пребывает в отчаянии от ее потери. Она никогда не жила в свое удовольствие.

Асако думала, как хорошо, что Ёрико ее мать. Вот был бы ужас, будь она свекровью!

Асако всего день провела с матерью в Каруидзаве и уже утомилась. А ведь она сама хотела поскорее спрятаться в горах от общения с мужчинами – так напугал ее первый поцелуй.

Туманная завеса дождя скрадывала нежно-зеленые очертания клена. Асако рассеянно смотрела в окно, и ее внимание привлекли намокшие золотистые волосы иностранки, которая без зонта шагала между деревьями. Асако разглядывала ее и думала: «Такие белые, влажные от тумана руки. Если их потрогать, наверняка будут прохладными, как березовая кора под дождем. И что за странные мысли у меня? Это все от безделья».

Она решила посидеть за учебниками, но душа к этому не лежала.

Удобный предлог отодвинуть книги в сторону появился благодаря доставленному скорой почтой короткому письму от Сюндзи, по-дружески искреннему и слегка шутливому.

Я был удивлен, узнав, что Вы своенравно ускользнули от меня и отбыли в Каруидзаву. Выезжаю следом за Вами в среду скоростным поездом, прибывающим в два часа дня. Как предсказал гадатель, в среду сезон дождей завершится, наступит настоящее лето, и я смогу играть с Вами в теннис. С нетерпением этого жду.

Асако понравилось, что в письме Сюндзи даже не намекнул, чтобы она встретила его на станции.

Действительно, утро среды выдалось на удивление ясным, а днем уже припекало солнце.

Асако впервые в этом сезоне оделась по-летнему, натянула белоснежные шорты и села на велосипед. Но стоило ей выехать на еще сырую дорогу из вулканического камня, как со всех сторон, будто сговорившись, появились молодые люди на велосипедах. Так, соревнуясь, десятки велосипедистов и мчались к станции – сначала через березовую рощу, потом через мост и вдоль железнодорожных путей.

После мрачных дней, проведенных с матерью, Асако чувствовала себя в самом центре кипящей вокруг жизни и с удовольствием ощущала, как при каждом нажиме на педали напрягаются пока не загоревшие бедра. «Ноги словно смазаны „Салометилом“[17] в утро спортивного праздника», – думала она, посматривая на свои ноги, в которых будто включился вечный двигатель.

Добравшись до станции, Асако десять минут ждала прибытия скорого поезда из Токио.

Сюндзи в белом пиджаке и с кремовым чемоданчиком в руке быстрым шагом прошел через турникет. Асако выскочила из толпы и наткнулась на него – сейчас ей совсем не хотелось думать о привитых отцом манерах поведения.

– Ах, простите!

Сюндзи пошатнулся, и она с улыбкой посоветовала:

– Берегите карманы!

Сюндзи, сняв солнцезащитные очки, потрясенно уставился на нее:

– Невероятно! Сейчас вы совсем другая.

– Меняю цвет в зависимости от места. Я хамелеон.

– Нынешний цвет – лучше всех.

После встречи с Сюндзи Асако успокоилась, поняв, что ее красота, как и прежде, вызывает восхищение: это душевное смятение, свойственное обычно дурнушкам, возникло из-за враждебности матери. С некоторых пор Асако преследовала навязчивая мысль – вдруг и у нее когда-нибудь появится огромный ожог на щеке.

Хорошо, когда и люди, и места, и события сочетаются друг с другом.

Асако и Сюндзи изумительно смотрелись вместе; куда бы ни пошли, они сразу привлекали внимание местной публики – другими словами, идеально соответствовали внешнему лоску Каруидзавы. Кто-то может пренебрежительно назвать эту жизнь легкой, но попытайся пожить так сам – быстро поймешь, что не только во внешних обстоятельствах дело. Сюндзи и Асако прекрасно осознавали, что их жизнь похожа на мозаику. И безмятежное, беспечное спокойствие Сюндзи не было бессмысленным – оно полнилось светом, подобно прозрачному горному воздуху. Оба любили сладкое, а еще, как ни странно, оказались достойными соперниками в теннисе. Они были словно пара обуви: вроде бы каждый ботинок отдельно, но наденешь один – и без второго уже не обойтись.

В тот день они пришли в сад усадьбы, когда-то принадлежавшей маркизу М[18].

Год назад она перешла к новому владельцу, занимавшемуся гостиничным делом, и тот сообщил, что этим летом начнет переделывать усадьбу в отель. Однако работы так и не начались: проекты новой шикарной гостиницы отклонялись один за другим и, похоже, владелец при нынешнем экономическом спаде вообще отложил реконструкцию.

В усадебный парк можно было войти свободно. Со стороны речки на заросшей высокой травой дороге путь преграждала изгородь, но она обветшала и покосилась, так что через нее легко было перелезть. Здесь искусственно вырытое русло сворачивало, огибало подножие холма с газоном, и дальше речка превращалась в болото, густо заросшее небольшими белыми и фиолетовыми ирисами – некогда сортовыми, а теперь одичавшими.

За газоном давно не ухаживали, и сейчас склон был покрыт ковром из сорняков и мелких цветов. Похожий на старый замок особняк маркиза сквозь эти заросли выглядел волшебно, особенно если смотреть на него, лежа на склоне.

Асако, уставшая после тенниса, задремала на обдуваемом прохладным ветерком склоне и получила первый поцелуй от Сюндзи.

Вокруг не было ни души, и не поцеловать ее здесь для Сюндзи значило опозорить имя предков. Поэтому он поцеловал, и Асако смело ответила. Все было, как в ее мечтах. Рядом с ней сидел красивый юноша в окружении прелестного, искусственного, словно с картинки на коробке носовых платков, пейзажа. Повеяло запахом лосьона после бритья, придвинулся испанский профиль. Губы молодого человека были нереально близко, чуть влажные, его лицо склонилось над ней привычно, словно собака над миской с едой.

Асако закрыла глаза.

Но этот поцелуй не был первым в ее жизни. Из-за дерзкого поцелуя Хадзимэ нынешний, второй, приобрел совсем другой смысл. Идеальная подготовка стала лишь продолжением сна, очарование реальной силы полностью исчезло. Асако ответила на поцелуй осознанно. На месте Сюндзи вполне мог оказаться кто-то другой. Неискренний поцелуй, просто подражание мечте.

Заметил ли Сюндзи?

Для Сюндзи это был всего лишь еще один из существующих в мире поцелуев – он не придавал значения мелочам. Он поднял голову, и в довольном выражении его лица Асако почудился оттенок пренебрежения.

– Послушай. – Сюндзи, ничуть не смущаясь, повел себя в типично американском стиле. – Выходи за меня замуж.

– Это что, предложение? Как-то непохоже.

– Не дразнись, я серьезно. Тебя прямо так и подмывает вести себя независимо с самого начала замужества.

– Я собираюсь дома готовиться к экзаменам, а ночью не смогу спать, стану думать. Мало мне учебы, еще и такие сложные экзаменационные вопросы, которые ставят женщину в тупик.

Асако хотела отказать Сюндзи, но поняла, что для этого нет никаких причин.

– Подумай. Если встретятся непонятные вопросы, я помогу.

Асако молча посмотрела на вьющуюся по берегу реки дорогу и внезапно вздрогнула.

Около покосившейся изгороди стоял, опираясь на трость, Икаруга Хадзимэ и пристально смотрел в ее сторону. Это был не мираж. Несомненно, Хадзимэ с его больной ногой было трудно перепрыгнуть через ветхую изгородь, и он с досадой тыкал тростью в землю за ней. Потом он поднял голову, встретился взглядом с Асако и поспешно спрятался в зарослях.

«Странный тип», – равнодушно подумала Асако.

Все ее волнение досталось Сюндзи. Асако посмотрела на него:

– Вот и решилась экзаменационная задача.

– Решилась? Если ответ совпадет с моим, то все верно.

– Совпадет. – Асако скромно потупилась. – Но меня надо крепко держать.

– Я и держу. Но скажу о том, что тебе не идет. Выглядеть человеком, которого мучают угрызения совести.

– Какие еще угрызения совести?

И Асако благовоспитанно улыбнулась.