В субботу стояла прекрасная погода.

Асако с подругами шла по широкой гравийной дороге между гималайскими кедрами к главным воротам университета, размахивала связанными красно-черным ремешком книгами, и они отбрасывали тень в виде летящих птиц. Пряжка ремешка сверкала на солнце, лицо Асако было свежим и изысканным, словно бледно-розовый лепесток, – она не делала макияж, когда ходила на занятия.

Перед главными воротами выстроились, красиво поблескивая на гравии, несколько частных автомобилей: на первом курсе нового университета учились девушки из респектабельных семей с собственными машинами. Когда все поочередно проходили в ворота с толстыми колоннами из красного кирпича, одна машина вдруг громко просигналила. Девушки слегка оторопели, но пошли дальше. Клаксон опять пронзительно взревел.

Асако оглянулась и увидела Нагахаси Сюндзи – он улыбался и махал ей рукой из серебристого кабриолета «кадиллак».

Отец учил Асако: даже если мужчина тебя зовет, не надо тут же к нему бросаться. Случай с Икаругой Хадзимэ был исключением, критической ситуацией, а вдобавок сам художник оказался странным человеком и не попадал ни в одну категорию мужчин, о которых говорил Сюго. А вот Сюндзи во всем отвечал стандартам мужчины, как определял их отец. Асако хорошо усвоила его уроки и следовала им.

Асако остановилась. Сюндзи вышел из машины и неторопливо направился к ней. Подруги во все глаза смотрели на красивого молодого человека, всего из себя американца, но он не замечал никого, кроме Асако, и они, обидевшись, ушли, оставив ее одну.

– Позволите вас подвезти?

– Вы хотите меня проводить?

– Да. Поговорим в машине.

Автору не слишком интересно описывать эту кинематографичную сцену. Молодой красавец в модном белоснежном кашемировом пиджаке, окончивший американский университет и начисто лишенный недостатков, и безупречная во всем, утонченная красавица, о которой неоднократно говорилось, едут в «кадиллаке» юноши. Конечно, всякий раз, когда машина останавливалась на светофоре, они привлекали внимание всех женщин на остановках транспорта, но такое описание нашей пары выглядит скучно. Читателю лучше закрыть глаза и самому вообразить эту картину.

Над городом раскинулось безоблачное полуденное небо конца мая, но токийские улицы были слишком заурядными для «кадиллака», везущего великолепную пару. Загадочное свойство красоты: смотреть на нее приятно не только сторонним зрителям, но и самим обладателям. Даже если оба сознают свою красоту, печально, если они не могут увидеть ее в зеркале. Принятие собственной красоты – туманное, неопределенное, призрачное ощущение. Можно сказать, что главное в мире – красота других.

Сюндзи не был ограниченным, самовлюбленным человеком. Этот безупречный юноша стал одним из лучших студентов в Гарвардском университете и в определенном смысле был самым обыкновенным мужчиной. Известно, что небольшие недостатки делают человека интересным, привлекательным, но у Сюндзи не было недостатков, его привлекательность была данностью. Сознание своей исключительности не переходило у него в тщеславие, оно просто сквозило во всем его облике. Его бесподобный, испанского типа профиль напоминал изображение на иностранных монетах, и на него заглядывались все женщины.

Сюндзи, естественно, не стал сразу провожать Асако домой. Во второй половине дня улицы запрудили огромные толпы. Суббота в большом городе похожа на отверстие в тюбике зубной пасты: содержимое, выдавленное через него силой скуки шестидневной недели, вырывается на улицы, сравнимые разве что с нечищеными зубами. Простите за не слишком поэтичную метафору.

«Кадиллак» быстро ехал по дороге. Вызывающе дерзкий автомобиль плавно, со звуком, напоминавшим шелест шелковых платьев, обгонял дребезжащие такси – японские машины пятьдесят первого года выпуска с лихими водителями.

Асако и Сюндзи вышли из машины у пересечения линий городских электричек – одна вела в Сибую, вторая проходила через район кладбища Аояма. Здесь было много ресторанов, которые, ориентируясь на зарубежные посольства, держали иностранцы. В немецком ресторане R столики уже выставили в небольшой сад, окруженный высокой живой изгородью. Под лучами солнца, проникавшими сквозь увитый виноградом навес, можно было выпить пива и насладиться вкусной едой. Асако села на деревянный стул и взглянула наверх: виноградины были еще крошечными и зелеными. Время от времени за живой изгородью, совсем рядом, проезжали электрички – грохотали, как старый, набитый чем-то ящик, – но пассажиров за зеленью видно не было.

Они говорили обо всем подряд. Сюндзи много знал, беседа была интересной и милой – тот редкий случай, когда с первых минут все располагает к хорошему настроению. Асако думала: «С этим мужчиной мы можем составить отличную пару, он умен, прекрасный водитель, отец сразу же согласится на такого жениха для меня. Но я смотрю на него и словно вижу собственную тень. Интересно, я одна сразу заметила, что он не стоит внимания? Страстно влюбиться в него никак не получится».

Нельзя сказать, что Асако не нравилось обедать и общаться с Сюндзи, – он ей вовсе не был противен, и вообще все было очень мило. Просто она интуитивно чувствовала: ему не хватает магнетизма, той силы, которая заставляет забыть обо всем на свете, – привлекательности, как она ее понимала.

– Вы очень светлый, хороший человек, – в какой-то момент произнес Сюндзи.

«Он не способен понять страдания моей семьи», – подумала Асако.

Но отцовское воспитание не допускало подобных мыслей, так что она просто засмеялась:

– Вот глупости!

Сюндзи сменил тему:

– Куда собираетесь летом?

– В Каруидзаву.

– И я в Каруидзаву. А где там?

– За гостиницей «Мампэй».

– Рядом с особняком господина М?

– Он по соседству.

– Это, верно, дом с обвитой плющом аркой на въезде. Всего в нескольких домах от моего. Может, знаете дом с большим круглым прудом сразу за воротами?

– Да, там еще вокруг пруда небольшая стоянка для машин, а в пруду цветут кувшинки.

– Да, этот дом! Подумать только, вы так изменились за четыре года, пока меня не было в Японии. Когда я уезжал, вы были еще ребенком.

От избытка чувств молодой человек говорил без умолку.

– Вы играете в теннис?

– Я очень люблю теннис. Постоянно тренируюсь! – снова засмеялась Асако, с оценивающей улыбкой взглянув на Сюндзи.

– Прекрасно, летом вволю поиграем в теннис. С осени я начинаю работать в банке отца, стану служащим, в следующем году будет совсем не до летних каникул. Значит, нужно насладиться этим летом.

Обсуждая каникулы, оба невольно взглянули на небо: над увитым виноградом навесом, предвещая близкое лето, сверкали облака.

Нагахаси Сюндзи умел обращаться с женщинами. Асако собиралась сразу после обеда вернуться домой, но Сюндзи задержал ее до темноты: предложил сходить в кино, потом еще что-то, так дело дошло и до ужина в заведении, где можно было потанцевать. В конце концов Асако согласилась снова встретиться в следующую субботу.

В ресторане, где они ужинали, после восьми вечера открывался ночной клуб: на сцене, выполненной в стиле персидского шатра, играл оркестр, само помещение было оформлено в насыщенных синих тонах. Они немного потанцевали и вдруг заметили, что уже без двадцати восемь. Асако сказала, что ей пора уходить. Сюндзи с сожалением нажал кнопку настольной лампы, чтобы вызвать официанта и попросить счет. Под абажуром зажегся красный огонек – знак официанту.

Они вышли из ресторана – до парковки, где Сюндзи поставил машину, идти было около квартала.

– Жаль, – вздохнул Сюндзи, глядя на звездное небо над городом. – Завтра наверняка будет хорошая погода, я хотел пригласить вас покататься.

– Нет, в воскресенье не получится. Отцу не понравится, если меня целый день не будет дома.

В переулках было оживленно; банк и универмаг, которые в последнее время задавали тон на центральной улице, закрывались рано, поэтому, несмотря на ранний вечер, люди сновали в полумраке. В этой тени там и сям горели вывески поздних кафе, отбрасывая на асфальт яркие пятна света. Субботний вечер конца мая был свежим, и Асако пожалела, что нужно так рано возвращаться домой. Сюндзи ее поддразнивал:

– Вы совсем как банк! Стемнело, и сразу опустили защитные ставни на дверях.

Они свернули в переулок к машине, и Сюндзи остановился.

В тени банковского здания сидел хиромант в старой рубашке, поношенном сером пиджаке и без галстука, а рядом с ним тускло светился обтянутый промасленной бумагой фонарь. Среднего возраста, небритый, неопрятный мужчина, но, возможно, разбирающийся в людях. Этот несуразный и банальный гадатель заинтересовал Сюндзи.

За ужином юноша выпил несколько бокалов вина и слегка опьянел.

– Пусть погадает нам, – предложил он.

Асако отказалась и встала рядом, глядя на протянутую гадателю ладонь Сюндзи.

– Замечательная судьба! Вам очень везет с женщинами, и в делах вам сопутствует удача. Такая линия счастья бывает у одного из нескольких тысяч. И голова у вас светлая. – Гадатель водил по ладони Сюндзи лучом карманного фонарика и грязным пальцем нажимал в разных местах. – Вас во всем ждет успех.

– И что, все сплошь хорошо? Скажи что-нибудь, что меня поразит до глубины души, напугает. А то слишком размыто.

– Нет-нет! – запротестовал хиромант: все-таки люди обычно хотят хороших предсказаний. – Линия путешествий тоже удачная.

– Линия путешествий? Что это?

– Она отвечает за все, что случается в поездках. Вы ведь путешествуете и уже повидали другие страны.

Сюндзи и Асако с усмешкой переглянулись. Тем временем гадатель при свете фонарика внимательно разглядывал одно место на ладони Сюндзи:

– Хм… Пожалуй, осенью будьте осторожны. В сентябре или, может статься, в октябре…

– Что там такое?

– Если будете в это время осмотрительны, все будет прекрасно, – отрешенно произнес хиромант и замолк.

Они в задумчивости расстались с гадателем и подошли к автомобилю – его верх так и был поднят. Через минуту «кадиллак» тронулся с места.

– Вы, наверное, расстроились, услышав это невнятное предсказание? Не стоит принимать его всерьез.

– Меня эти глупости совсем не волнуют! – с искренним весельем, без намека на притворство ответил Сюндзи.

Мимо, едва не задев их машину, промчался выскочивший из-за угла «рено».

– Вот сволочь!

– Какой ужас!

– Все нормально, до сентября еще далеко.

Пока Сюндзи вез ее домой в Дэнъэнтёфу, Асако изредка поглядывала на его профиль. Он и впрямь был красив, но какой-то животной красотой, словно молодой хищник. Его лицо, даже когда он молчал, как будто скрывало некую тайну.

«Может быть, с ним случилось что-то ужасное? Может быть…»

Время от времени свет фар встречных машин выхватывал профиль Сюндзи из темноты, и казалось, что в его чертах проступают признаки грядущей трагедии.

Это взволновало Асако, и она впервые ощутила, что ее влечет к нему.

В понедельник Асако получила письмо от незнакомой женщины – не очень грамотное, бесцеремонное и вызывающее, в конверте из грубой оберточной бумаги.

Пишу, поскольку считаю своим долгом сообщить Вам, что из-за Ваших капризов праздник по случаю выздоровления господина Икаруги не состоялся и мы все пребывали в растерянности.

Около часа господин Икаруга в раздражении ждал, говоря, что еще не все собрались, а потом в гневе крикнул: «Я отменяю сегодняшний праздник! Уходите!» Он был просто вне себя, никак не унимался. Все принялись его успокаивать, спрашивать, что случилось. Тогда он швырнул на стол Вашу визитную карточку, сжал руками голову и разрыдался. Я сразу же позвонила Вам домой, но мне ответили, что Вас нет. Как преданный друг господина Икаруги, я сочла своей обязанностью записать в блокнот Ваш адрес.

Господин Икаруга сам швырнул Вашу визитку, но стал кричать на нас, что мы ее украли. Я вернула карточку, и все мы, оберегая больную руку господина Икаруги, проводили его до дома.

Праздник, специально устроенный по радостному случаю его выписки из больницы, был испорчен. Мадам, владелица «Инферно», относится к господину Икаруге с искренним уважением и в обеденное время предоставила бар исключительно для него. Она была в ярости и всячески ругала Вас, хотя никогда не видела.

Мы – это группа лиц, которые от всей души любят и восхищаются искусством господина Икаруги. Мы не называем его «учитель», а всегда обращаемся к нему уважительно – «господин». Уже из этого Вам должна быть понятна степень нашей любви к нему. Он поистине гений. У того, кто родился с душой ангела, и гнев, и радость, и печаль – все безоглядно выставлено напоказ. Я не знаю другого столь же чистого человека.

Даже то, что Вы спасли его после аварии, – вмешательство в чужое дело. Быть может, умри он тогда, сейчас слава его искусства засияла бы еще ярче.

Этим письмом я выражаю наше общее негодование из-за поступка бессердечной буржуазной барышни, которая нарушила данное господину Икаруге обещание и сорвала священную для нас встречу.

А-ко

Асако никогда в жизни не приходилось получать столь грубого письма. Во время чтения она несколько раз вспыхивала от гнева, на глазах выступили слезы. А главное, все претензии в письме были надуманными, нелогичными. Прежде всего, это Икаруга решил, что Асако придет на его сборище, – сама она согласия не давала.

«Это написала очень странная женщина», – решила Асако, когда немного успокоилась. Потом перечитала письмо и вдруг рассмеялась.

Все эти люди – просто сборище сумасшедших. Подумать только, мадам так разозлилась, что ругала незнакомую девушку. И все это устроил наглый Икаруга. «Душа ангела», как же! Разве бывают такие обидчивые ангелы?

Но, несмотря на всю нелепость письма, Асако прочла его с интересом. У нее возникло странное ощущение, будто она подглядывает сама за собой: в незнакомом ей месте произошел инцидент, причиной которого стала она.

«Когда мы с Сюндзи смотрели кино, в баре в Сибуе случился бестолковый скандал».

Асако снова развеселилась. Помимо прочего, это веселье означало, что в ее благородном сердце не было зла на людей, которые за доброе дело – доставку раненого в больницу – отплатили бранью и беспочвенным осуждением.

Она разорвала письмо, выбросила его и села заниматься. Подступали сумерки начала лета; в это время уже не спеша появляются завязи плодов, предвещая богатый урожай. На столе Асако стояли фигурки – отцовские сувениры, привезенные из-за границы,– они не сгорели при пожаре, потому что в старом доме огонь не успел до них добраться. Это были прелестные копии классических скульптур, в частности «Амур и Психея» из чуть пожелтевшего мрамора: обнаженные любовники, обнявшись, склонились друг к другу для поцелуя[16].

Асако в перерывах между занятиями рассеянно смотрела на скульптуру и улыбалась. Белые мраморные губы влюбленных были готовы нежно, словно перышко, коснуться друг друга, но этот поцелуй не вызывал никакого чувственного желания – он выглядел соприкосновением душ.

«Их можно назвать невинными душами – или ангельскими».

Перед мысленным взором Асако возник Икаруга Хадзимэ: обхватив колени, он с задумчивым видом сидел в углу мастерской. Ангел на костылях… Глубоко в душе Асако зародилось предположение: «Наверное, у меня есть какая-то причина его жалеть».

Так получилось, что Асако опять встретилась с Икаругой Хадзимэ, на этот раз вынужденно.

Как-то вечером раздался телефонный звонок – служанка доложила, что Икаруга Хадзимэ хочет поговорить с хозяином дома.

– Наверное, по какому-нибудь делу. – При жене Сюго лишь мельком глянул на Асако, нахмурился и отправился в комнату с телефоном.

Ёрико, безвылазно сидя дома, читала газеты от корки до корки, поэтому все знала.

– Странная фамилия – Икаруга. Такая же, как у того знаменитого художника, которого сбила машина.

– Да, – с равнодушным видом и бешено колотящимся сердцем ответила Асако.

Вскоре Сюго заглянул в комнату и позвал дочь.

Она вместе с отцом прошла к телефону. Сюго, зажимая ладонью трубку, быстро произнес:

– Неприятный звонок. Назвался деятелем искусства, эмоции бьют через край. Как-то разыскал наши имена и номер телефона. Говорит, хочет обязательно посетить нас и поблагодарить за помощь. Приедет на машине вместе с учениками, еще не привык сам нормально передвигаться на костылях. В таком виде он, прежде всего, взбудоражит мать. Я отказывался – не слушает. Говорит, в таком случае хочет по телефону поблагодарить дочь.

– И правда неприятно. – Асако почти безотчетно забрала у отца трубку. – Придумаю, как ответить. А то потом не отвяжемся.

– Да.

Отец послушно вышел из комнаты, и Асако, облегченно вздохнув, поднесла трубку к уху. В трубке раздался не язвительный, а на удивление спокойный и довольно приятный голос – моложе, чем можно было судить по внешности его обладателя:

– Алло, это Асако? Услышал наконец-то ваш голос и словно ожил. Думал, что вы не подойдете, поэтому позвал к телефону вашего отца.

Отца в комнате не было, и Асако хотела сказать: «Вы поставили меня в неловкое положение», но промолчала.

– Если я с толпой учеников явлюсь к вам в дом, то наверняка причиню вашей семье неудобства. А я правда готов так поступить. Лучше всего, если вы завтра придете ко мне в гости, в мастерскую. Решите не приходить – ну и ладно. Мастерская на холме в районе Окаяма. Спросите – вам покажут, как пройти. Номер дома… – Асако молчала, Хадзимэ все время говорил один: – Буду завтра целый день ждать. Не придете – приеду к вам домой. Я целый день безвылазно сижу в мастерской, вот-вот умру. Ну, до свидания.

На этом неловкий разговор закончился.

Асако вернулась в комнату, где отец правдоподобно отвечал на назойливые расспросы матери:

– Нет, предлагал купить картину, знакомая порекомендовала обратиться ко мне. Знакомая – школьная подруга Асако, тут Асако подошла, она и извинилась за отказ. Кажется, он потерял ногу, еще и всякие жизненные трудности, жалко его…

– Что за картина?

– Даже не знаю.

И почему в те дни, когда она встречается с Икаругой Хадзимэ, всегда идет дождь?

Асако в платье персикового цвета и легком прозрачном плаще сразу после занятий отправилась в мастерскую Хадзимэ.

Как он и сказал, мастерская находилась на холме, но не наверху, а на склоне, между жилыми домами; в высокой, мокрой от дождя живой изгороди сразу и не заметишь сырые и старые деревянные ворота.

По счастью, к Асако вышла не буйная поклонница, приславшая письмо, а приветливая пожилая служанка, которая с улыбкой пригласила ее:

– Пожалуйста, пожалуйста, сюда! Господин ожидает вас с нетерпением.

В мастерской, несмотря на полдень, горел яркий свет. Стены увешаны странными картинами, многие толком и не разглядеть под блеском лака.

Хадзимэ сидел в кресле, укрыв ноги шерстяным пледом. Он сильно осунулся и встретил Асако слабой улыбкой.

– Вы страшный человек. Запугали меня.

– Если бы не запугал, вы бы не пришли.

– Я пришла не потому, что вы мне угрожали. Все равно собиралась как-нибудь вас навестить.

– Хм!

Хадзимэ был явно не из тех, кто умеет складно говорить. Старушка-служанка принесла фрукты и чай – похоже, приготовила заранее.

По сравнению с их первой встречей Хадзимэ вел себя спокойнее и значительно добрее. Нрав этого мужчины напоминал Асако калейдоскоп.

– В вашем приходе нет ничего особенного. Если бы не пришли, мне кажется, я бы умер, – равнодушно заговорил он. – Хочу написать ваш портрет. Не волнуйтесь, я не имею в виду всякую романтику – не дешевые картинки, как показывают в кино.

– Но мне не нужен портрет.

– Вам, наверное, надоело видеть себя в зеркале. Хотя, конечно, для женщины зеркало, в которое она смотрит на себя, – самый любимый портрет. Другого такого нет.

«Ну вот, началось», – подумала Асако. Тем не менее ей было интересно. Хадзимэ сегодня был чисто выбрит, но на щеках осталось несколько порезов от бритвы – кровь уже засохла, но их цвет резко контрастировал с бледной кожей лица.

– Сегодня я пригласил вас…

Он надолго замолчал, поэтому Асако была вынуждена спросить:

– Так в чем дело?

– Я хочу, чтобы вы не мешали мне работать.

– Что? Когда это я мешала?

– В ту субботу. Ужасно помешали.

– Тем, что не пришла на ваш праздник?

– Этим тоже, – кивнул Хадзимэ и недовольно добавил: – Более того, вы были в кино с красивым молодым человеком.

От такого посягательства на свою свободу Асако пришла в ярость, но при этом удивилась – как художник узнал? А он продолжал:

– Мой приятель был тогда в том же кинотеатре и видел вас. Сразу пришел мне рассказать, что встретил потрясающую красавицу. Описал ваши приметы – те, которые запомнил. По ним я и догадался, что это вы.

– Он обознался.

– Нет, никакой ошибки. Я по наитию понял. Тех, кто мне понравился, я не отпускаю.

Асако вздрогнула и тут же смело парировала:

– В вашей группе все… такие? Просто помешательство какое-то, это ненормально.

– Откуда вы знаете про мою группу?

– Пришло письмо от вашей преданной поклонницы.

Асако кратко изложила содержание письма. Художник слушал, глядя в сторону, и, как ребенок, толкал пальцами абажур лампы на приставном столике, чтобы заставить его качаться.

Дослушав, Хадзимэ повернулся к Асако, и на лице его появилась по-детски проказливая улыбка:

– А, письмо! Это я в сердцах написал. Хорошо передал отвращение, да? Разве могла женщина так написать?