После этого разговора отец и красавица-дочь вышли из ресторана.

Стоял свежий майский вечер, освещенные фонарями улицы овевал влажный южный ветер, все виделось прекрасным.

– Пройдемся немного, – предложил Сюго.

Он радовался, когда гулял с Асако по городу.

Сюго был одновременно мечтательным идеалистом и целеустремленным прагматиком, он получал удовольствие не от волнений, связанных с любовью к женщине, а от прогулок с дочерью, которая превосходит красотой всех женщин. В отцовской любви нет чувственных желаний, нет страсти, а красота и утонченность дочери неизменно дарили мир и покой его душе. Сюго был горд и доволен собой. Это единственная любовь, которой не пресыщаешься.

Винного цвета платье Асако в свете витрин вечернего города выглядело то черным, то алым. Взгляды, которые порой бросали на нее молодые мужчины, вызывали у отца прилив счастья.

«Асако покоряет мужские сердца».

Сюго переполняла гордость, от которой буквально распирало грудь, и это чувство было в тысячу раз сильнее тщеславного удовольствия отца, наблюдающего за талантливым сыном. Сюго совсем забыл о несчастьях мрачной, обезображенной, вечно ссутуленной жены, которая неотлучно ждала его дома.

На углу улицы, где отец и дочь собирались повернуть, явно подвыпивший мужчина переходил дорогу – они видели его со спины.

В черном пиджаке похожий на летучую мышь, он, пошатываясь, шел по проезжей части, как вдруг из-за угла выскочила машина. Сюго и Асако одновременно вскрикнули:

– Берегись!

– Боже мой!

Машина с неприятным скрежетом резко затормозила, и за этим механическим лязгом раздался звук упавшего тела.

Мужчина в черном пиджаке согнулся и упал на землю.

Сюго старался не показывать дочери трагических картин, – по его мнению, красивой девушке не пристало наблюдать слишком безобразные и ужасные зрелища. Отец, который считал здоровую дочь хрупким, впечатлительным предметом искусства, был сейчас потрясен.

Асако, обманув ожидания Сюго, повела себя совершенно невозмутимо. Раньше других пешеходов, вскоре столпившихся вокруг мужчины, словно людской забор, она шагнула на проезжую часть и коснулась сбитого человека рукой. Сюго в изумлении последовал за нею. Его охватило недовольство: такому поведению он дочь не учил.

Подбежал находившийся поблизости полицейский. Мигом собралась толпа зевак. Появилось еще несколько полицейских, – дуя в свистки, они принялись регулировать дорожное движение, которое застопорила толпа.

На Гиндзе в эти часы женщины выходили на работу в бары. Многие заведения уже открылись, но чем сильнее женщины опаздывали, тем с большим достоинством держались. Разряженные девицы, положив руки на плечи незнакомых мужчин, просовывали голову между стоявшими людьми и высматривали, что происходит в центре толпы.

– Смотри, какая красивая девочка. Неужели любовника сбили? Так жалко ее.

Асако, которая пришла на помощь сбитому машиной пешеходу, вызывала у людей больше сочувствия, чем пострадавший.

Она решительно сказала одному из полицейских:

– Его нужно скорее увезти. Если необходимо расследование, пусть кто-нибудь из полицейских поедет с нами. Мы его отвезем.

– Как вы связаны с пострадавшим?

– Никак. Мы просто прохожие. Папа, пожалуйста, одолжи машину.

Сюго растерялся. Привычный холодный эгоизм в подобной ситуации не помогал. Сюго больше всего не любил, когда его впутывали в сложности, и, если такое случалось, всеми правдами и неправдами старался увильнуть. Дочь же, словно специально, так и стремилась броситься в водоворот событий.

Под впечатлением красоты Асако и достоинства, с каким она держалась, молодой полицейский с помощью зевак из толпы помог подняться пришедшему в сознание мужчине. Бледное лицо пострадавшего впервые попало под яркий свет уличного фонаря.

Скорее всего, ему было лет двадцать пять или двадцать шесть – точнее определить возраст не получалось, поскольку на молодом лице лежала печать тайного страдания: ввалившиеся глаза, заострившийся нос, запавшие щеки; его словно коснулось дыхание смерти.

Стоило Сюго взглянуть на это лицо, как у него возникло необъяснимое дурное предчувствие. Однако дочь шагала вперед, неподалеку от перехода их ждала машина, и отцу оставалось только идти следом.

Толпа двинулась за ними. Верный шофер Сюго, решив, что случилась какая-то беда, испуганно звал:

– Господин! Барышня!

Пострадавшего вместе с полицейским усадили назад, Сюго и Асако устроились вместе на переднем пассажирском сиденье. Зеваки прижимались лицом к окнам, всем видом выражая сожаление, что не могут поехать с ними.

Машина тронулась.

– Куда нам ехать? – робко поинтересовался водитель.

– Что у меня спрашивать? Спроси полицейского, – буркнул Сюго.

Молодой полицейский, ошарашенный роскошной, лимонного цвета обивкой сидений, смущенно произнес:

– Пожалуйста, в больницу Кондо в Цукидзи.

Отец и дочь тихо переговаривались:

– Папа, ты сердишься?

– Что толку сердиться? Ты у меня прямо Флоренс Найтингейл[12].

В больнице сказали, что диагноз врач поставит только после тщательного осмотра. Асако заявила, что обязательно навестит пострадавшего, и они с отцом поехали домой.

Сюго все не мог придумать, как бы спросить, не попала ли кровь на лимонную обивку:

– Все нормально? Асако, ты не испачкалась?

– Все хорошо, папа, – резко ответила Асако, но, будучи добросердечной, сразу же устыдилась своих опрометчивых выводов: отец, несомненно, беспокоился не из любви к вещам и не из скупости – он просто не хотел сажать свою драгоценную дочь на грязное сиденье.

Стройные ряды одинаковых неоновых ламп над тянувшимися вдоль улиц магазинами обуви, часов, галантерейных товаров, сластей, фруктов озаряли майский ночной пейзаж за окном машины. В витрине фруктовой лавки под ярким светом красовались сезонные плоды.

– Послушай, Асако, я воспитывал тебя так, чтобы уберечь от страданий нашего мира, оградить не только от бедности, но и от всяких трагедий. Я уверен, что ты создана только для счастья. Но у меня плохое предчувствие. Ты сейчас неведомо почему желаешь разделить несчастье чужого человека.

– Да. Но ты, пожалуй, немного преувеличиваешь. Я ни о чем таком не думала. Ахнуть не успела, как тело уже отбросило на дорогу. Когда этого человека сбила машина, мне вдруг показалось, что это случилось со мной. Вот я и решила, что надо помочь. Мы ведь даже его имени не узнали.

– Какой-то нездоровый молодой человек. Интересно, он занимается торговлей? Или из мира искусства?

– Выглядит несчастным. Может быть, поэтому и попал под машину.

– Среди транспортных происшествий определенный процент занимают самоубийства.

– Если он собирался совершить самоубийство, то неудачно. Во всяком случае, доктор сказал, что его жизнь вне опасности.

– Послушай, девочка… – Так Сюго обращался к дочери, когда дело принимало серьезный оборот. – Ты хочешь навестить этого мужчину?

– Да, схожу, – коротко ответила Асако.

– Не надо.

– Почему же?

– Нельзя принимать переживания незнакомого человека так близко к сердцу. Вдобавок вмешиваться в чужую жизнь невежливо.

– При чем тут это? Я просто хочу его навестить.

Сюго промолчал. Автомобиль свернул на темную улицу жилого квартала в Дэнъэнтёфу, до дома было уже совсем недалеко. Большая белая собака, сидевшая около живой изгороди, проводила машину взглядом.

– Какая большая собака, – скороговоркой произнесла Асако.

На безлюдном железнодорожном переезде погас красный сигнал светофора, раздался звон.

– Маме об этом лучше не говорить.

– Да, лучше промолчим.

Сюго боялся, что Ёрико, узнав о случившемся, назло ему станет хвалить Асако и подбивать ее навестить пострадавшего.

На следующее утро за завтраком Сюго просмотрел газету, сложил ее и под столом, чтобы Ёрико не заметила, протянул Асако. Та украдкой заглянула в газету и была поражена, увидев крупный заголовок: «Несчастный случай с молодым талантливым художником. Икаруга Хадзимэ получил травмы в дорожно-транспортном происшествии». Ниже размещалась фотография пострадавшего.

Икаруга Хадзимэ. Асако знала имя этого молодого художника, но его произведений не видела – из-за отцовского предубеждения насчет любительниц искусства она не интересовалась живописью.

В заметке говорилось, что двадцатипятилетний художник несколько лет назад получил награду как восходящая звезда в области искусства и с тех пор каждый год брал престижные премии. Сейчас он уже прославился, ему пророчили блестящее будущее в художественном сообществе, однако, по слухам, характер у него был неуступчивый, он не подстраивался под моду и творил для избранных. В статье сообщалось, что из-за травмы он вполне мог потерять руки, но, к счастью, все обошлось, так что на его творчество несчастный случай вряд ли повлияет.

Внимание Асако привлек конец заметки: «Оказавшиеся рядом в момент происшествия джентльмен и его красивая дочь на своей машине отвезли господина Икаругу в больницу, но затем отбыли, не сообщив своих имен».

Асако зарделась от странного возбуждения и смущения, потом мельком взглянула на отца, на мать.

Ёрико, как всегда угрюмая, выглядела вялой и без аппетита ела яйцо всмятку. Человек даже в дурном настроении может сделать свое утро хорошим, но Ёрико с ожесточенным упрямством замкнулась в собственной трагедии, и каким бы ясным ни было небо, упорно видела его только серым. Однако сейчас ее тусклые глаза обратились на дочь.

– Асако, что там такого интересного в газете?

– Да ничего особенного.

– Женщине не подобает утыкаться в газету за едой. Так ведут себя грубые мужчины. Это все отцовское воспитание.

И она перевела привычно холодный, змеиный взгляд на мужа.

С этого дня Икаруга Хадзимэ буквально овладел душой Асако. Конечно, о любви или хотя бы дружбе речи не шло – странно было бы испытывать дружеские чувства к человеку, лежащему без сознания.

На дорогу Асако выбежала неосознанно, инстинктивно: броситься на помощь ее побудили доброта, а также уверенность в себе, приобретенная благодаря занятиям спортом. Это было очевидно, однако в памяти ярче всего отпечаталось мертвенно-бледное лицо Икаруги. Оно не отличалось красотой, такой мужчина вряд ли мог зажечь любовь в сердце женщины. Тем не менее это непривлекательное лицо произвело на Асако сильное и совсем не неприятное впечатление.

До сих пор она особо не интересовалась теми, кого называют гениями. Асако знала, что такие люди есть, но сама не имела к ним никакого отношения. Среди них были те, кто отрезал себе ухо, размахивал пистолетом и стрелял в других людей, писал стихи, сунув ноги в бочку со льдом, ради творческого вдохновения съедал целую коробку кускового сахара, спокойно соблазнял жен друзей, воровал в магазинах, – вот они считались гениями. Такое определение было точнее и рациональнее, нежели девичье романтичное и восторженное поклонение гению.

«А если я просто сочувствую этому человеку из-за его ранения, но меня не трогает странная, полная страданий судьба гения? – размышляла Асако. – Честно ли будет навестить его в больнице?»

Здоровье художника не волновало ее настолько, чтобы она не смыкала глаз ночами. Асако посещала занятия, играла в волейбол, была бодра. Ходила с подругой в кино и, пока та самозабвенно смотрела фильмы, подшучивала над ней – прикалывала сзади на воротник бумажную карточку с надписью: «На следующей неделе не пропустите показ „Киномана“». После случившегося Асако была оживленнее, чем обычно.

«Мне так радостно, – иногда думала она. – Это все потому, что я поступила хорошо».

В какой-то момент Асако заволновалась. Вдруг Хадзимэ уже выписался из больницы? Тогда удобного случая познакомиться с ним еще долго не представится.

Она, которая ни разу не пошла наперекор отцу, ни разу его не обманула, теперь не могла избавиться от странных мыслей: «У меня нет никаких причин навещать пострадавшего, но мне хочется сходить только из-за того, что папа говорит, что делать этого не надо».

В тот день шел дождь.

Возвращаясь с занятий, Асако в первом попавшемся цветочном магазине купила майские цветы. Гладиолусы, ирисы, розы, васильки.

Вощеная бумага, в которую завернули букет, намокла под дождем, и это придало налипшим на нее лепесткам изысканный вид.

Асако пересела с городской электрички на трамвай и отправилась в район Цукидзи. Из окна было видно, как волнуется вода в пруду перед кинотеатром «Тогэки».

Больница Кондо располагалась в старом четырехэтажном здании со следами пожара, и ее окружал грязный бетонный забор. Асако вошла в открытые ворота, проследовала в вестибюль, сложила зонтик и остановилась в замешательстве. «Наверное, я дурочка. Ни с того ни с сего явилась навестить пострадавшего, а господин Икаруга и лица моего не знает».

Но отцовское воспитание не прошло зря: она не растерялась, словно какая-нибудь деревенская девушка. Увидев, что в регистратуре дежурит та же хмурая женщина, которая была здесь, когда они с отцом привезли пострадавшего художника, Асако успокоилась и обратилась к ней с милой улыбкой:

– Мы на днях привезли господина Икаругу…

– А, это вы та барышня!

Женщина в регистратуре сразу узнала Асако, хотя сегодня на той был синий кардиган, который она обычно надевала на занятия, а не платье, придававшее ей взрослый вид.

– Я пришла его навестить.

– Господин Икаруга на втором этаже, палата двести пятнадцать.

– Прошу прощения, я хотела бы сначала встретиться с тем доктором…

– С которым? Операцию делал доктор Осаму, а принимал господина Икаругу доктор Сэгава.

– Можно повидаться с доктором Сэгавой?

– Попробую узнать, – сухо отозвалась женщина и сняла трубку с телефона.

Она выглядела недовольной, не улыбнулась, но вела себя вежливо.

Асако не пришлось долго ждать в приемной – молодой доктор в белоснежном операционном халате, распространяя вокруг запах антисептика, появился на удивление быстро.

– Добро пожаловать! – весело произнес он.

Асако молча улыбнулась и поклонилась. Только ее улыбка и украшала серую приемную. Доктор выглядел так, будто сейчас, в паузе посреди многих часов, занятых тяжелой операционной работой, спешил вдохнуть свежий воздух, витавший вокруг Асако.

– Вы пришли навестить пациента?

– Да, но как лучше поступить? Господин Икаруга не знает меня в лицо. Я пришла без предупреждения, вдруг он будет недоволен.

Молодой врач почему-то громко рассмеялся:

– Все хорошо! Я каждый раз при осмотре говорил ему: «Вас спасла прелестная девушка». Господин Икаруга был огорчен, думал, что не сможет с вами встретиться, – он ведь не знает вашего имени. Но я его ободрил: «Она обязательно как-нибудь придет вас навестить». Так что, думаю, он обрадуется. Я далек от мира искусства, но, говорят, он очень талантливый художник.

– Да, я тоже узнала из газет.

– Так вы тоже впервые узнали из газет? Здорово! – Доктор Сэгава снова не к месту рассмеялся. – Давайте я провожу вас до палаты. – Поднимаясь по лестнице впереди Асако, он продолжил: – Я его дразнил: «С такой профессией вас даже из-под машины красивые девушки спасают!» – а получается, вы о нем совсем ничего не знали. Помогли ему, значит, просто по доброте душевной.

Когда они подошли к палате 215, доктор тихо сказал:

– Подождите секунду.

Он сделал шаг вперед, но, вместо того чтобы пройти в палату, подтолкнул Асако к двери, произнес:

– Тут я с вами прощаюсь, – и поспешил прочь по коридору, а его халат развевался, словно белоснежный плащ, под которым скрывались доспехи.

Асако коснулась обмотанной марлей дверной ручки. Из-за дождя было сумрачно, и в палате уже горел свет. Она вошла, выставив перед собой большой букет, словно щит. Сердце непривычно быстро колотилось.

Хадзимэ в мешковатой пижаме полусидел на кровати, опираясь спиной на подушку. Щеки его покрывала щетина, но лицо не выглядело мертвенно-бледным, как после аварии, и даже немного посвежело. Тем не менее, если присмотреться, здоровым его было не назвать. Когда неприветливый взгляд его темных, блестящих, глубоко посаженных глаз остановился на Асако, она невольно вздрогнула.

– Прошу. – Хадзимэ указал ей на стул.

Асако смущенно огляделась, не зная, куда деть букет.

– Давайте сюда, – тихим, но звучным голосом произнес Хадзимэ, небрежно взял цветы и положил на прикроватную тумбочку поверх наваленных там книг.

Не поблагодарил.

Стоит упомянуть, что во время последующего разговора он ни разу не сказал «спасибо». Обычно люди при встрече сразу благодарят за помощь, и то, что Хадзимэ ни словом не обмолвился о недавнем участии Асако в его спасении, совершенно выбило у нее почву из-под ног.

За окном все было затянуто тучами. Шел дождь, неподалеку шумело море, изредка раздавались громкие корабельные гудки, и от них в голове тут же всплывал образ окутанной туманом пристани.

Повисло и затянулось молчание; Хадзимэ, будто небрежно набрасывая картину, внимательно разглядывал пальцы на руках. Ногти у него были довольно длинными, но гладкими, чистыми, без малейших следов грязи. Почему-то они напоминали ногти старика.

Неожиданно Хадзимэ произнес:

– Я не знаю вашего имени и адреса, не дадите ли визитную карточку?

Облегченно вздохнув, Асако машинально вытащила карточку из обложки лежавшего в кармане проездного билета. Мелькнула было досада, но остановиться Асако не успела.

Хадзимэ все так же небрежно принял визитку и засунул ее под ленту, обвивавшую букет.

Отец не рассказывал Асако о подобных мужчинах. Ее душу наполняли красота и утонченность, в ней не было места бестактным, не подобающим женщине высказываниям и наблюдениям, и первым впечатлением от этой неловкой встречи было: «Самодовольный, примитивный тип, корчащий из себя гения». Но Асако не спешила останавливаться на этой характеристике. То, что Хадзимэ не произнес слов благодарности, не было веским основанием непременно считать его дурным, испорченным человеком.

Она решила беседовать на общие темы:

– Когда вас выпишут из больницы?

– Потребуется еще две, может, три неприятных недели.

Заговорив о своем здоровье, Хадзимэ преобразился: взгляд оживился, в нем вспыхнул интерес.

«Этот человек в чем-то похож на отца», – подумала Асако, хотя молодой художник ничуть не напоминал ее отца внешне.

– Как ваши раны, болят?

– Сейчас не очень.

– Это хорошо. – Асако слегка улыбнулась. И, опасаясь, как бы Хадзимэ не счел эту улыбку кокетством, быстро продолжила: – Я недавно прочитала в газете и была потрясена. Не знала, что вы художник.

– Это не важно. Терпеть не могу беседовать с женщинами о живописи.

– Мой отец говорит то же самое. Женщины ничего не понимают в живописи.

– Забавно. И что это означает?

Тон Хадзимэ стал требовательным – он явно хотел услышать подробное пояснение.

– Отец говорит, что женщина – тоже произведение искусства, поэтому, когда она оценивает картину, это все равно что одно произведение искусства дает оценку другому, то есть оценки быть не может.

– Неужели? Я не согласен. Ваш отец утверждает, что женщина – красота сама по себе. Другими словами, он – великий ценитель женщин.

– Да, папа – он такой, – недовольно признала Асако.

– Это хорошо. Но я решил совсем не писать женщин. Мы считаем женщину красивой, потому что ее желаем. А когда желание проходит, остается ли эта женщина в наших глазах по-прежнему прекрасной? Для меня, во всяком случае, это большой вопрос. Красота природы или предметов на натюрморте понятна, это не подделка. А вот женщина…

– Вот как? И вы, глядя на женщину, никогда не думали, что она красива?

– Никогда, – твердо, без улыбки ответил Хадзимэ. – Когда я смотрел на так называемых красавиц, ни разу не задумался, красивы они или нет. Просто чувствовал влечение. Если исходить из понятия красоты, пожалуй, по-настоящему красивой может быть некрасивая женщина. На уродливую женщину можно смотреть без страсти и желания.