Дождь пришел с юга. К середине утра белые, серые и желтоватые клубящиеся облака заполонили все небо над долиной. И когда солнце, которое еще изредка можно было увидеть в просветах между облаками, достигло зенита, на город как из опрокинутого ведра хлынул дождь. Мощенные черной плиткой улицы превратились в бурлящие ручьи, а покатые крыши – в уступы водопадов.

Маати сидел в боковой комнате чайной и наблюдал за происходящим на улице. Вода казалась легче неба или камня, она была живой и дарила надежду. Она освежала воздух и делала ощутимее тепло пиалы, которую он держал в руках.

Напротив него за деревянным столом сидел главный стражник Оты-кво и зло расчесывал волдыри на запястьях.

– Будешь расчесывать – никогда не заживут, – предупредил Маати.

– Спасибо, бабуля, – буркнул Синдзя. – Мне однажды стрела в руку угодила, насквозь прошла, и то не было так больно.

– Половина людей в зале собраний пострадала не меньше твоего, – заметил Маати.

– Мои укусы в тысячу раз хуже, чем их. Потому что те – их, а эти – мои. Я думаю, разница очевидна.

Маати улыбнулся.

Ос выгоняли из большого зала собраний три дня, и все это время не прекращались споры, что лучше: выбрать новое место для Совета или дождаться, когда последний перепуганный раб найдет и раздавит последнюю умирающую осу. Выигранное время было бесценным.

Синдзя снова почесал запястье, поморщился и с силой прижал ладони к столу, словно так мог перебороть искушение.

– Слышал, ты опять получил письмо от дая-кво, – сказал он.

Маати поджал губы. Письмо лежало у него в рукаве. Его доставил особый гонец – он ждал ответа в покоях, которые раньше занимали слуги хая.

В письме дай-кво требовал ответить без промедлений, с этим же гонцом. Но Маати еще не брался за перо, просто не был уверен, что захочет написать.

– Зовет обратно? – спросил Синдзя.

– И это тоже, – подтвердил Маати. – Судя по всему, о ситуации в городе ему докладываю не только я.

– Тот мальчишка?

– Ты про Семая? Нет. Думаю, кто-то из подкупленных гальтами Домов. Только не знаю точно из какого. Но это не имеет значения. Дай-кво в любом случае скоро узнает всю правду.

– Как скажешь.

Сверкнула молния, и через полвздоха по небу раскатился гром. Маати поднес пиалу ко рту. Чай с привкусом дыма был сладок, но не помогал справиться с напряжением.

Синдзя придвинулся к окну, и глаза у него заблестели. Маати проследил за его взглядом.

Под косыми струями дождя к чайной приближались трое: над слегка прихрамывающим полным мужчиной слуги удерживали полог в тщетной попытке не дать господину насквозь промокнуть. Все трое – в плащах с глубоким капюшоном.

– Это он? – спросил Синдзя.

– Думаю, да, – ответил Маати. – Иди приготовься.

Синдзя исчез из комнаты, а Маати подлил себе чая. Еще через несколько мгновений дверь отворилась, и в комнату для приватных встреч вошел Порат Радаани. Мокрые волосы прилипли к голове, богато расшитые одежды потемнели и отяжелели от влаги.

Маати встал в позу приветствия.

Радаани не ответил, отодвинул от стола стул, на котором только что сидел Синдзя, и с кряхтением опустился.

– Сожалею, что погода такая выдалась, – сказал Маати. – Думал, вы воспользуетесь тоннелями.

Радаани фыркнул:

– Они наполовину затоплены. Этот город строили с учетом снега, а не воды. Весной в первую оттепель тут ад кромешный. Но вы же пригласили меня сюда не для беседы о погоде, Маати-тя. Я человек занятой. Совет вот-вот соберется снова, и я жду не дождусь, когда все это закончится.

– Об этом я и хочу с вами поговорить, Порат-тя. О том, чтобы вы выступили с предложением распустить Совет. Вы пользуетесь большим уважением. Если выскажете свою позицию, низшие Дома прислушаются. А Ваунани и Камау смогут взаимодействовать с вами, не объединяясь друг с другом.

– Верно, моего авторитета для такого хватит, – согласился Радаани деловитым тоном. – Только я не вижу причин, зачем мне это надо.

– Нет повода для собрания Совета.

– Как это нет? Мы лишились хая, Маати-тя.

– Последний хай оставил сына, то есть наследника, – произнес Маати. – Никто в зале собраний не вправе претендовать на титул хая Мати.

Радаани сцепил на животе толстые пальцы и прищурился. На губах заиграла улыбочка, которая могла означать все, что угодно.

– Похоже, вам есть о чем мне рассказать, – сказал он.

И Маати начал рассказ, но не с собственного расследования, а с самого начала истории.

Идаан Мати и Адра Ваунеги. Поддержка Гальта. Убийство Биитры Мати.

Поэт излагал это как некую легенду или предание, и получалось легче, чем он ожидал.

Когда он дошел до побега Оты, Радаани с довольным видом ухмыльнулся, но стал серьезным, услышав о связи между гибелью Даната и организованной за Отой охотой.

Маати выложил правду, но не всю. Когда Баараф доставил письмо от Семая, Ота, Маати, Киян и Амиит посовещались и решили, что об интересе гальтов к хайской библиотеке Радаани можно не рассказывать. К их истории этот эпизод ничего не прибавит, но в будущем может очень пригодиться. Наблюдая за реакцией Радаани, Маати понял, что они поступили правильно.

Далее он вкратце объяснил, чего ждет от Радаани: в какой именно момент следует выступить с предложением распустить Совет, какой будет наилучшая подача этого предложения и какая им потребуется поддержка.

Радаани слушал, точно кот, наблюдающий за расхаживающим перед ним голубем, а когда Маати закончил, ослабил на животе пояс и сказал:

– Красивая история, публика такие любит. Однако, чтобы убедить утхайем в том, что подол халата вашего приятеля не перепачкан в крови, нужно нечто большее. Мы без колебаний возведем на престол хая человека, переступившего через труп своего брата. Но отцеубийца – это другое дело.

– Это не просто красивая история, – сказал Маати. – У меня есть человек, который участвовал в той охоте и видел, как погиб Данат; он готов поклясться, что никакой засады не было. У меня есть командир наемников, освободивших Оту из башни, и он готов сказать, кто его нанял и для чего. И еще у меня есть Семай Тян и Размягченный Камень. Если желаете с ними поговорить, они в соседней комнате.

– Неужели?

Радаани подался вперед, и стул затрещал под его тяжестью.

– И коли уж на то пошло, я готов предоставить список Домов и семейств, которые поддерживали Ваунеги. А возникнут вопросы насчет их связи с гальтами – достаточно поднять договоры и посмотреть, на каких условиях они заключены. Впрочем, полагаю, многие предпочтут обойтись без этого.

Радаани снова засмеялся, а потом с многозначительным видом потер указательные пальцы о большие.

– Вижу, с нашей последней встречи вы времени даром не теряли.

– Когда знаешь правду, подтверждения найти нетрудно. Желаете поговорить со свидетелями? Можете задать им любые вопросы. Они подтвердят все мои слова.

– Он тоже здесь?

– Ота решил воздержаться от встреч с вами, пока не поймет, как вы намерены поступить: поможете ему или поспособствуете его гибели.

– Очень мудро с его стороны, – сказал Радаани. – Тогда потолкую с поэтом – остальные меня не интересуют.

Маати кивнул и вышел из комнаты. Общий зал представлял собой просторное квадратное помещение с низким потолком и двумя очагами в углах. Слуги Радаани что-то пили – вряд ли чай – и беседовали с посыльным из Дома Сиянти. Поэт не сомневался, что тот вытянет из них больше полезных сведений, чем можно получить при формальной беседе. У двери в боковую комнату со скучающим видом сидел, развалившись на стуле, Синдзя, но позицию он занял с тем расчетом, чтобы видеть все происходящее в зале.

– Ну? – спросил он.

– Хочет поговорить с Семаем-тя.

– А с другими?

– Не горит желанием.

– Значит, ему все равно, правда это или нет. Желает знать, поддерживают ли поэты нашего человека. – Синдзя встал и потянулся. – Интересные формы принимает борьба за власть. Начинаю припоминать, почему решил стать наемником.

Маати открыл дверь.

В боковой комнате было тише, чем в зале, хотя шум дождя слышался в любом уголке чайной. Семай с андатом сидели возле очага. Охотник, которого сумел разыскать Синдзя-тя, полупьяный сидел за столом. Глядя на него, Маати подумал: хорошо, что Радаани не счел нужным его расспрашивать. Тут же сидели три стражника в одеждах Дома Сиянти.

Семай поднял голову и встретился с Маати взглядом. Старший поэт кивнул.

Когда Семай с андатом вошли в комнату для частных встреч, на лице Радаани отразилось полное удовлетворение, как будто одно только присутствие юного поэта отвечало на все важные для него вопросы.

Маати наблюдал.

Семай принял позу приветствия, Радаани ответил.

– Вы хотите со мной поговорить, – тихим, усталым голосом произнес Семай, и Маати видел, чего ему это стоило.

– Ваш старший товарищ поведал мне очень интересную историю, – сказал Радаани. – Он утверждает, что Ота Мати жив и это Идаан Мати организовала убийство своей семьи.

– Да, все так, – подтвердил Семай.

– Понятно. А вы – тот, кто ее разоблачил?

– Да, это я.

Радаани насупился и крепче сцепил пальцы на животе.

– Значит, дай-кво поддерживает Выскочку?

– Нет, – сказал Маати, прежде чем Семай успел ответить. – Мы не занимаем ничью сторону. Мы поддерживаем решение Совета, но это не значит, что мы будем скрывать правду от утхайема.

– Как говорит Маати-кво, – согласился Семай, – мы здесь слуги.

– Слуги, которые весь мир держат за яйца, – хмыкнул Радаани. – Легко высказывать свою позицию в боковой комнате, где никто вас не услышит, Семай-тя. Куда сложнее повторить те же слова перед богами, двором Мати и всем миром. Если я выступлю с этим на Совете, а вы решите, что я не совсем верно передал ваши слова, это может очень плохо отразиться на мне.

– Я расскажу все, что знаю, – сказал Семай. – Кто бы ни спросил.

– Так-так… – протянул Радаани и несколько раз добавил под нос: – Так-так-так…

В повисшей тишине очередной раскат грома сотряс оконные ставни. Улыбка слетела с лица Радаани, но не из-за грома, а из-за чего-то более для него важного.

«Он наш», – подумал Маати.

Радаани хлопнул себя по ляжкам и встал.

– Маати-тя, мне нужно кое с кем посоветоваться, – сказал он. – Вы ведь понимаете, что, соглашаясь, я принимаю на себя значительные риски? И не только я, но и вся моя семья.

– Уверен, Ота-кво оценит вашу смелость, – сказал Маати. – Как показывает мой опыт, он всегда очень добр к своим друзьям.

– Вот и славно, – кивнул Радаани. – После Совета я рассчитываю, что у него их будет как минимум двое. Главное, чтобы он не забыл, что он мой должник.

– Он не забудет. Как не забудет Камау и Ваунани. Сдается мне, значительное число ваших соперников впредь будут заключать сделки с Гальтом на менее выгодных условиях.

– Да, я тоже об этом подумал.

Радаани широко улыбнулся и принял формальную позу прощания, которая относилась ко всем троим – к двум поэтам и андату.

После его ухода Маати снова подошел к окну.

Радаани быстро шагал по улице, слуги с пологом от дождя едва за ним поспевали. Причем утхайемец почти не хромал.

Маати закрыл ставни.

– Он согласился? – спросил Семай.

– Ровно настолько, насколько можно было ожидать. Почуял выгоду для себя и шанс нанести урон соперникам. Это лучшее, что мы можем ему предложить. Но думаю, он с удовольствием возьмется за дело.

– Это хорошо.

Маати опустился на стул, на котором только что сидел Радаани, и вздохнул. Семай положил локти на стол, его губы были плотно сжаты, глаза потемнели. Вид у него был нездоровый. Андат придвинул для себя стул и сел; он был спокоен и, судя по виду, настроен вполне дружелюбно.

– А что дай-кво? – спросил Семай. – Что пишет?

– Пишет, что я ни при каких обстоятельствах не должен принимать чью-либо сторону в процессе преемственности. Снова требует как можно скорее вернуться в селение. Похоже, боится, что, если я приму хоть малейшее участие в придворных интригах, это здорово рассердит утхайем. Ну и под конец долго и нудно расписывает, как привлечение андата к политической борьбе привело к тому, что Империя сожрала сама себя.

– Тут он прав, – заметил Семай.

– Прав или не прав, теперь уже поздно что-то менять.

– Если хотите, можете меня во всем обвинить.

– Нет, я сделал свой выбор, и, думаю, он верный. Если дай-кво считает иначе, мы с ним потом это обсудим.

– Он вас прогонит.

Маати вспомнил свою клетушку, вспомнил, как из года в год выполнял малозначительные поручения дая-кво и старших поэтов. Лиат сотню раз просила его бросить все и уехать из селения, а он отказывался. Теперь, когда его ожидали падение и опала, он слышал ее слова, видел перед собой ее лицо и удивлялся, как мог не понимать тогда того, что так ясно понимает сейчас. Наверное, дело в возрасте. В опыте. Какой-то проблеск мудрости подсказал ему, что любой выбор между миром и женщиной может оказаться правильным.

– Мне жаль, что так получилось, Семай. С Идаан. Догадываюсь, чего тебе это стоило.

– Это ее выбор. Никто не заставлял ее плести заговор против собственной семьи.

– Но ты любишь ее.

Юный поэт нахмурился, а потом пожал плечами:

– Сейчас меньше, чем два дня назад. Спросите через месяц. В конце концов, я поэт. Моя жизнь не принадлежит мне одному. Да, я любил Идаан. И полюблю еще кого-нибудь, придет время. Но вряд ли ту, которая решила перебить своих родных.

– Вот всегда так, – сказал Размягченный Камень. – С каждым из них. Первая любовь самая сильная. На этого у меня были надежды, правду говорю.

– Переживешь как-нибудь, – сказал Семай.

– Да, – дружелюбно согласился андат. – Будет и другая первая любовь.

Маати коротко рассмеялся, хотя все это было невыносимо грустно. Андат пошевелился и не без недоумения посмотрел на него. Семай изобразил жест вопроса.

Старший поэт, пока подыскивал слова, удивлялся умиротворению, какое ему даровала перспектива собственного поражения.

– Ты тот, кем должен был стать я, Семай-кво, и ты гораздо лучше меня справляешься. Мне такое было не под силу.

Идаан крепко взялась за перила и подалась вперед. Все места на галерее у нее за спиной были заняты, в воздухе густо пахло человеческими телами и духами. Люди не сидели спокойно, они ерзали и тихо переговаривались, очевидно морально готовились к какой-нибудь новой атаке на собрание. Идаан обратила внимание, что в моду как у женщин, так и у мужчин вошла вуаль, которая прикрывала голову и шею и заталкивалась под одежды на манер кроватного полога.

Да, осы потрудились на славу, и, хотя в зале собраний не осталось ни одной, страх перед ними никуда не делся.

Идаан глубоко вздохнула и постаралась войти в роль. Она последняя из детей убитого хая. Она жена Адры Ваунеги. Стоя на галерее Идаан должна служить напоминанием всему Совету о том, что Адра теперь кровно связан с древним родом Хайема.

И если такова ее роль, то сегодня она чувствует себя певицей, вышедшей на сцену не в голосе.

Совсем недавно она стояла на этой галерее как хозяйка, ей принадлежал весь зал и даже воздух, которым дышали собравшиеся. Сегодня внешне все так же: семьи утхайемцев за столами в зале, тихое, как шелест листьев на ветру, перешептывание на галереях и постоянное ощущение чужих взглядов. Но воздействовало это не так, как прежде. Словно воздух в зале стал другим. Она не могла понять, в чем причина тревоги.

– Нападение на Совет не должно нас ослабить! – чуть ли не кричал охрипшим голосом Даая, ее новый отец. – Мы не позволим на нас давить! И не свернем с выбранного пути! В тот день, когда вандалы решили надругаться над властью утхайема, мы собирались выдвинуть моего сына, уважаемого Адру Ваунеги, в качестве достойного кандидата на место хая, о котором мы все скорбим. К этому обсуждению мы и должны вернуться.

Собрание зарукоплескало. Идаан мило улыбалась, а сама спрашивала себя: кто из присутствующих в зале слышал, как она в панике выкрикивала имя Семая? Наверняка многие. А тем, кто не слышал, наверняка об этом рассказали. С того дня она обходила стороной дом поэта, но не переставала думать о Семае и тянулась к нему всей душой. Он простит ее, когда это закончится. И все будет хорошо.

Адра посмотрел наверх, и их взгляды встретились, и она увидела незнакомца. Он красив: волосы недавно пострижены, шелковые одежды вышиты драгоценными камнями. Он ее муж, но он стал ей чужим.

Даая спустился в зал. Адаут Камау встал со своего места. Если верен слух, будто ос использовали, чтобы заткнуть ему рот, то ему теперь придется говорить не так, как он собирался говорить в тот день.

Камау встал за кафедру, и на галереях воцарилась тишина. Даже с такого расстояния Идаан видела красный волдырь на лице старика.

– Когда Гхия Ваунани призывал нас воздержаться от поспешных решений, – начал он, – я намеревался выступить в его поддержку. Однако с того дня моя позиция изменилась. Я хочу предложить моему доброму другу Порату Радаани обратиться к уважаемому собранию.

Не сказав больше ни слова, Камау сошел в зал.

Идаан чуть подалась вперед, высматривая зелено-серые цвета семейства Радаани.

Вот он, Порат, уверенно идет между столами к кафедре.

Адра с отцом склонили головы друг к другу и зашептались. Идаан напрягала слух, пытаясь разобрать хоть слово, и даже не замечала, с какой силой вцепилась в перила, пока не заболели пальцы.

Радаани встал за кафедру и долго, с полдюжины вздохов, обводил зал и галереи пристальным взглядом – так покупатель оценивает на рыбном рынке свежий улов.

У Идаан засосало под ложечкой.

Наконец Радаани поднял открытые ладони, обратив их к публике.

– Братья, мы собрались здесь в эти мрачные времена, чтобы взять судьбу нашего города в свои руки, – пафосно заговорил он густым, как сливки, голосом. – Нас постигла трагедия, но мы поступим, как завещали нам предки, – выстоим и продолжим жить дальше. Никто не смеет усомниться в благородстве наших намерений. Братья, пришло время распустить Совет. Нет нужды выбирать нового хая Мати, когда жив законный обладатель права на трон.

Тут поднялась настоящая буря. Люди кричали, топали ногами. В зале половина членов Совета выскочила из-за столов, другие остались сидеть как оглушенные.

И все это происходило словно в каком-то другом месте. Идаан казалось, что она спит и видит кошмарный сон.

– Я еще не сошел с кафедры! – кричал Радаани. – Я еще не закончил! Да, наследник жив! И его поддерживает мое семейство, мой Дом! Кто из вас откажет сыну хая в его законном праве на трон? Кто встанет на сторону изменников и убийц его отца?

– Порат-тя! – возвысил голос один из членов Совета, умудрившись перекричать всех остальных. – Объяснитесь или покиньте кафедру! Вы обезумели!

– Я в здравом уме! И я уступаю это место сыну и единственному оставшемуся в живых наследнику хая Мати!

Вот теперь у Идаан от шума заложило уши. Люди на галерее взвились на ноги и ринулись к перилам. Они пытались оттеснить Идаан; они вытягивали шею, чтобы увидеть того, кто входил в зал собраний.

Рослый, с прямой спиной, в черном, с высоким воротником облачении, похожем на мантию жреца, Выскочка шествовал по залу грациозно и спокойно, с видом человека, который владеет как этим зданием, так и всеми, кого вмещают его стены.

«Он сошел с ума, раз осмелился прийти сюда, – подумала Идаан. – Его растерзают голыми руками».

А потом она увидела за спиной Оты коричневые мантии поэтов. Посланник дая-кво, Маати Ваупатай… И рядом с ним…

У нее пересохло во рту, дрожь пробежала по всему телу.

Идаан завизжала. Но за криками толпы ее никто не смог бы услышать. Она сама себя не слышала.

И все же шедший рядом с Маати Семай поднял голову и посмотрел наверх. Выражение его лица было суровым и отстраненным. Поэты плечом к плечу шли следом за Выскочкой. А за ними – стражники Домов Радаани, Ваунани, Камау, Дайкани, Сая…

С десяток семейств утхайема, не больше, но все равно это была демонстрация силы. Хотя и одних поэтов было бы достаточно.

Идаан не понимала, что и зачем делает, когда расталкивала людей возле себя. Поняла, только когда смогла взобраться на перила и спрыгнуть. Высота была небольшая – два человеческих роста, – но в царящем хаосе падение как будто длилось целую вечность. Наконец ноги коснулись пола, щиколотку пронзила боль, но Идаан все равно помчалась сквозь ряды ошеломленных утхайемцев. Мужчины вокруг нее не могли ничего сделать, они словно окаменели.

Идаан сознавала, что кричит, чувствовала крик в своем горле, в ушах. Она вопила как безумная, но это было не важно. Она видела перед собой цель. Охвативший ее гнев не давал сбиться с пути и прибавлял сил.

Ее целью был Выскочка, Ота Мати, который забрал у нее любимого.

Адру с Дааей уже сбили с ног. Стражники прижимали их коленями к полу. Адра еще не выпустил из руки меча.

И вдруг перед ней, как рыба, всплывшая к поверхности пруда, появился Ота Мати, ее брат. Идаан кинулась к нему, вытянув руки со скрюченными, точно когти, пальцами, и не заметила, как между ней и Отой оказался андат. Возможно, ждал ее нападения. Идаан врезалась в его холодное, широкое тело. Огромные руки обхватили ее, лицо, не принадлежавшее человеку, наклонилось к ее лицу.

– Остановись, – сказал Размягченный Камень. – Это не поможет.

– Это нечестно! – кричала Идаан. Она сознавала, что шум в зале уже стихает и ее могут услышать, но не могла остановиться, как не могла на крыльях улететь из этого зала. – Он поклялся меня защищать! Он поклялся! Это несправедливо!

– Забудь о справедливости, ее не существует, – проговорил андат и, подхватив ее, как маленькую девочку, прислонил спиной к стене.

Идаан почувствовала, что погружается в камень, как в густую грязь. Она попыталась сопротивляться, но широкие руки не отпускали. Тогда она завизжала и стала пинаться; она была уверена, что сейчас утонет в камне, как в воде. И вдруг затихла.

Пусть он ее утопит. Пусть она умрет. Пусть все это закончится.

Андат убрал руки. Камень затвердел, и Идаан оказалась в нем как в ловушке. Она могла дышать; она все видела и слышала. Тогда она открыла рот, чтобы закричать, позвать Семая. Чтобы взмолиться к нему.

Но Размягченный Камень приложил палец к ее губам и повторил:

– Это не поможет.

А потом, тяжело ступая, направился к кафедре, рядом с которой его ждал Семай.

Идаан не смотрела на брата, поднимавшегося к кафедре. Она смотрела только на Семая. Но он не взглянул в ее сторону.

Ота заговорил. Его слова разносились по воздуху, чистые и крепкие, как вино.

– Я Ота Мати, шестой сын хая Мати. Я никогда не отказывался от своего права на престол. Я не участвовал в заговоре и не убивал ни братьев, ни отца. Но я знаю, кто это сделал, и я пришел сюда, чтобы рассказать Совету, как были совершены преступления, и взять то, что принадлежит мне по праву.

Идаан закрыла глаза и заплакала, дивясь тому, что вслед за крахом приходит облегчение.

– Я заметил, что ты ни словом не упомянул о Гальте, – сказал Амиит.

Слуга, следивший за протоколом, сопроводил их на террасу для ожидания, откуда открывался вид на сад с цветущими лианами. На низком столике стояла широкая серебряная чаша с водой, в ней охлаждались персики.

Амиит облокотился о перила. С виду он был спокоен, но Ота заметил, как побелели уголки рта и как подергиваются пальцы. Распорядитель волновался не меньше самого Оты.

– В этом не было бы смысла, – сказал Ота. – Вовлеченные семейства знают, что их использовали, а если они только подозревают, что мне все известно, это ничуть не хуже, чем если бы они были уверены. Сколько нам еще ждать?

– Пока не решат, что делать с тобой: казнить как убийцу, или возвысить как хая Мати, – ответил Амиит. – Это не займет много времени. Ты отлично выступил.

– Могли бы сказать менее расплывчато.

– Все будет хорошо. У нас поддержка семей. И поэты.

– И все-таки?

Амиит заставил себя усмехнуться:

– Вот почему я не играю в камни. Как только берусь за последнюю фишку, начинаю сам себя убеждать, что просмотрел выигрышный ход.

– Надеюсь, в этот раз не просмотрели.

– А если и просмотрел, можно не волноваться насчет будущего. Меня казнят вместе с тобой.

Ота взял из чаши персик. От ворсистой кожицы зачесались губы, но вкус был сладким и насыщенным. Он вздохнул и посмотрел в сторону сада. За стенами поднимались башни, а над ними синело чистое небо.

– Если выиграем, тебе придется казнить их всех, ты же это понимаешь, – сказал Амиит. – Адру, его отца. И твою сестру Идаан.

– Ее – нет.

– Ота-тя, легко тебе и без этого не будет. Утхайем примет тебя, потому что ему некуда деваться. Но как спасителя приветствовать не станут. А Киян-тя – простая женщина из самой обычной семьи, в прошлом хозяйка постоялого двора. Если пощадишь девку, убившую твоего отца, сторонников точно не прибавится.

– Я хай Мати, – сказал Ота. – Я поступаю так, как считаю нужным.

– Ты просто не понимаешь, насколько все будет сложно.

Ота пожал плечами:

– Я прислушиваюсь к вашим советам, а вы доверяйте моим решениям.

Распорядитель на мгновение погрустнел, а потом рассмеялся. Оба замолчали.

Все так. Не стоит в самом начале пути проявлять слабость. Ваунеги убили братьев и отца Оты, пытались убить Маати. А за ними стоят гальты. И еще есть библиотека. Там какая-то книга или свиток – нечто, стоившее всех этих жизней, денег и риска.

К тому времени, когда солнце зайдет за горы, Ота будет знать, есть ли у него сила, чтобы уничтожить народ гальтов, превратить их тела в пепел, а города в руины. Одного слова Семая будет достаточно. А Оте достаточно будет забыть о том, что у гальтов тоже есть дети и возлюбленные, что жители их городов так же, как и жители городов Хайема, верят и предают, лгут и мечтают.

Нет, совесть не позволит Оте казнить убийцу родного отца.

Он снова впился зубами в персик.

– Что-то ты притих, – заметил через некоторое время Амиит.

– Думаю, до чего же сложно все, – сказал Ота.

Он доел персик и, зашвырнув косточку в сад, ополоснул руки в миске с прохладной водой.

В дверях появились три стражника в соответствующих церемонии кольчугах и хмурый слуга в простых черных одеждах.

– Требуется ваше присутствие в зале Совета, – сказал слуга.

– Увидимся, когда все закончится, – сказал Амиит.

Ота поправил складки на одежде, глубоко вздохнул и принял позу благодарности.

Слуга молча повернулся к дверям, и Ота в сопровождении стражников – двое по бокам, один сзади – последовал за ним.

Шли медленно и даже торжественно. В коридорах с высокими сводчатыми потолками и стенами с посеребренным стеклом и инкрустацией из золота, серебра и железа было безлюдно, тишину нарушали только шаги и позвякивание кольчуг.

Вскоре стали слышны приглушенные голоса, запахло потом и ламповым маслом.

Слуга повернул за угол, и перед маленькой процессией распахнулись двустворчатые двери в зал собраний.

За кафедрой стоял Господин вестей. А на помосте успели установить черный лакированный трон хая.

Ота держался прямо и шел спокойно, как будто все для себя решил и душа его не разрывается от противоречий.

Он остановился возле кафедры. Господин вестей оказался ниже ростом, чем выглядел издали, но голос у него был достаточно зычным.

– Ота Мати! Признавая вашу кровь и ваше право, мы, высшие семейства Мати, приняли решение распустить Совет и доверить вам престол вашего отца.

Ота принял позу благодарности и только в последний момент, уже поднимаясь на помост, сообразил, что сделал это слишком небрежно для такого торжественного момента. На второй галерее захлопали, а в следующее мгновение рукоплескал уже весь зал.

Ота сел на неудобный трон и обвел взглядом зал собраний.

На него были обращены тысячи лиц. Старики, молодые, дети. Представители благородных семейств и слуги. Кто-то ликовал, кто-то был потрясен. Некоторые, он был в этом уверен, скрежетали зубами от злобы. Он отыскал глазами Маати и Семая. Даже андат присоединился к ним. Вокруг столов семейств Камау, Ваунани, Радаани, Сая и Дайкани толпились обрадованные, возбужденные люди. За столом Ваунеги не было никого.

Эта семья никогда не признает его невиновность, не будет ему верна.

Ота смотрел на все эти лица и видел предстоявшую ему жизнь, с ее неизбежными ограничениями и мелкими целесообразностями. И еще долго – пока он не войдет до конца в свою роль – за спиной над ним будут посмеиваться.

Он попытался принять милостивый и одновременно суровый вид и сразу понял, что не преуспел ни в том, ни в другом.

«И на это я променял весь мир», – подумал он.

А потом в самом конце зала увидел Киян. Похоже, она единственная ему не рукоплескала. Киян просто улыбалась, как будто ее забавляло происходящее или, быть может, доставляло ей удовольствие.

И сразу у Оты полегчало на душе.

Посреди этого бессмысленного ликования и пустопорожних восторгов она одна вселяла в него уверенность.

Киян ничто не угрожает. Они вместе. Их ребенок родится и будет жить в безопасности и любви.

Если ради этого надо отказаться от всего мира, Ота готов заплатить такую цену.