Когда Маати возвращался в Мати, стояла зима.

Дни были короткими и морозными, небо часто до самого горизонта наглухо заволакивали белесые облака. О дорогах можно было забыть – снег укрыл и их, и реку, и поля.

Ездовые собаки бежали по ледяному покрову, куда направлял их погонщик. Маати сидел в санях с навощенными полозьями. Он поглубже надвинул капюшон и плотно его завязал, чтобы вдыхаемый воздух успевал немного согреться, а кисти рук спрятал в рукавах. Перед поездкой его предупредили, что самое опасное – это потеть. Когда на тебе влажные одежды, это не намного полезнее, чем бег нагишом по снежным заносам. Поэтому он решил не рисковать.

Погонщик останавливался на каждом постоялом дворе и в каждом селении. Маати знал, что эти селения построены местными фермерами и купцами с тем расчетом, чтобы от одного до другого было не больше дня пути, даже в Ночь свечей, когда темнота в три раза дольше света. Поднимаясь по наклонным скатам к снежным дверям, он понимал, насколько мудрым было это решение. Ночевка под открытым небом в северную зиму, может, и не убьет того, кто родился и вырос в здешних краях, кто умеет вырыть в снегу убежище и согреть воздух в нем так, чтобы самому не промокнуть. А вот Маати точно не пережил бы такую ночь, и поэтому он всегда следил за тем, чтобы погонщик и собаки были хорошо накормлены и обогреты.

И тем не менее, укладываясь спать под грудой одеял в окружении собак, Маати часто ловил себя на том, что холод изнурил его, как целый день тяжелой работы.

Поездка, которая летом заняла бы несколько недель, теперь началась еще до Ночи свечей, а закончиться должна была ближе к оттепели. Дни перетекали один в другой: слепящая бескрайняя белизна, а за ней тесная темнота, и так снова и снова, и Маати порой казалось, что он путешествует во сне и может в любой момент проснуться.

Когда наконец вдалеке показались башни Мати, черные штрихи на белом пергаменте, он с трудом смог в это поверить.

К этому времени Маати потерял счет дням, он уже не понимал, едет ли целую вечность или только что отправился в путь.

Когда подъехали ближе, Маати, несмотря на кусачий мороз, развязал капюшон, чтобы лучше видеть башни, которые начали обретать форму.

Он и не заметил, как пересек реку, ведь мост был неотличим от любого снежного заноса. Но очень скоро они въехали в город.

Дома из-за накопившегося за зиму снега казались ниже. По пути встречались другие упряжки с повизгивающими собаками. На санях перевозили ящики с рудой и самые разные товары; в студеную зиму на улицах Мати не прекращалась жизнь. Маати видел даже торговцев, которые по протоптанным тропинкам перемещались от дома к дому, для удобства обвязав башмаки сетями из кожаных ремней.

Он слышал громкие голоса горожан, и лай собак, и приглушенный скрип цепей, и стук подъемного моста о стену башни.

Этот город не имел ничего общего с тем, который знал Маати, но и в нем была своя красота. Мрачная красота и беспощадное небо над ней. Но Маати мог представить, как иной горожанин хвалится, что устроил себе здесь вполне достойную жизнь.

И только медные купола над кузнями не были покрыты снегом – огонь в горнах не склонялся даже перед самой суровой зимой.

Дорогу к дворцу хая Мати погонщик выбрал по землям, прежде принадлежавшим семейству Ваунеги. Из-под снега, словно обломки зубов, выступали обрушившиеся стены. Маати даже показалось, что в некоторых местах на камне сохранились пятна копоти. Трупы, конечно, давно убрали. Дом Ваунеги пал. Оставшиеся в живых рассеялись по миру; если хватит ума, они уже никому не откроют свое настоящее имя.

Маати бросило в дрожь, и на этот раз не от холода. Ота-кво дал согласие на расправу, потому что так было нужно, так было необходимо. По крайней мере, Маати старался себя в этом убедить. Он не видел других вариантов, и все же ему было не по себе, когда он смотрел на эти заснеженные руины.

Он поднялся по пологому скату к снежным дверям и вошел в покои Господина вестей, знакомые ему еще с лета. Там снял верхний плащ, и его провели в комнату, где слуги хая составляли расписание аудиенций. Пиюн Си, главный помощник Господина вестей, принял приветственную позу.

– Ваше возвращение – большая радость для нас, – сказал он. – Хай предупредил, что нам следует вас ожидать. Но он полагал, что вы прибудете несколько раньше.

Воздух в рабочих покоях был теплым, но дыхание все равно превращалось в пар. За время, проведенное в пути, представления поэта о холоде и тепле претерпели некоторые изменения.

– Дорога оказалась длиннее, чем я рассчитывал, – сказал Маати.

– У высочайшего сейчас встречи, его нельзя беспокоить, но он оставил нам указания касательно вашего размещения…

Маати почувствовал укол разочарования. Конечно, наивно было ожидать, что Ота-кво встретит его лично, и все же поэт в глубине души надеялся на это.

– Уверен, мне подойдет любое жилье, которые вы решите предоставить, – сказал Маати.

– Можешь не беспокоиться, Пиюн Ся, – прозвучал женский голос у них за спиной. – Я сама размещу гостя.

За прошедшие месяцы Киян ничуть не изменилась. Черные с седыми прядями волосы были собраны в простой узел на затылке, что не очень вязалось с дорогими одеждами хайской жены. И в улыбке не было ни вежливой отстраненности, ни фальшивой радости, обычных для придворных интриганов.

Киян обняла поэта. Ее волосы пахли лавандовым маслом. Глядя на женщину, которая теперь занимала очень высокое положение и, несомненно, обладала большой властью, Маати все равно с легкостью представил, как она обнимает дорогих гостей у себя на постоялом дворе или дружески общается на рынке с фермерами, пекарями и мясниками.

Впрочем, возможно, это была всего лишь его надежда на то, что есть в мире вещи, остающиеся неизменными.

– У тебя усталый вид, – заметила Киян, когда они спускались по длинной лестнице с истертыми гранитными ступенями. – Как долго ты был в пути?

– Попрощался с даем-кво накануне Ночи свечей, – ответил Маати.

– Все еще одеваешься как поэт, – мягко произнесла Киян.

Маати понял: она знает.

– Дай-кво согласился с предложением Семая. Мое отстранение считается формальным, при условии, что я не появляюсь на церемониях в мантии поэта. Также мне запрещены проживание в доме поэта и даже малейшие намеки на то, что я каким-то образом представляю дая-кво.

– А Семай?

– Похоже, Семай получил несколько писем с упреками. Но худшее досталось мне. Так было проще, да и я перенес это куда легче, чем в молодости.

Дверь, ведущая с лестницы, была открыта. Они спустились ниже уровня улиц; даже посреди зимы в освещенном свечами тоннеле было почти тепло. Изо рта здесь не вырывались облачка пара.

– Жаль, что так вышло, – сказала Киян. – Тебе приходится страдать из-за того, что поступил правильно. Это несправедливо.

– Я не страдаю, – заверил ее Маати. – Во всяком случае, куда больше страдал, пока пользовался милостью дая-кво. Статус поэта не дает ничего, с чем мне было бы жаль расстаться.

Киян тихо рассмеялась.

Широкий коридор тонул в золотистом свете. Сводчатый потолок был выложен отражающей свет плиткой; казалось, в воздухе висит золотая пыльца. Издалека эхом доносилась песня, слова смазывались и терялись. Вскоре к голосам присоединилась мелодия, и чудилось, это сами боги музицируют под землей.

Маати сбился с шага и остановился. Киян обернулась и проследила за взглядом поэта.

– Зимний хор, – произнесла она с ноткой благоговения. – Зимой многие томятся без дела. С наступлением холодов и темноты музыка становится для людей спасительной.

– Это прекрасно, – сказал Маати. – Я знал о существовании тоннелей, но…

– Другой город, – вздохнула Киян. – Представляешь, каково мне? Я почти ничего о нем не знала, прежде чем стала женой хая, а теперь помогаю всем этим управлять.

Они пошли дальше. Их разговор сопровождала тихая мелодия.

– Как он? – спросил Маати.

– Без дела не сидит. – Киян грустно улыбнулась. – Так много работает, что вечером от усталости валится с ног, а вставать приходится рано. Каждый день, кроме тысячи важных дел, тысяча бессмысленных церемоний, отнимающих драгоценное время. Конечно, это его страшно бесит. А еще он злится оттого, что не смог тебя встретить. Хорошо хоть я подоспела. Пытаюсь как-то помогать, решаю его личные вопросы, пока он заботится о том, чтобы в городе не воцарился хаос.

– Думаю, город и без него способен по инерции протянуть какое-то время, – сказал Маати.

– Жизнь хая – это почти сплошная политика, – с отвращением произнесла Киян.

Они прошли через широкие ворота и оказались в огромном подземном зале. Сонмище фонарей заливало все вокруг белым светом. Мужчины, женщины, дети – все занимались какими-то своими делами, их голоса напоминали рокот мелкой речки.

Маати приметил нищего, который пел, поставив у ног лакированную шкатулку для милостыни. Потом – продавца воды с тележкой и другого, который торговал рисом с рыбой в промасленных бумажных кульках. Всё как на улице или в огромном павильоне под каменным куполом.

– Проводить тебя в твои покои? – предложила Киян. – Или желаешь перекусить? Тут зимой не ахти какое разнообразие свежих продуктов, но я знаю повариху, которая готовит вкуснейшую ячменную похлебку.

– Киян… могу я взглянуть на ребенка?

Она засияла:

– Ты способен вообразить мир, в котором я сказала бы «нет»?

Киян повела Маати в боковой коридор, уходивший в западном направлении.

Перемены, сопровождавшие переход из общественного пространства под улицами Мати в тоннели под дворцами, не сразу бросались в глаза. Да, здесь были ворота, но их держали открытыми. Присутствовали и стражники, но в малом числе. Однако некоторое время спустя навстречу попадались только слуги или рабы, и наконец Киян и Маати оказались в покоях хая Мати.

Киян медленно отворила массивную дубовую дверь и жестом предложила Маати подняться по лестнице следом за ней.

Детская находилась высоко над сетью тоннелей. В каменном очаге ревел огонь, в окно светило солнце. Нянька, девушка лет шестнадцати, дремала на стуле, а ребенок тихо гукал и пускал пузыри в кроватке.

Маати подошел ближе, и крошка, притихнув, посмотрела на него недоверчиво, а потом широко заулыбалась.

– Только начала спать по ночам, – тихо, чтобы не разбудить девушку, сказала Киян. – А то две недели мучилась коликами, плакала, бедняжка. Даже не знаю, что бы мы делали без нянек. Теперь все хорошо. Мы дали ей имя Эя.

Киян склонилась над кроваткой и подняла дочь. Такое естественное движение. Маати вспомнил, как много лет назад в совсем другом мире он точно так же брал на руки ребенка.

Киян словно прочитала его мысли:

– Итани-кя сказал, если все получится, как вы с даем-кво задумали, ты отправишься на поиски сына. Найит, да? Так его зовут?

– Да, Найит, – сказал Маати. – Я разослал повсюду письма, но ответа пока нет. Может, и не будет. Но я же никуда не денусь, и если он или его мать захотят меня найти, это будет нетрудно сделать.

– Сочувствую, – произнесла Киян. – Им, конечно, тоже нелегко, но…

Маати только покачал головой и посмотрел на кареглазую малышку, которая гулила и хватала ручонками воздух. Поэт знал, сколько крови, боли и предательства предшествовало ее появлению на свет.

– Она прекрасна, – сказал Маати.

– Да послушай же меня! Я дело говорю.

Семай лежал в воде, прислонившись спиной к бортику бассейна. Опустив ступни в теплую воду, Размягченный Камень с безмятежным видом смотрел в заполнявший баню соленый пар.

У дальней стены из бассейна выбралась стайка девушек. Слугу они оставили вылавливать раскачивающиеся на воде подносы с чайниками и пиалами, а сами направились в раздевалку.

Баараф нетерпеливо ударил по воде ладонью:

– Хватит пялиться на голых девок! Успеешь еще! Если Маати-тя вернется, чтобы помочь мне с каталогизацией…

– Думаю, твое «помочь» вызовет у него возражения, – сказал Семай, хотя с тем же успехом мог промолчать.

– Безусловно, это крайне важно для дая-кво. До меня дошли слухи, что Ваунеги хотели продать библиотеку кому-то из правителей Западных земель. Потому-то Маати сюда изначально и послали.

Семай закрыл глаза. Слухи и предположения множились, и, возможно, он бы сделал доброе дело, если бы поправил Баарафа. Но Ота попросил его молчать, и дай-кво в своих письмах настаивал на том же.

Если всплывет правда о том, что сделали гальты, и о том, что они намеревались сделать, это приведет к уничтожению их народа. Будут затоплены города, погибнут от голода все: мужчины, женщины, дети. Но этого можно избежать – хватит одного-единственного слова, тихо произнесенной угрозы. Ресурсы для разрушений неисчерпаемы, пока у поэтов есть хоть один андат. Чем уничтожать тысячи невинных людей, Семай предпочтет терпеть полубезумные идеи старого приятеля и ждать, когда дни станут длиннее и теплее.

– Поскольку библиотека разделена на части, – перешел Барааф на возбужденный шепот, – мы можем упустить нечто важное, то, что делает нашу коллекцию такой ценной! Ты должен перенести свою часть в здание библиотеки, иначе может случиться беда.

– Например?

– Не знаю. – Баараф начал злиться. – Именно это мы с Маати-тя и пытаемся выяснить.

– Ладно. Вот перероете все, что есть у вас, тогда и приходите в дом поэта и копайтесь там.

– На это могут уйти годы!

– Я позабочусь, чтобы все книги дождались вас в целости и сохранности, – заверил его Семай. – А ты говорил с хаем насчет его личной библиотеки?

– Да кому она нужна? Там же только копии договоров и соглашений за пять последних поколений. Разве что можно вытащить на свет какой-нибудь мудреный трактат по этикету. Кому надо, пусть приходят и берут. А вот у тебя самые ценные книги. И по философии, и по грамматике, и по изучению андатов.

– Да, нелегкая жизнь у библиотекаря, – сказал Семай. – Замкнутая, скучная.

– Ты заносчивый буквоед! – воскликнул Баараф. – Это всем известно, но я единственный в городе смело говорю это тебе в лицо. Надменный, эгоистичный, мелочный буквоед – вот ты кто.

– Ну что ж, до библиотеки не так уж и далеко. Отчего бы не прогуляться.

Баараф просиял. Но в следующий миг сообразил: речь не о том, что поэт принесет ему книги. Он скривился, как будто откусил половину свежего лимона, крякнул, точно рассерженный гусь, вылез из бассейна и исчез в клубах пара.

– Ужасный человек, – заметил андат.

– Знаю. Но он мой друг.

– Ужасным людям друзья нужны не меньше, чем хорошим, – подхватил андат. – Может, даже больше.

– Ты сейчас кого из нас имеешь в виду?

Размягченный Камень не ответил. Семай понежился еще в теплой воде, а потом тоже вылез и пошел в раздевалку. Там вытерся свежим полотенцем и надел выстиранные и уже высушенные одежды. Другие мужчины в комнате непринужденно переговаривались, шутили и смеялись. Семая они приветствовали сугубо формально.

В этот сезон у него было мало работы. Зимой утхайемская молодежь развлекала себя тем, что устраивала званые вечера с музыкой и пением, но для Семая пирожные имели привкус пепла, веселые песни казались фальшивыми. Где-то в этом городе под пристальным надзором родного брата сидела взаперти женщина, которую он поклялся защищать.

Семай поправил перед зеркалом свой наряд и улыбнулся, как маску надел, в тысячный раз почувствовав всю тяжесть когда-то принятого решения.

Выйдя из бани, он направился по широкому тоннелю с низким потолком на восток, через некоторое время свернул в более просторный коридор – на зимнюю дорогу, что вела к дому поэта и дальше разветвлялась на тысячи убегавших под старый город ходов.

Вдоль стен стояли или сидели люди, одни разговаривали, другие пели. Старик, возле ног которого лежала собака, продавал с ручной тележки хлеб и колбаски.

К девушкам, которых Семай видел в бане, присоединились молодые мужчины. Они шутили и принимали различные позы, верша старинный ритуал ухаживания.

Размягченный Камень сел на корточки возле стены и осмотрелся, прикидывая, что потребуется для того, чтобы обрушить на всех этих людей каменные своды. Семай потянулся к нему в своем сознании и одернул.

Все еще улыбаясь, Размягченный Камень поднялся на ноги.

– Думаю, та, что слева, надеется с тобой познакомиться, – сказал андат, когда они проходили совсем близко от юной компании. – В бане она то и дело на тебя косилась.

– Может, на Баарафа? – предположил Семай.

– Думаешь? – хмыкнул андат. – Ну конечно, он же мужчина видный и многие женщины мечтают завести романтические отношения с библиотекарем. Согласен, ты прав, это на него она заглядывалась.

– Хватит, – буркнул Семай. – Я не стану снова играть в эту игру.

На широком лице промелькнуло нечто вроде искреннего сочувствия. Борьба в сознании поэта не усиливалась, но и не стихала. Наконец андат положил огромную ладонь ему на плечо.

– Перестань, – сказал Размягченный Камень. – Ты сделал то, что обязан был сделать. И твое самоистязание ей никак не поможет. Давай познакомимся с девушкой, поищем, где тут продают сладкие пирожки. Иначе останется только идти домой и еще одну ночь предаваться хандре.

Поэт оглянулся. И действительно, девушка с длинными темными волосами, в прекрасно скроенных зеленых одеждах, заметив его интерес, покраснела и отвернулась. Семай понял, что где-то ее уже встречал. Красивая. Но он не помнил имени.

– Может, в следующий раз, – сказал он.

– Да, – тихо произнес андат. – Я-то могу откладывать сколько пожелаю, а вот вы, мелкие людишки, появляетесь на свет и исчезаете со сменой времен года. Хватит себя изводить. Уже несколько месяцев прошло.

– Еще один день. Дай мне хотя бы один-единственный день, – сказал Семай. – Пошли отсюда.

Андат вздохнул и убрал руку с его плеча.

Семай двинулся по сумрачному тоннелю на восток. Хотелось оглянуться, узнать, смотрит ли ему вслед девушка и какое у нее сейчас лицо. Но он заставил себя глядеть вперед, и желание вскоре прошло.

У хая Мати не может быть имени. Вот и Ота на церемонии престолонаследия отказался от своего имени и поклялся перед богами и тенью императора, что оправдает оказанное ему доверие.

Пока вершился ритуал, Ота едва не скрипел зубами от злости: как же много уходит времени на эту процедуру! Да еще ради соблюдения традиций ему приходится лгать.

Из трех словосочетаний – Итани Нойгу, Ота Мати и хай Мати – последнее меньше других грело его сердце. Но он должен был притворяться, будто его прошлое больше не существует, а жрецы и горожане должны были притворяться, будто верят в это.

Деятельность хая Мати была похожа на невероятно долгую и утомительную игру. И потому, когда появлялась возможность заняться делом, способным дать конкретный результат, он радовался, пожалуй, даже больше, чем дело того заслуживало.

Гальтский посланник смотрел на Оту так, будто пытался себя убедить, что неправильно понят.

– Высочайший, – заговорил он, – я отправился сюда, как только от наших послов пришла весть, что их изгоняют. Это была долгая поездка, а ведь зимние путешествия по северным землям весьма трудны и сопряжены с опасностями. Надеюсь, мы сможем решить волнующие вас вопросы. Мы крайне заинтересованы в том…

Ота принял позу, означавшую приказ умолкнуть, и снова сел на черный лакированный трон, не ставший удобнее за месяцы, которые прошли с того дня, как он эту вещь унаследовал.

– Я ценю то, что военачальники и властители Гальта крайне заинтересованы… в чем? – спросил Ота, перейдя с хайятского на гальтский, отчего посланник растерялся еще больше. – В том, чтобы решить волнующие меня вопросы? И тебе лично я благодарен за столь скорый приезд, хотя я ясно дал понять: гальтам здесь не рады.

– Простите, высочайший, если я чем-то вас обидел.

– Никаких обид, – с улыбкой сказал Ота. – И раз уж ты здесь, сделай одолжение, объясни еще разок Высокому Совету, насколько плоха теперь у нас в Мати репутация гальтов. Дай-кво в курсе всего, что мне известно, и он разделяет мои взгляды.

– Но я…

– Я знаю, какую роль гальты сыграли в нашем престолонаследии. Более того, я знаю, что произошло в Сарайкете. Ваш народ до сих пор жив исключительно благодаря моему терпению. Если же я услышу еще хоть об одном вашем вмешательстве в дела городов Хайема или в дела поэтов и андатов, от Гальта не останется даже воспоминаний.

Посланник открыл рот, но тут же закрыл. Глаза забегали, как будто он надеялся прочитать где-нибудь на стене слово, которое откроет шлюзы дипломатии.

Ота намеренно давил на него своим молчанием.

– Я не понимаю, высочайший, – только и смог проговорить посланник.

– Тогда возвращайся домой, – сказал Ота, – и передай мои слова своему распорядителю, а потом тому, кто стоит над ним, и так повторяй, пока не найдешь того, кто способен понять. Когда доберешься до Высокого Совета, дальше идти не понадобится.

– Уверен, высочайший, если вы объясните, что вас так расстроило, это поможет мне все исправить.

Ота приставил к губам сложенные домиком пальцы. Вспомнил Сарайкет; вспомнил, как умирал от его рук поэт Хешай. Вспомнил огонь, уничтоживший квартал Ваунеги. Вспомнил, как кричала сестра, когда ее муж и его отец встретили смерть.

– Ты не в силах ничего исправить, – устало произнес Ота. – Как бы я этого ни хотел.

– Но договоры… Высочайший, я не могу вернуться с пустыми руками. Если желаете, чтобы я передал ваше послание, мне нужно заключить хоть какой-то договор. Иначе меня не станут слушать.

– Ничем не могу тебе помочь, – сказал Ота. – Забирай письмо, что я тебе дал, и поезжай домой. Без промедления.

И посланник с зашитым и запечатанным письмом в руке, ступая как человек, разбуженный среди ночи, вышел из зала аудиенций.

Ота махнул рукой, и слуги последовали за гальтом, закрыли тяжелые бронзовые двери, и хай остался один.

Легкое движение воздуха покачивало светлые шелковые флаги. В жаровнях тлел древесный уголь. Ота помассировал глаза. Он безумно устал, а еще столько надо сделать.

Со стороны двери для прислуги донесся скрип, затем послышались тихие шаги и позвякивание кольчуги. Ота встал и повернулся; его одежды шуршали по каменным плитам, как гонимый ветром песок.

Синдзя принял позу приветствия.

– Ты посылал за мной, высочайший?

– Только что отправил восвояси еще одного гальта, – сказал Ота.

– Я слышал конец вашей беседы. Думаешь, они так и будут посылать сюда людей, чтобы валялись у тебя в ногах? Приятно, наверное, держать за яйца целую страну, в которой ты даже ни разу не побывал?

– Вообще-то, нет. Думаю, слухи разойдутся по всему городу еще до наступления ночи. Очередная история о Безумном хае.

– Тебя так не называют. По-прежнему в народе самое распространенное твое прозвище – Выскочка. После свадьбы недели две называли Женой Трактирщика, но это слишком длинно, не прижилось. Обидная кличка должна быть короткой, из одного слова.

– Спасибо, порадовал, – сказал Ота. – Мне аж полегчало.

– Пора бы уже прислушиваться к тому, что о новом хае говорят простые горожане. Тебе с ними жить. Начинать правление с неуважения к народу – последнее дело. Так ты только все усложнишь. И с гальтами у нас заключено много договоров. Уверен, что мне следует ехать прямо сейчас? История подсказывает: когда обзаводишься новыми врагами, лучше держать охрану поближе к телу.

– Да, я хочу, чтобы ты отправился прямо сейчас. Утхайемцы заняты сплетнями о гальтах, поэтому меньше думают об Идаан.

– Но ты же понимаешь, они не забудут о ней. Сколько ни подкидывай им темы для пересудов, они всегда будут возвращаться к судьбе сестры хая.

– Знаю. Но сейчас это лучшее, что я могу сделать. Ты готов?

– Давно собрал все, что нужно. Если желаешь, можем отправиться прямо сейчас.

– Да, идем.

Теперь ее миром была эта комната. Всей обстановки – узкая кровать, дешевая железная жаровня и ночной горшок, который выносили раз в два дня. Стражники дарили ей огарки дворцовых свечей. Однажды кто-то из них положил на поднос с едой тонкую книжицу – перевод сочинений придворных поэтов Западных земель. Она уже который раз перечитывала стихи, даже начала сочинять сама. Унизительно было испытывать чувство благодарности за столь убогие подарки, особенно сознавая, что, будь она мужчиной, ей бы ничего такого не подсовывали.

На прогулку выводили в пустые тоннели под дворцами. Стражники шли впереди и позади, как будто она представляла для них какую-то опасность.

Идаан постепенно замыкалась в себе. Дни сливались в недели, сломанная щиколотка срослась и больше не тревожила.

Иногда она целыми днями спала и, просыпаясь, желала одного – снова уснуть. Иногда пела сама себе. Или разговаривала с Адрой, словно он все еще был жив и она его любила по-прежнему. Ненавидела Семая, или предавалась с ним любви, или умоляла его о прощении. И все на узкой кровати при свете огарков.

Ее разбудил звук отодвигаемого засова. Не время для еды, не время для прогулки – но теперь она уже плохо понимала, что за чем следует.

Когда дверь отворилась и на пороге возник человек в черных с серебром одеждах хая, Идаан сказала себе, что это сон. А потом испугалась, что брат пришел ее убить, – и одновременно она надеялась, что это наконец произойдет.

Хай Мати оглядел помещение и натянуто улыбнулся:

– Ты, наверное, об этом не задумывалась, но в моей камере обстановка была похуже.

– И это должно меня утешить? – с вызовом спросила Идаан.

– Нет, – ответил он.

Следом за хаем в камеру вошел человек с громоздким свертком в руках. Судя по выправке и мелькнувшей под плащом кольчуге, солдат.

Идаан села на кровати и приготовилась к любому повороту событий. Только бы они не ушли и не заперли за собой дверь.

Хай Мати поддернул полы мантии и опустился на корточки, спиной к стене, совсем как простой рабочий после тяжелого дня.

Идаан заметила, что он очень похож на Биитру. Такое же удлиненное лицо, те же разрез глаз и форма подбородка.

– Сестра, – сказал он.

– Высочайший.

Он покачал головой. Солдат переступил с ноги на ногу. Это было похоже на продолжение какого-то разговора, не предназначавшегося для ее ушей.

– Это Синдзя-тя, – сказал хай. – Ты будешь делать все, что он прикажет. Попытаешься сопротивляться – убьет. Попытаешься сбежать, прежде чем он тебя отпустит, – убьет.

– Отдаешь меня в подстилки своему громиле? – Идаан изо всех сил старалась, чтобы голос не дрогнул.

– Что? Боги, нет, – сказал Ота. – Нет, ты отправляешься в изгнание. Он сопроводит тебя до Сетани, там оставит с хорошей одеждой и несколькими полосками серебра. Писать и считать ты обучена, так что сумеешь найти себе какую-нибудь работу.

– Я дочь хайема, – с обидой произнесла Идаан. – Мне не позволено работать.

– Так солги, – сказал Ота. – Выбери себе новое имя. Мне всегда нравилось Нойгу. Назовись, например, Сиан Нойгу. Придумай себе прошлое. Твои родители были торговцами в… скажем, в Удуне. О Мати лучше лишний раз не упоминать. И они умерли от чумы. Или погибли в пожаре. Или их убили бандиты. Не мне учить тебя вранью. Придумаешь что-нибудь.

Идаан встала с кровати. В ее душе затеплилось нечто похожее на надежду.

Она выйдет отсюда, из опостылевшей камеры. Она уедет из города и оставит позади эту жизнь. Станет другим человеком.

До сего момента Идаан не понимала, насколько измучена. Она уже поверила, что эта комната – ее вечная тюрьма.

Солдат смотрел на нее совершенно пустыми глазами. Она могла быть кем угодно, хоть коровой, хоть камнем, который ему поручили перевезти в другое место.

– Ты не можешь так поступить, – проговорила Идаан тихо, почти шепотом. – Я убила Даната. И нашего отца.

– Я их не знал, – ответил ей брат. – И уж точно не любил.

– Я любила.

– Тем хуже для тебя.

Идаан впервые посмотрела ему в глаза и увидела в них такую боль, какую и представить себе не могла.

– Я пыталась тебя убить.

– Больше ты этого не сделаешь. Я убивал и смог с этим жить. Мне оказывали милость, когда я этого не заслуживал. Иногда я сам этого не хотел. Возможно, мы с тобой не такие уж и разные, сестра. – Он немного помолчал и продолжил: – Конечно, если ты вернешься или я узнаю, что ты замышляешь против меня…

– Я не вернусь, даже если будут умолять на коленях, – перебила Идаан. – Этот город для меня – пепелище.

Ее брат улыбнулся и кивнул, будто собственным мыслям.

– Синдзя?

Солдат вручил Идаан сверток. Там были кожаный дорожный плащ с шерстяной подкладкой, халаты из плотного шелка, чулки и крепкие, тяжелые сапоги. Она даже удивилась тому, насколько они тяжелы, насколько сама ослабела.

Брат, пригнувшись, вышел из комнаты, и Идаан с солдатом остались вдвоем.

Солдат кивнул на одежду, которую Идаан держала в руках.

– Лучше поскорее переодеться, Идаан-тя, – сказал солдат. – У меня упряжка наготове, но на дворе зима, и я хочу добраться до первого низкого города засветло.

– Это безумие, – сказала Идаан.

Солдат принял позу согласия.

– Он частенько принимает плохие решения. Новичок в этом деле, еще научится.

Идаан разделась догола под бесстрастным взглядом солдата, потом надела халаты, натянула чулки, обулась и накинула плащ.

Было такое чувство, что она сменила кожу. Идаан даже не осознавала, до какой степени эти стены заменили ей весь мир, пока не вышла за последнюю дверь на лютый холод посреди бескрайней белизны. В какой-то момент показалось, что она этого не вынесет. Мир слишком огромен, а она такая маленькая, что просто не способна в нем выжить.

Сама того не замечая, она попятилась, но солдат прикоснулся к ее плечу.

– Сани в той стороне, – сказал он.

Идаан то дело спотыкалась, сапоги были новые, неразношенные, а она не привыкла ходить по скользкому, твердому насту. Но она шла за солдатом.

Цепи примерзли к башне, лебедку заклинило от стужи, так что подняться можно было только по винтовой лестнице, но Ота обнаружил, что очень окреп с той поры, когда его конвоировали на самый верх стражники. В башне было холодно, во всем городе не хватило бы жаровен, чтобы ее отопить, но движение согревало.

На этажах были заготовлены припасы, чтобы продержаться до наступления теплых месяцев: ящики с зерном и крупой, сушеные фрукты, копченая рыба и мясо.

Во дворцах его ждет Киян. И Маати. Нужно обсудить, как лучше обследовать библиотеку. Есть и другие дела. Ювелиры просят снизить налоги на торговлю в предместьях. Глава Дома Сая хочет, чтобы ему порекомендовали достойного жениха для дочери, хотя явно рассчитывает на то, что хай Мати уже подумывает о второй жене.

Но сейчас для Оты все голоса – даже голоса дорогих ему людей – смолкли, и он наслаждался одиночеством.

Ота остановился, преодолев примерно две трети пути. Ноги побаливали, зато лицо разогрелось. Он с трудом открыл внутренние небесные двери, потом откинул засов и распахнул наружные.

Перед ним лежал зимний Мати. Кое-где среди снега проглядывали темные пятна домов, над кузнями поднимались неизменные столбы дыма. На юге с голых крон снялась воронья стая, покружила и снова опустилась на деревья.

А на востоке он увидел то, ради чего сюда поднимался, – двух человек в санях, запряженных ездовыми собаками. Ота сидел на краю окна и смотрел им вслед, пока они не превратились в черную точку.

А потом и эта точка растворилась в бескрайней белизне.