Итак, визит в больницу к пострадавшему оказался неприятным. Икаруга Хадзимэ напоминал клочок ясного неба, которое временами проглядывает между плотными свинцовыми тучами. Асако пробыла в палате меньше получаса, но устала так, будто болела сама.

Однако ее поразила внезапная грусть на лице Хадзимэ, когда она сказала, что уже уходит.

«Этот человек похож на ребенка, который своими капризами донимал мать, но стоило ей отпустить его руку и уйти, как он, оставшись без внимания, ударился в слезы».

Для нее было загадкой, как может такой угрюмый, неприветливый молодой человек пробуждать почти материнские чувства у девушки, еще не достигшей возраста материнства.

В палате сделалось тягостно.

Дождь не прекращался, небо за окном было грязно-серым.

– Вам обязательно нужно идти?

– Да.

– Тогда уходите. – Хадзимэ бросил на Асако быстрый злой взгляд, раздраженно скривил губы и лицом с островками отросшей щетины повернулся к стене.

Асако ничем не была обязана этому мужчине, который при первой встрече обошелся с ней так грубо, и в душе, где все еще оставалось для него место, восприняла это с юмором.

– Я исчезну, как фея. Обернетесь, а в комнате уже никого нет. Вот так.

Она потихоньку, мелкими шажками, посмеиваясь и высунув язык между рядами безупречных зубов, отступала спиной к двери. Потом беззвучно повернула обтянутую марлей ручку и вышла из палаты.

Жизнь шла своим чередом, и на следующий день Асако встретилась уже с другим молодым человеком.

Говорят, в Европе на старомодные балы незамужнюю девушку обязательно сопровождает суровая мать, но Сюго, который нанимал для дочери лучших учителей современных танцев и сам выбирал, на какой бал ей идти, выкраивал время и, как бы ни был занят, отправлялся вместе с ней.

Живя за границей, Сюго сблизился с принцем Дайго, известным своей щедростью и открытым характером. Теперь его высочество был простым подданным[13], и принадлежавший ему прежде громадный дворец на высоком холме в районе Мита превратился в гостиницу «Корона». Однако раз в месяц в гостинице устраивали приемы в честь его высочества, которые так и назывались – приемы Дайго. Сюго входил в число постоянных гостей, но время от времени там появлялись и новые лица. У его высочества был широкий круг общения, так что новые знакомые обычно тоже получали приглашение на приемы Дайго.

Кроме ежемесячных балов, которые Сюго посещал с дочерью, были и другие светские рауты. Но лишь приемы Дайго неукоснительно проводились каждый месяц.

Такой прием как раз пришелся на следующий день после визита Асако в больницу. Вернувшись с занятий, она переоделась в коктейльное платье – сочла, что вечернее будет выглядеть слишком вычурно, – и ждала возвращения отца.

Мать с печальным видом вошла комнату Асако:

– Как же хорошо пойти на прием, правда?

Простая домашняя девочка ответила бы примерно так: «Хорошо было бы, если бы и ты пошла». Но Асако не была простой домашней девочкой. Скажешь так – сразу начнется нытье.

– Платье тебе очень идет. У твоей мамы тоже были такие времена.

– Да, я видела фотографии.

Со второго этажа Ёрико мрачно смотрела на мирный, залитый закатным солнцем сад, восхитительные вечерние облака. Под глазами у нее залегли морщины, лицо с каждым днем старилось все сильнее, и поэтому шрамы от ожогов на щеке выглядели не так безобразно.

– Я вспомнила то время… Бал в Шато-де-Монтифо…

– Наверняка ты была изумительна.

– Все смотрели только на твою маму.

Ёрико чем-то напоминала состарившуюся проститутку.

Мать, предававшаяся воспоминаниям о былой славе, обычно вызывала у Асако не столько сочувствие, сколько смятение. В звуках этой тысячи раз проигранной, заезженной пластинки вместо чудесной старинной музыки слышался шум нескончаемого унылого дождя.

«Мама стала такой из-за папы».

Асако давно усвоила, что, когда начинаются эти разговоры, лучше всего молча кивать и не возражать.

«Ожоги оставил пожар после воздушного налета. Но папа виноват, что жизнь мамы после этого стала пустой и бесцельной. А мне что, всю жизнь носить на лице следы папиного воспитания? И не подумаю. После смерти папы я проживу еще много лет и, возможно, сумею забыть его, избавиться от его вредного влияния, так что в этом я счастливее мамы. А она, пока жива, так или иначе отомстит папе. Я уверена. Мама ведь никогда не обманывает».

Ёрико оторвала лепесток от срезанной розы, стоявшей у изголовья кровати Асако.

Потом села на стул, зажгла сигарету и долго курила, не произнося ни слова.

Асако, чтобы чем-то себя занять, села за пианино, легко коснулась клавиш и заиграла.

– Этюд Шопена, да? Хорошая вещь. Сыграй дальше, – произнесла мать.

Доиграв, Асако поняла, что мать уже давно молчит, обернулась к ней и вздрогнула: Ёрико с застывшим, бессмысленным взглядом положила на синий поднос для ручек оторванный лепесток алой розы и медленно поднесла к нему зажженную спичку.

От ворот донесся сигнал автомобиля. Отец вернулся очень вовремя.

– Это папа!

Асако вскочила, выбежала из комнаты и торопливо спустилась по застеленной ковром лестнице.

Асако ехала с отцом на прием Дайго, но сегодня светское мероприятие не вызывало у нее особой радости. Сюго выглядел как денди девятнадцатого века: элегантный галстук, заколотый булавкой с камнем, подобранным по дате рождения, черный пиджак и брюки в тонкую полоску. Он предвкушал отличный вечер, на который придет с красивой элегантной спутницей, и не замечал настроения дочери.

Сюго, при всех его тонких чувствах во всем, что касалось воспитания и выбора нарядов Асако, не испытывал ни малейших угрызений совести, оставляя истеричную, страдающую депрессией жену дома. Конечно, это можно списать на привычку, но, скорее, дело было в целесообразности: к ненужным ему вещам он относился по-деловому и совершенно беспристрастно. Пожалуй, если польстить, его можно было назвать великим мудрецом.

Подавленность, оставшаяся после общения с матерью, немного отступила. «В отце есть и доброта, и жестокость, – размышляла Асако. – У него сильный характер; такой мужчина при всем желании не может подлаживаться к женщине. Мать несчастна, но я почему-то всем сердцем на стороне отца. Может, мне передалась его жестокость? Ох нет, нет. Лучше не думать об этом, а то настроение совсем испортится. Не исключено, что в будущем, когда я стану хозяйкой бала, однажды снова окажусь в таком же настроении. Пожалуй, сегодняшний вечер прекрасно подходит, чтобы потренироваться, как это скрыть».

Между этими размышлениями в памяти Асако промелькнуло лицо Хадзимэ, которого она вчера навещала в больнице. Странное, худое лицо – в нем словно проступала обнаженная душа. Лицо, которое не лжет.

Автомобиль поднялся на холм в Мита – квартале старых, уцелевших во время пожара усадеб, – миновал большие ворота, от которых тянулась вдаль извилистая подъездная дорога, и гравий громко захрустел под колесами. Справа и слева от дороги, будто стражи, выстроились уличные фонари.

– Прекрасная усадьба. Его высочество жаловался, что ни разу не прошел своими ногами от ворот до дома, а потом усадьба оказалась в чужих руках, – сказал Сюго.

Парадный вход в гостиницу был выполнен в старом европейском стиле эпохи Мэйдзи[14]; алый цвет устилавших вестибюль ковров издали бросался в глаза.

Из вестибюля с зеркальными стенами гости попадали в полутемный бальный зал, где громко играла музыка.

Сюго пропустил дочь вперед и прошел в зал следом за ней. Танцы еще не начались.

Вдалеке фонари изливали свой мягкий свет на темный газон в саду, на просторной террасе с мраморными колоннами толпились гости, и оттуда доносился гул голосов.

Его высочество, одетый в облегавший подтянутую фигуру смокинг, поднялся по мраморным ступеням.

– Добро пожаловать!– Он пожал гостям руки, после чего обратился к Асако: – Кун-тян[15], – (так называли молодого принца дома), – ждет не дождется, чтобы с вами потанцевать.

Двадцатилетний принц с бокалом виски в руке стоял позади отца, и его улыбка подчеркивала сохранившуюся до сих пор детскую округлость щек.

– Рад вас видеть! – произнес принц и тоже пожал гостям руки.

Ее высочество сегодня не смогла присутствовать на балу – она не отличалась крепким здоровьем и простудилась. Вместо нее прибыли две молодые близкие родственницы.

На приеме царила непринужденная атмосфера, но еще здесь витал дух аристократии былых времен, и такая обстановка вполне соответствовала характеру Сюго.

– Вот, твой любимый пунш. – Молодой принц принес Асако бокал с пуншем.

Цвет напитка не гармонировал с цветом ее коктейльного платья, однако Сюго не сказал ни слова.

Отец и дочь хорошо знали участников приема: члены прежней императорской семьи, старая аристократия, предприниматели, дипломаты, несколько американцев из высших чиновников и коммерсантов, величественные импозантные дамы. Молодежи было мало, так что Асако оставалось общаться с молодым принцем. Тот все еще не избавился от подростковых привычек, не хотел выглядеть слишком утонченным или наивным, поэтому наедине с Асако использовал в разговоре вульгарные фразы: «Во дает!», «Да ты чё!» – и все время хвастался успехами у девушек.

По ступеням террасы поднялся молодой человек в черном костюме. Остановился, поправил золотую запонку в манжете рубашки, огляделся по сторонам и, заметив молодого принца, подошел с почтительным приветствием:

– Ваше высочество!

– Господин Нагахаси, добро пожаловать! – Принц мгновенно преобразился, заговорил по-взрослому, пожал ему руку. – Разрешите представить. Госпожа Киномия Асако, господин Нагахаси Сюндзи, мой старший товарищ по университету Гакусюин. Вернулся после четырех лет учебы в американском университете. Господин Нагахаси, у вас есть партнерша по танцам на сегодняшний вечер?

– Этот прием как раз совпал с ужином в мою честь, а я улизнул, пришел вас поприветствовать.

Молодой человек, пробираясь между стульями, направился к отцу принца. Дамы не сводили с этого высокого, выделявшегося среди других юноши глаз: очень уж красив был его профиль.

Его высочество любезно взял молодого человека под руку и представил его Сюго, с которым все это время беседовал. Знакомя людей, его высочество говорил неспешно, с пространными объяснениями, и все это время те, кого он знакомил, невзирая на неловкость, были вынуждены послушно смотреть друг на друга.

– Господин Киномия, этот молодой человек – старший товарищ моего Куниаки по университету, очень помогал ему на занятиях в клубе верховой езды. Его отец – глава банка «Нагахаси», вы, верно, его знаете. Господин Нагахаси Кэйитиро. Это его сын Сюндзи. Он учился в Америке, в Гарвардском университете, неделю назад вернулся в Японию. Так вот, я позавчера был в ресторане, и там несколько мужчин затеяли ссору с молодыми людьми, сидевшими за столом напротив. Один юноша растерянно озирался, я увидел его лицо и понял, что мы давние друзья! Ну что, Сюндзи, помощь подоспела вовремя? Он подошел к моему столу, поздоровался, сообщил, что недавно вернулся на родину, потом рассказал, что ему назойливо докучают представители кинокомпании, и попросил как-то помочь. Я позвал тех людей за стол, – оказалось, это группа из компании «Нампо-эйга». Я спросил у них, в чем дело, они и говорят: «Мы только сегодня его увидели, человека с таким примечательным лицом редко встретишь, вот и пришли за ним сюда, чтобы предложить ему сниматься в кино». Я им отвечаю: «Я хорошо знаю отца этого юноши, он очень серьезный человек и намерен сделать сына банкиром. Отец оплатил ему четыре года учебы за границей и не допустит, чтобы по возвращении домой сына вдруг подбили сниматься в кино. И со стороны сына это будет выглядеть как непочтительность». Так я им все разъяснил и выпроводил. Ну и настоял, чтобы за это Сюндзи пришел на сегодняшний прием. Он же красавец-мужчина!

Это было даже не знакомство, а целый спектакль. Сюго редко признавал мужскую красоту, но привлекательное лицо и безупречное поведение юноши очень ему понравились. У него вдруг мелькнула мысль: «Асако подойдет именно такой молодой человек. Рядом они будут смотреться, как чудесные парные вазы».

Его высочество подозвал официанта и предложил Сюндзи заказать напиток. Тот выбрал мартини. Когда принесли бокал, Сюго произнес:

– Сейчас я познакомлю вас с дочерью, – и огляделся, но Асако рядом не оказалось.

В полосе света около выхода из бального зала на террасе появилась пара, и по блестящему коктейльному платью цвета слоновой кости Сюго узнал дочь – она была с молодым принцем. Тут же пара снова исчезла в тени зала.

Сюндзи тем временем окружили дамы, которые наперебой восклицали:

– Вижу, вы вполне здоровы!

– Поздравляем с благополучным возвращением!

– Как давно мы не виделись!

– Вы так повзрослели!

Над черной тенью сада и лужайкой раскинулось прекрасное майское звездное небо. Было темно и тихо, ничто не напоминало о близости города. В углу лужайки возвышался огромный незажженный каменный фонарь, и в свете с террасы его белая, с тонким зеленоватым узором, гладкая поверхность отливала холодным фарфоровым блеском.

Когда наконец-то представился случай, Сюго познакомил вернувшуюся дочь с Сюндзи. Оба, взглянув друг на друга, рассмеялись:

– Нас во второй раз знакомят, верно?

– Запомнили, да? Два глаза, один рот?

– Я такое очень хорошо запоминаю!

Сюго улыбнулся и, чтобы им не мешать, вернулся в круг джентльменов. Кто-то из американцев похвалил английский Сюндзи, сказал, что у того настоящее бостонское произношение. Затем все перешли к обсуждению гольфа. Сюго, которого гольф совсем не интересовал, слушал с кислой миной.

Оставшись с Асако наедине, Сюндзи и не подумал рассыпаться в вульгарных комплиментах ее внешности, но при этом оба прекрасно осознавали красоту друг друга.

Пока Асако и Сюндзи разговаривали, вокруг странным образом возникло свободное пространство, словно упал прозрачный занавес. Казалось, они стоят, как пара кукол в стеклянном футляре, а окружающие смотрят снаружи. Другие люди были лишними рядом с этой изумительной парой и могли только разрушить красоту момента.

«А он совсем не глуп», – решила Асако, немного побеседовав с Сюндзи. Выяснилось, что разностороннее образование Сюндзи оказалось полной противоположностью тому, которое получила она: чего не знала Асако, знал Сюндзи, и наоборот. Например, Сюндзи в Нью-Йорке часто ходил в Метрополитен-музей и Музей современного искусства, поэтому хорошо разбирался в европейском искусстве и рассказывал много интересного. Асако же из-за твердого убеждения Сюго, что женщине не дано оценить произведения искусства, знала лишь то, что было в школьной программе.

Они увлеченно обсуждали разные темы и не сразу заметили, что величественный пожилой метрдотель обходит гостей и с таинственным видом шепчет каждому на ухо: «Кушать подано».

Его высочество взмахнул рукой и тоном, которым когда-то отдавал приказы кавалерии, по-военному громко скомандовал:

– Господа, прошу к столу!

– Я должен вернуться на свой прием. – Сюндзи взглянул на круглые, массивные золотые часы. И тем же тоном спросил: – В эту субботу вы уходите с занятий днем?

– Да, а что?

– Вы возвращаетесь после занятий через задние ворота? Или через главные?

– Задние ворота в это время заперты, нам разрешено уходить только через главные. Хотя это далеко от станции и неудобно.

– Тогда я встречу вас у главных ворот. В субботу, в полдень. До встречи. До свидания, – попрощался Сюндзи и пожал ей руку.

– До свидания.

Изумленной Асако показалось, что мужская рука мягко обернулась вокруг ее ладони.

Сюндзи тем временем уже подошел к его высочеству – принести извинения за преждевременный уход и попрощаться.

До субботы оставалось еще три дня.

Следующим вечером Асако, проходя мимо комнаты с телефонным аппаратом, услышала звонок.

– Ура! Завтра выписывают. Устраиваю праздник.

– Простите, вы кто?

– Я? Икаруга. Икаруга! Понятно? Меня наконец-то выписывают из больницы.

– Поздравляю вас.

– Я устраиваю по этому поводу праздник.

– Вы так внезапно об этом сообщаете. Хорошо, что я подошла к телефону, – если бы кто-то из домашних, они бы удивились, повесили трубку. Как вы поняли, что это я?

– По голосу. Вы мне дали визитную карточку, и я решил, если позвоню вам, естественно, вы и подойдете.

– Вот как. Но я живу не одна.

– Не важно. Я жду вас в субботу с часа дня. Приходите, прошу вас. До свидания.

– Подождите. Куда приходить?

– Бар «Инферно» в Сибуе. Его специально для меня откроют днем. Это сразу за театром «Нампогэкидзё». Спросите, вам покажут.

– Но я не могу в такое место…

– Все нормально, не беспокойтесь. Все гости пристойные.

– Но в субботу в это время…

– Вот как? Вы заняты? Не можете? Тогда ладно.

Раздался резкий звук брошенной трубки, и разговор оборвался.

Асако направилась к двери, но телефон зазвонил опять, словно преследуя ее.

– В чем дело? Почему в субботу в час не можете? Вы с кем-то договорились? С кем это?

Голос Хадзимэ гремел в ушах, но был удивительно чистым и не раздражал.