Настала последняя декада сентября, жара наконец-то спала.

В один из таких вечеров Сюго вернулся с работы и привычно переоделся в пижаму. Ёрико уже поднималась по лестнице на второй этаж, собираясь, как всегда, там уединиться, и тут муж – редкое явление! – окликнул ее:

– Как Асако?

– Еще не вернулась. Думаю, опять в ночном клубе с Сюндзи. Очень занята в ожидании помолвки.

– Хотел с тобой посоветоваться насчет ее.

Ёрико невольно улыбнулась – вот она и дождалась этого момента.

Она, словно лаская, скользнула ладонями по деревянным перилам лестницы и, изогнувшись, повернулась к мужу. Его обеспокоенный вид доставлял ей удовольствие.

– Ты про Асако и Сюндзи?

– Можно и так сказать.

Сюго, поставив ногу на первую ступеньку лестницы, раздраженно поглаживал шишечку на перилах.

– У господина Сюндзи есть пятилетний ребенок. Ты, наверное, это собираешься обсудить?

– Что?

Сюго потрясенно застыл.

– Ах, так ты не знал? – бросила Ёрико и продолжила путь вверх по лестнице. Знала, что муж поднимается следом.

Сколько лет прошло с тех пор, как Сюго сидел в спальне жены, не желая немедленно вскочить и уйти. Ёрико не торопилась – она праздновала победу. Открыто злорадствовать было незачем. Вполне достаточно спокойно, как монах, который рассказывает о сокровищах старого храма, изложить информацию, с удивительной любезностью собранную тайным агентом – Икаругой Хадзимэ.

Во время рассказа жены у несчастного отца в ушах все время стоял отчаянный крик Асако, который вырвался у нее во время конной прогулки в Каруидзаве в ответ на его предложение поговорить с Сюндзи: «Нет, не нужно! Пожалуйста, только не это!»

Значит, Асако узнала тайну Сюндзи, ведь примерно тогда она внезапно изменилась. Как же она страдала! Какие унижения вынесла его гордая дочь из-за какой-то там любви! Сейчас она сидит на стуле в ночном клубе, радуясь уже тому, что находится рядом с возлюбленным. Душа ее постоянно болит от ревности и позора, но она не в силах расстаться с ним и делает вид, будто ей ничего не известно, не может бросить правду ему в лицо. Какая горькая участь! Не о таком будущем Сюго мечтал для своей дочери.

Ёрико невозмутимо разложила документы, которые должны были без жалости сразить того, кому предназначались, – фотографии ребенка, женщины, письма, – и тоном докладчика на презентации начала:

– Вот фотография пятилетнего ребенка. Такой милый мальчик, вылитый отец. А это фотографии его матери. Говорят, изволит служить в баре. – Ёрико специально выразилась крайне вежливо. – Их отношения с господином Сюндзи начались за год до его отъезда за границу. А это фотография другой его содержанки, она появилась сразу после его возвращения из Америки. Есть и еще…

– Зачем? – в ярости закричал Сюго. – Зачем ты все это собрала?!

– Ради Асако. Это мой материнский долг. Отец до такого не додумается, ведь для него Асако – прежде всего дочь, получившая уготованное им воспитание.

Сюго долго молчал. Ёрико наслаждалась его молчанием и нисколько не боялась. Она знала, что своим ударом лишила его гнев силы.

– Что Асако собирается делать завтра?

– Говорила, подруга пригласила на чай по случаю дня рождения.

На следующий день, в воскресенье, парило так, будто вернулось лето. С утра периодически накрапывал дождь, а после мокрые кустарники в саду купались в лучах неожиданно жгучего солнца.

Асако не находила себе места в ожидании того, как Икаруга Хадзимэ воспримет известие о ее помолвке: легко отпустит или разозлится и ответит грубой выходкой. Ей было просто необходимо еще раз сходить к нему в мастерскую, даже если это окажется напрасным. Поэтому под предлогом дня рождения подруги Асако, нарядно одевшись, после полудня вышла из дома.

«Жаль его. Из-за меня у него сломана жизнь, заброшена работа».

А чем в сравнении с этим пожертвовал Сюндзи? Что может быть в союзе Сюндзи и Асако, кроме унылого умножения плюса на плюс?

Рядом с Сюндзи Асако всегда помнила о своей красоте, но тут же забывала, стоило ей подумать о Хадзимэ. После долгих размышлений у нее возникла безумная мысль – она была бы счастлива, если бы ее тоже сбила машина. Когда из-за поворота к холму, на котором находилась мастерская Хадзимэ, без сигнала выскочил шикарный автомобиль, она подумала: «Вот бы он меня сбил».

Мрачный дом художника был погружен в тишину. Старая служанка, постоянно извиняясь, повторяла:

– Еще не вернулся. Я так волнуюсь, так беспокоюсь, где он, что с ним…

– Мне обязательно нужно его увидеть. Как это сделать?

– Никак…

И тут обострившийся слух Асако уловил в мастерской памятный звук: тихий скрип кресла и безжалостный механический стук протеза.

– Он здесь!

Скинув туфли, она шагнула через порог.

– Барышня, стойте, туда нельзя!

Служанка так настойчиво старалась ее остановить, что сразу стало понятно: Хадзимэ дома.

Асако распахнула дверь в мастерскую.

Со стеклянного потолка, пронзая навес от солнца, падал яркий свет. Икаруга Хадзимэ, опираясь на трость и слегка сутулясь, стоял посреди комнаты.

– Зачем пришла? У тебя больше не должно быть ко мне никаких дел.

Не отводя от него взгляда, Асако закрыла за собой дверь.

– У меня есть дело.

– Как всегда, думаешь только о себе.

Асако приблизилась к Хадзимэ.

– Какое у тебя дело?

– Хотела тебя увидеть.

Хадзимэ сделал вид, что тронут слезами в ее глазах.

– Умеешь ты удивлять людей. Так что случилось?

С Асако будто сняли прекрасную застывшую маску театра но – ее лицо пылало, преображенное страстью, что полностью противоречило наставлениям Сюго. Однако эта искренность и делала ее самой красивой в мире.

– Я влюбилась.

Калека протянул руку, коснулся ее плеча:

– Как? В кого?

Молчание Асако в ответ на его вопрос обрадовало Хадзимэ, и он мягко произнес:

– Не говори глупостей. Такого в нашей жизни быть не может.

Но Асако молча смотрела ему в грудь. Внезапно художник обнял ее с беспощадной силой, будто орел крыльями. И, прежде чем коснуться губ, впился жадным поцелуем в стройную шею.

Нагахаси Сюндзи позвонил по телефону будущий тесть Киномия Сюго и в категоричной форме потребовал, чтобы во второй половине дня молодой человек явился в дом семьи Киномия. Сюндзи не привык подчиняться приказам, но из свойственной ему беспечности согласился. Сюго сказал, что высылает за ним машину, но Сюндзи приехал на своей.

Глаза у Сюго после бессонной ночи покраснели, виски ломило, порой сводило скулы. Он распорядился, чтобы Ёрико не входила в гостиную, а прислуге велел подать чай и потом не появляться – не появляться, пока не позовут.

Сюндзи был в яркой, удобной для выхода в жару футболке. Раздраженный из-за того, что его заставили изменить планы, он нарочно решил предстать перед Сюго в таком виде.

Под слепящим солнцем крыша показавшегося на холме дома семьи Киномия выглядела черной и угрюмой.

Стоило Сюндзи увидеть ее через лобовое стекло, как его охватило дурное предчувствие. Это место показалось ему не домом Асако, а мрачным замком, где жили истеричная женщина с большим ожогом на щеке и ее напыщенный муж.

Сюндзи провели в полутемную тридцатиметровую гостиную, единственную в доме комнату в европейском стиле. Комната, обставленная исключительно по вкусу Сюго, для вернувшегося из Америки молодого человека выглядела вычурной, заплесневелой, карикатурным подражанием викторианскому стилю. Сюндзи решил, что, когда Сюго умрет, он убедит Асако поскорее продать этот старый дом. Юноша был приверженцем психоанализа и верил, что с помощью подобных методов можно развеять любые иллюзии. По его мнению, человек, питающий склонность к такой мебели, живет в сплошных иллюзиях.

Появился Сюго, непривычно хмурый и раздраженный. Он был в кимоно и держал в руке большую картонную папку для документов. При виде его молодая служанка, которая принесла чай, изменилась в лице и поспешно вышла.

Гость и хозяин устроились на стульях и молча посмотрели друг на друга. Затем Сюго выхватил из картонной папки фотографии и письма, швырнул их на кружевную скатерть и спросил:

– Это что такое?

Его морщинистые руки нервно дрожали, и Сюндзи вспомнился старый продавец бижутерии, который трясущимися руками раскладывал свой товар перед театром на Бродвее.

Едва взглянув, Сюндзи понял, что это за неприятные документы, и был до глубины души потрясен тем, что кто-то копался в его жизни. Однако он не страдал никакими комплексами, его переполняло лишь удивление: как эти тщательно скрываемые тайны вышли наружу, да еще в таком драматичном виде? Изумляло и то, что все раскрылось именно сейчас.

Сюндзи заговорщически усмехнулся. Он прекрасно знал, что в такой момент подобная улыбка скажет о его чувствах лучше, чем страх.

Начался дождь, капли залетали в окно, но Сюго не встал, чтобы его закрыть.

– Давайте я закрою окно.

– Не трогай! – рявкнул Сюго. – Оставь как есть!

Помолчав немного, Сюндзи невозмутимо сказал:

– Я ведь обещал сделать Асако счастливой. Ничего не изменилось.

– Не изменилось? Вот как? Думаешь, она будет счастлива, если ты подсунешь ей чужого пятилетнего ребенка?

– Такие вопросы легко решаются деньгами, вы же сами прекрасно знаете.

Сюндзи произнес это будничным тоном, как само собой разумеющееся, не имея в виду ничего грязного или непристойного, – так он говорил бы с любым понимающим собеседником одного с ним круга. Свою роль сыграло и то, что молодые люди его возраста еще не утратили привычку подражать старшим, а из разговоров взрослых он с детства хорошо усвоил суть фразы «все решается деньгами».

Но Сюго ужаснулся – для него слово «деньги» из уст Сюндзи прозвучало мерзко. Он разочаровался в этом молодом человеке как в личности. Результатом европейского образования стала псевдодуховность, которая сейчас проявилась во всей своей неприглядности. За красивым фасадом этого «предпринимателя» скрывалась гнилая душа.

«Вот он каков, значит! И еще…»

Сюго стиснул зубы. Будучи сам практически сообщником дьявола в деле завоевания господства над женской душой, он ничего не знал о душах молодых мужчин. Их жизнь, склонности и вообще психология этого обожателя женщин никогда не интересовали.

Грудь Сюндзи, обтянутая яркой полосатой футболкой, казалась Сюго проявлением всего самого безвкусного и отвратительного в мире.

«Он приехал сюда в таком виде, чтобы выказать мне свое пренебрежение. И Асако была в объятиях этого… неотесанного негодяя».

У Сюго потемнело в глазах. Он чувствовал себя как воин в окружении врагов, и врагами этими были современные вульгарность и бесстыдство.

С трудом, как попугай, он повторил:

– Деньгами… Деньгами… Но ведь Асако это никак не поможет.

– Дядюшка, вы странный человек. У холостого мужчины в жизни может быть всякое, но после женитьбы он начинает другую, новую жизнь.

Сюго, чувствуя себя бесконечно старомодным, возразил:

– А я собирался отдать тебе чистую девушку.

– Асако? – лениво, словно подавляя зевок, переспросил Сюндзи. – Уж она-то не считает меня неопытным подростком.

– Асако из-за тебя страдает. Она вся извелась.

– Что? Дядюшка, вы Асако…

– Я ей не сказал. И не скажу. Но интуиция мне подсказывает, что Асако знает.

– Понимаю. И что вы хотите?

– Разорвать вашу помолвку.

– Это желание Асако?

– С ней я об этом пока не говорил.

– У вас ничего не выйдет. Асако никогда не согласится.

– Почему?

– Почему? Да потому, что она меня любит.

Лицо Сюго исказилось, как от боли. Немного погодя он выдавил:

– Я знаю.

– Ну, если знаете…

– Нет! Асако не такая, как эти женщины на фотографиях. Она моя дочь, я вложил в нее всю душу, она мое творение, мое произведение искусства. Ты хоть представляешь, сколько сил я потратил, чтобы воспитать такого ребенка? – Глаза Сюго внезапно сверкнули, и он грозно спросил: – Вы с Асако что, уже?..

– Нет, у нас ничего не было. Совсем ничего. Спросите Асако, – слегка небрежно и честно ответил Сюндзи.

В отличие от взбудораженного собеседника он сохранял спокойствие и даже подумывал цинично подшутить над детским романтизмом Сюго. Однако тот, поглощенный собственными рассуждениями, не замечал ничего вокруг.

– Асако должна быть счастлива! Я создал совершенную женщину, поэтому она не может быть несчастна, как эти женщины. Моя девочка – воплощение счастья в нашем мире, я воспитывал ее так, чтобы оградить от печали и страданий. И не потерплю, чтобы ее счастье омрачила хоть малейшая тень.

– Все женщины, с которыми я встречался, были счастливы. Думаю, они счастливы и сейчас. Я помог им познать свое счастье и в печали, и в страдании. Например, мать с пятилетним ребенком проживет жизнь, будучи счастлива именно в своем несчастье.

Сюго повысил голос:

– Какое раздутое самомнение! Я не позволю так обходиться с Асако! У тебя извращенное представление о счастье, я имею в виду совсем другое.

– А если Асако простит?

– Асако? Такое?

– Думаю, простит. Она любит не вас, а меня.

– Что-о?

– Вы ревнуете, – невозмутимо заметил Сюндзи.

Он полагал, что современному человеку не подобает злиться на психоаналитические выводы, и поэтому он, Сюндзи, просто обязан донести до Сюго, как до человека современного, эти важные моменты психоанализа. Сюндзи был сама учтивость, никакого намека на грубость или раздражение – прочитать по его спокойному лицу истинные чувства было невозможно. Если в его красоте и были недостатки, то этот, пожалуй, оказался самым большим.

– Вы смущены? Мне сразу показалось странным ваше отношение к дочери. Не похоже на отцовскую любовь. Вы любите Асако, она любит меня. Обычный любовный треугольник, только и всего.

– Ну ты и наглец! – рявкнул взбешенный Сюго, который даже в молодости не горячился так, как сейчас.

С точки зрения общества идеи Сюго о том, как человек должен прожить жизнь, были глупыми, но для него они были важны. Однако для сидящего перед ним молодого человека ничто в этом мире не имело значения.

Сюндзи снисходительно улыбнулся.

«Молодость побеждает, старость сдает позиции. Эту истину я на практике усвоил в Америке, но старик не желает ее признавать. Наверное, надо дать ему понять, что я не считаю его врагом».

– Я не хочу с вами ссориться, – вежливо произнес он вслух. – Просто хотел сказать, что Асако выберет меня.

– Чтобы сознательно стать несчастной.

– Чтобы стать счастливой.

– Она рождена не для того, чтобы ее ранили, мешали с грязью.

– Раз вы так говорите, в каком-то смысле это значит, что она уже запачкана.

– Что ты хочешь этим сказать?!

– Ее запятнало воспитание, проистекавшее из назойливой отцовской любви. Я ее от этого спасу.

– Ты низкий, порочный человек. Презренный, гнусный человек! Тебе не понять чистых чувств!

– Это у вас чистые чувства? Я вижу нечистую, а может статься, даже грязную одержимость.

Сюго побагровел, поднялся на ноги, и на этот раз Сюндзи встревожился. Он считал прямоту добродетелью и не предполагал, что откровенностью может разозлить собеседника. На всякий случай он подобрался, готовясь увернуться, если дело дойдет до рукоприкладства.

Сюго, чьи эстетические надежды, связанные с женой, а потом с дочерью, разбились, точно хрупкое изящное стекло, не понимал, почему его накрыла такая буря чувств.

Много лет его мечта неспешно и мирно претворялась в жизнь, дарила ему душевный покой. Но теперь все рухнуло. Губы Сюго дрожали, сердце колотилось так, словно готово было выскочить из груди, в голове мутилось.

Сюго впервые в жизни замахнулся кулаком.

Сюндзи вскочил со стула и попятился.

– Вон! Вон отсюда! – завопил Сюго.

Сюндзи едва заметно улыбнулся и вышел из гостиной.

Сюго услышал, как от ворот отъехал «кадиллак». Тут у него потемнело в глазах, и он рухнул на ковер.

Домой Икаруге Хадзимэ позвонила Ёрико и бесстрастно, как ни в чем не бывало, сообщила:

– Муж потерял сознание. Асако, наверное, у вас. Немедленно привезите ее домой.

Услышав это, Хадзимэ побледнел и велел Асако собираться. Выйдя из дома, он, опираясь на трость, с невероятной быстротой спустился с холма.

– Что случилось? Что случилось? – спрашивала Асако.

Хадзимэ не отвечал.

Они поймали такси и вскоре уже входили в дом семьи Киномия. В гостиной их глазам предстал лежащий на кушетке Сюго – врач делал ему укол.

У Асако подкосились ноги, и Хадзимэ обнял ее. Увидев это, Ёрико холодным тоном сделала дочери замечание:

– Асако, он не должен тебя обнимать. Я как чувствовала, что ты пошла к нему. Я это не из ревности говорю, просто… – Тут она нежно погладила Хадзимэ по груди. – Этот мужчина тебе не подходит. Он как раз для меня. Я должна тебе кое-что сказать. В Каруидзаве мы с ним стали любовниками.

Асако невольно отпрянула и взглянула на Хадзимэ, но тот отвел глаза. Отбросив трость, он вихляющей походкой, сильно хромая, приблизился к Ёрико и взял ее за руку.

– Мадам, давайте поговорим спокойно. Вы слишком возбуждены.

– Ну и что? Сколько раз мы с вами спокойно беседовали. Асако, как думаешь, мы подходим друг другу? Посмотри на мой ожог.

Она подставила большой лиловый шрам под лучи проникавшего через окно заходящего солнца.

Озадаченный врач поднялся на ноги.

– Господа, успокойтесь. Госпожа, ваш муж уже вне опасности. Просто от чрезмерного волнения прихватило сердце.

– Надо же, – ледяным тоном произнесла Ёрико. – Этот человек даже умереть не может. Его хватило лишь на то, чтобы притвориться умирающим, а потом успокоить нас. Как смешно!

Последние слова она выкрикнула во весь голос, потом рассмеялась сквозь слезы и вместе с Хадзимэ вышла из комнаты.

Асако сверху вниз смотрела в отцовское лицо. Глаза его были широко открыты, взгляд бессмысленно блуждал по комнате. Эти глаза, всегда пристально следившие за ней, сейчас лишились силы и напоминали сверкавшие под ногами маленькие лужицы.

– Уже все хорошо?

– Да, все хорошо, – ответил врач.

– Пожалуйста, отдохните там, – вежливо предложила Асако и велела прислуге проводить врача в другое помещение.

Комнату заливало вечернее солнце, зелень в саду ослепительно сверкала под его лучами. Асако задернула тюлевые шторы, подошла к отцу и опустилась на колени на ковер.

– Прости меня, – не глядя на дочь, глухим, хриплым голосом произнес Сюго. – Я разрушил твои отношения с Сюндзи. Из-за этого переволновался и упал. Прости меня. Я сделал тебя одинокой.

Подавленной и ошеломленной Асако сейчас было не до размышлений над ошибкой отца. Как бы серьезно ни заблуждался Сюго, он был прав – Асако действительно осталась одна. Отец пока не знал о другом безобразном крушении ее надежд, и она решила ему не говорить.

– Прости меня. Я знаю, что ты любишь Сюндзи. Но мне казалось, что он сделает тебя несчастной. Поэтому я отменил вашу помолку.

Асако вдруг пришла в голову мысль: как странно, они с отцом двигались разными путями, но сошлись в одной точке. Она чувствовала, что полученный сейчас страшный удар больше не имеет значения, ведь в это мгновение родилась новая, бессмертная Асако. Она перешла в просветленное состояние благоухающей, изваянной из мрамора статуи божества, чуждой человеческим трагедиям и страстям.

– Папа, посмотри на меня, – сказала она. – Я совсем не расстроена. Я…

Сюго поднял глаза на дочь.

У Асако раскраснелись щеки, чудесно сияли глаза. Задувавший в окно вечерний ветерок слегка растрепал ее волосы.

«Вот она, подлинная богиня», – подумал Сюго.

На него снизошел упоительный покой. Заплетающимся языком, в упор глядя на дочь, он выговорил:

– Теперь мы наконец только вдвоем.

Асако повторила за ним эти слова, но смысл их был намного глубже, и это наполнило душу Сюго тайным счастьем.

– Да, теперь мы наконец только вдвоем.