Сеть тоннелей под Мати, по сути, сама была городом, и Ота чувствовал, что этот подземный лабиринт притягивает его все сильнее.

Синдзя с Амиитом пытались убедить его, что разумнее оставаться на складе под дворцом Дома Сая, но Ота, воспользовавшись своим положением, не дал себя переубедить.

Он рассудил так: во время прогулок по пустынным тоннелям вероятность быть обнаруженным куда меньше, чем вероятность постепенно сойти с ума, отсиживаясь на складе.

Синдзя преуспел лишь в том, что уговорил его взять с собой стражника.

Ота думал, что его ждут темнота и тишина, широкие пустые коридоры и сухие желоба для воды, а обнаружил пусть необычную, но красоту.

Один тоннель привел его в просторный квадратный зал с гладким, как морской пляж, каменным полом и изящными, как скрученные в спираль отрезы шелка, колоннами. Другой – в оставленные сухими до зимы бани, где все же густо пахло кедром и сосновой смолой.

И, даже возвратясь на склад, услышав знакомые голоса и увидев знакомые лица, он поймал себя на том, что его мысли еще витают по темным коридорам и галереям, и не было уверенности, что залитые сиянием тысяч свечей и лишенные теней пространства – не плод воображения или памяти.

Негромкий отрывистый стук вернул Оту к реальности. Дверь распахнулась, и в домик, который теперь служил ему жильем и заодно командным пунктом, вошли, продолжая что-то обсуждать, Амиит и Синдзя.

Синдзя был слегка раздражен, Амиит же, как показалось Оте, чем-то обеспокоен.

– Это только ухудшит ситуацию, – говорил Амиит.

– Так мы выиграем время, – возражал Синдзя. – И на Оту-тя никто не подумает, все уверены, что он мертв.

– Но его обвинят, как только узнают, что жив. – Амиит повернулся к Оте. – Синдзя хочет организовать убийство главы одного из Домов, чтобы замедлить работу Совета.

– Мы на это не пойдем, – сказал Ота. – Мои руки не замараны кровью, и я хочу, чтобы так и оставалось.

– Люди не поверят, – произнес Синдзя. – И раз уж тебе нести это бремя, можешь хотя бы извлечь выгоду.

– Если я сейчас не пролью ничью кровь, после будет легче убедить всех в моей непричастности к уже совершенным убийствам, – сказал Ота. – Но к одной и той же цели могут вести разные дороги. Нельзя ли задержать Совет каким-нибудь иным способом, помимо удара клинком?

Синдзя нахмурился, глаза забегали, как будто он быстро читал некое написанное в воздухе послание. Наконец он криво улыбнулся и сказал:

– Возможно. Надо только кое в чем убедиться…

Изобразив позу окончания разговора, Синдзя ушел.

Амиит со вздохом опустился на стул и спросил:

– Какие новости?

– Камау и Ваунани ведут переговоры об объединении сил, – ответил Ота. – Почти каждый раунд заканчивается сломанным носом или ножевой раной. Лоия, Бентани и Койра без лишнего шума, а значит, независимо друг от друга поддерживают Ваунеги.

– И у всех заключены торговые договоры с Гальтом, – добавил Амиит и уточнил: – А что остальные?

– Из семей, что мы знаем? Против Ваунеги никто не выступил. И за тоже, во всяком случае в открытую.

– Не вижу борьбы, – сказал Амиит. – Они должны драться, должны объединяться в коалиции; союзы должны складываться сегодня, а завтра разваливаться. Как-то все слишком спокойно.

– То, что ты сейчас перечислил, сопровождает реальную борьбу за власть. А если решение уже принято, то и драться незачем.

– Да. Бывают моменты, когда я предпочел бы ошибаться в оценках. От поэта есть новости?

Ота отрицательно покачал головой, сел за стол и почти сразу встал.

Когда Маати уходил после первой встречи, Ота не сомневался, что поэт на их стороне. Он и сейчас был уверен, что Маати не предаст, только сожалел, что перед тем разговором не успел привести мысли в порядок. Для него в какой-то момент на первый план вышла его ложь о сыне Лиат, а все остальное отошло на второй. С тех пор у Оты было время подумать, и выяснилось, что осталось много нерешенных вопросов.

Ночью накануне, пока свеча не прогорела наполовину, он составлял список того, что еще надо обсудить, а когда составил, легче не стало.

– Да, ждать в бездействии тяжко, – сказал Амиит. – Наверное, чувствуешь себя так, словно вернулся в башню.

– Там было проще – я хотя бы знал, что меня ждет. Как же хочется выйти в город! Самому бы послушать, о чем говорят люди… За полвечера в чайной я бы узнал больше, чем за все дни, что тут отсиживаюсь. Да, понимаю, сведения для нас добывают твои самые опытные в таких делах люди. Но выслушивать донесения и разведывать самому – это не одно и то же.

– Понимаю. Добрая половина моей работы состояла в том, чтобы из десятка не связанных между собой донесений составить близкую к истине картину. Тут нужна сноровка, со временем научишься.

– Если все хорошо закончится, – вздохнул Ота.

– Да, если все хорошо закончится, – согласился Амиит.

Ота налил в оловянную кружку воды из каменного кувшина и снова сел. Вода была тепловатой, на дне кружки еще не осел мелкий песок. Ота пожалел, что это не вино, но сразу отогнал эту мысль. Сейчас ему, как никогда в жизни, надо быть трезвым. Беспокойство усиливалось, Ота поднял глаза от кружки и увидел, что Амиит смотрит на него так, будто хочет о чем-то спросить.

– Нам нужен план на случай проигрыша, – сказал Ота. – Если за всем этим стоят Ваунеги, а Совет наделит их властью, они смогут отмыться от любых своих преступлений. Поддержавшие их семьи будут вознаграждены за молчание. Если же выяснится, что Даая Ваунеги убил хая, чтобы возвысить своего сына, и купил поддержку половины семей, вина ляжет на всех них. И тогда будет уже не важно, прав я или нет.

– Время еще есть, – сказал Амиит, но при этом отвел глаза.

– А если проиграем, что тогда?

– Все зависит от того, как именно проиграем. Если нас раскроют прежде, чем мы вступим в игру, – всех перебьют. Если Адру объявят избранным хаем, у нас хотя бы будет шанс незаметно убраться из города.

– Ты позаботишься о Киян?

Амиит улыбнулся:

– Надеюсь поспособствовать тому, чтобы ты сам справился с этой задачей.

– И все-таки?

– Конечно позабочусь, – ответил Амиит. – При условии, что останусь в живых.

В дверь снова постучали, и в комнату вошел молодой человек. Ота его узнал – видел на встречах в Доме Сиянти, – но имени не вспомнил.

– Поэт здесь, – доложил вошедший.

Амиит встал, принял позу, подходящую для прощания с другом, и вышел. Молодой человек вышел вместе с ним, и дверь осталась приоткрытой.

Ота допил воду с противным песчаным осадком. И когда он поставил кружку, в комнату медленно вошел Маати. В нем чувствовалась какая-то перемена; он смотрел и двигался как человек, готовый услышать добрую весть или плохую или ту, в которой добро и зло будут неразделимы.

Ота указал на дверь, Маати закрыл ее и вместо приветствия спросил:

– Ты за мной посылал? Лучше бы нам так часто не встречаться. Слишком рискованно.

– Я знаю, но… Прошу, садись. Я думал о том, что нам делать, если ситуация сложится не в нашу пользу.

– Если проиграем?

– Если проиграем, хочу быть к этому готов. Этой ночью, пока мы с Киян разговаривали, мне кое-что пришло в голову. Найит? Так его зовут? Вашего с Лиат ребенка?

Выражение лица Маати было спокойным и даже безразличным, но Ота хорошо знал поэта и увидел боль в его глазах.

– Да, и что?

– Он не должен быть моим сыном. – сказал Ота. – Что бы ни случилось, он должен быть твоим.

– Если проиграешь, ты не унаследуешь титул отца…

– Если не унаследую титул отца и кто-нибудь решит, что Найит мой сын, его убьют, чтобы не возникло никаких сомнений в правопреемстве, – сказал Ота. – А если я выиграю, у нас с Киян может родиться сын. И тогда неминуемо придет день, когда они должны будут желать друг другу смерти. Найит – твой сын. Только так.

– Понимаю, – сказал Маати.

– Я подготовил письмо. Похожее на те, что раньше писал Киян из Чабури-Тана. В нем я рассказал о той ночи, когда покинул Сарайкет. Якобы я вернулся в город и застал вас с Лиат вдвоем. Зашел в ее комнату и увидел вас в постели. Тут любой поймет, что я к ней не притрагивался и она не могла родить от меня. Теперь это письмо у Киян. Если придется бежать, мы найдем способ сделать так, чтобы о нем стало известно… Может, оставим на ее постоялом дворе. Если же нас обнаружат и убьют здесь, на этом складе, письмо обнаружат среди ее вещей. А ты подтвердишь эту историю.

Маати сложил пальцы домиком и откинулся на спинку стула.

– Ты допускаешь, что Киян может здесь погибнуть? – спросил он.

– Да, – ответил Ота. – Стараюсь об этом не думать, но не исключаю такой возможности. И твоему сыну незачем погибать вместе с нами.

Маати медленно кивнул. Ота видел, что поэт пытается справиться с овладевшим им чувством, но с каким именно, понять не мог. Это могла быть глубокая затаенная печаль, могла быть злость или даже радость.

А потом Маати задал вопрос, которого Ота страшился уже много лет.

– Что произошло на самом деле? – тихо, почти шепотом спросил поэт. – В ту ночь, когда умер Хешай-кво? Как все было? Ты просто ушел? Ушел и забрал с собой Мадж? Это ты… ты убил его?

Ота вспомнил, как шнур впивался в его ладони, как Мадж отказалась и он все сделал сам. Эти несколько мгновений преследовали его годами.

– Он знал, что его ждет, – сказал Ота. – И знал, что это необходимо. Останься он жив, все стало бы во много раз хуже. Хешай был прав, когда тебя отговаривал. Хай Сарайкета натравил бы андата на Гальт, и тогда погибли бы тысячи ни в чем не повинных людей. А ты до конца жизни носил бы ярмо душегуба, сидел бы в пыточном ящике, как Хешай все те годы. Хешай все понимал и ждал, когда я это сделаю.

– И ты это сделал.

– Да.

Поэт молчал. Ота, почувствовав слабость в коленях, сел, но у него достало сил продолжить:

– Худший поступок в моей жизни. Мучает меня по ночам. Даже теперь, бывает, снится. Хешай был хорошим человеком, но он создал Бессемянного…

– Бессемянный был только частью Хешая. Как и все они. Ничем другим они и не могут быть. Хешай ненавидел себя, и Бессемянный был связан с этой ненавистью.

– Мы все порой себя ненавидим, но не все платят за это кровью, – сказал Ота. – Ты знаешь, чем все кончится, если об этом станет известно. Убийство хая блекнет рядом с убийством поэта.

Маати медленно кивнул. И продолжал кивать, когда заговорил:

– Я спросил не от имени дая-кво, а от своего. Когда Хешай-кво умер, Бессемянный… исчез. Я был с ним тогда. Был там. Он спрашивал, если бы ты совершил чудовищное преступление, подобное тому, что он сотворил с Мадж, простил бы я тебя? И я ответил, что простил бы. Я простил бы тебя, но не его. Потому что…

Маати умолк, и его глаза стали черными как уголь.

– Почему? – спросил Ота.

– Потому что я любил тебя, а его – нет. И он сказал: как жаль, что любовь важнее справедливости. И еще он сказал, что ты простил меня. Это были его последние слова.

– Простил тебя?

– За Лиат. За то, что я увел ее у тебя.

– Что ж, думаю, он сказал правду, – сказал Ота. – Я был зол на тебя. Но где-то в душе почувствовал… облегчение, что ли.

– Почему?

– Потому что я ее не любил. Думал, что любил, хотел, чтобы это было правдой, и она была прекрасной любовницей. Она мне нравилась, я ее уважал. Иногда желал ее так сильно – просто с ума сходил. И этого было достаточно, чтобы ошибиться и принять вожделение за любовь. Но не помню, чтобы сильно страдал или долго вспоминал. Иногда даже радовался: вы вдвоем должны заботиться друг о друге, а я избавлен от таких хлопот.

– Перед нашим расставанием, когда Хешай-кво был еще жив… ты сказал, что не доверяешь мне.

– Да, – подтвердил Ота, – я помню.

– А теперь сам захотел со мной встретиться и рассказал все это. Рассказал, хотя я сдал тебя хаю. Позволил мне сюда прийти, увидеть, где ты скрываешься. Притом что знаешь: если я скажу хоть слово определенным людям, а я таких знаю с полсотни, тебя вместе с сообщниками убьют еще до заката. То есть, похоже, сейчас ты мне доверяешь.

– Доверяю, – без колебаний сказал Ота.

– Почему?

Ота задумался. В последние дни его разум терзали тысячи мыслей и вопросов – грызли, визжали, не давали покоя. Мысль о том, чтобы встретиться с Маати, была естественной и очевидной, а ведь если посмотреть со стороны, в прошлом они действительно предавали друг друга. В своем сердце он ни на миг не усомнился, что поступает правильно.

В воздухе чувствовалось напряжение, Ота понимал, что просто сказать «не знаю» будет недостаточно.

– Потому что, – наконец заговорил он, – на моей памяти ты всегда поступал правильно. Даже когда твои поступки причиняли мне боль.

С удивлением он увидел, как на щеках Маати заблестели слезы.

– Спасибо, Ота-кво, – сказал поэт.

И тут в тоннеле за стеной кто-то закричал, послышался топот. Маати вытер рукавом глаза. Ота встал, сердце учащенно заколотилось. Голоса звучали громче, но не было слышно лязга клинков – скорее похоже на склоку у торговой лавки на уличном перекрестке, нежели на схватку с противником.

Ота вышел из домика, Маати последовал за ним. У подножия лестницы стояла группа мужчин, они что-то горячо обсуждали и при этом активно жестикулировали. Ота заметил в центре компании Киян, она хмурилась и быстро говорила. От группы отделился Амиит и направился к Оте.

– Что случилось?

– Плохие новости, Ота-кво. Даая Ваунеги призвал Совет принять решение, и его поддержало достаточно семей.

У Оты упало сердце.

– Утром они должны решить, – продолжил Амиит. – И если семьи, поддержавшие Адру Ваунеги сейчас, выступят за его семью и в ходе голосования, на рассвете он станет хаем Мати.

– И что потом? – спросил Маати.

– А потом мы сбежим, – ответил Ота, – так незаметно, быстро и далеко, как только сможем, и будем надеяться, что он никогда нас не найдет.

Солнце миновало наивысшую точку своего пути и начало медленный и долгий спуск к темноте.

Идаан нарядилась в одежды цвета серо-синих сумерек, убрала волосы назад и закрепила зажимами из серебра и лунного камня.

На галерее было полно людей, в воздухе смешивались запахи пота и духов. Идаан стояла возле перил и смотрела вниз, в зал. Паркетный пол истоптан сапогами, свободных мест за столами и возле каменных стен нет. Время тихих переговоров в коридорах и чайных осталось позади, теперь все происходит здесь.

Голоса сливались, шумели, как ветер. Идаан чувствовала давление чужих глаз – мужчины внизу то и дело поглядывали наверх, на ее галерее представители торговых Домов косились в ее сторону, а с верхней галереи таращились представители низших сословий.

Она женщина, и ей не дадут слово на Совете. Но она может заявить о себе своим присутствием.

За кафедрой выступал Гхия Ваунани.

– Почему мы принимаем мудрость этих людей на веру? – вопрошал он, сопровождая свои слова ритмичными ударами ладони по кафедре; Идаан даже казалось, что она видит собравшуюся в уголках его рта пену. – Почему Дома утхайема согласны, как бараны, идти за пастушком Ваунеги?

Идаан понимала, что Ваунани рассчитывает силой своих слов посеять сомнения, но слышала речь обиженного и сбитого с толку мальчика, чьи планы потерпели неудачу. Он может сколько угодно стучать по кафедре и выкрикивать вопросы, пока не сорвет голос, но ничего не добьется.

Идаан, стоявшая над собранием, словно дух-охранитель, знала ответы на все его вопросы, однако не собиралась их озвучивать.

Адра посмотрел на нее снизу, его лицо было спокойным и уверенным.

В этот день она проснулась утром в доме поэта, а позже вернулась в их с Адрой покои. Муж ждал ее. Вид у него был помятый. Они не разговаривали.

Идаан велела слугам приготовить ванну и принести чистые одежды. Помывшись и расчесав волосы, села перед зеркалом и со всей тщательностью накрасила лицо. Когда отложила кисти, из зеркала на нее смотрела женщина, которую смело можно было назвать первой красавицей Мати.

Адра ушел, так и не сказав ей ни слова. И только спустя пол-ладони Идаан узнала о том, что ее новый отец, Даая Ваунеги, призвал Совет выбрать хая и Дома согласились. Никто не сказал, чтобы она пришла на Совет пусть даже в качестве гостьи. Никто не попросил помочь делу одним своим присутствием.

Возможно, она явилась сюда именно потому, что Адра этого не потребовал.

– Нельзя действовать в спешке! Нельзя допустить, чтобы не разум, а чувства толкали нас к решению, которое навсегда изменит наш город!

Идаан позволила себе улыбнуться.

Да, большинство будет думать, что к победе хая привела романтическая история. Как же – последняя дочь старого рода станет первой матерью нового! А то, что за всем этим стоит тайный сговор и подкуп семейств, и то, что она любит поэта во сто крат больше, чем хая, не имеет значения. Город увидит то, что должен увидеть.

Гхия заметно устал, слова звучали уже не так четко, и ладонь уже не так ритмично стучала по кафедре. Злость в голосе сменилась обычным раздражением, а протесты против прихода к власти Ваунеги утратили энергию. Было бы лучше, если бы он закончил свою речь на пол-ладони раньше, подумала Идаан.

Когда Гхия наконец спустился в зал, его место занял Господин вестей, пожилой, с удлиненным лицом северянина и глубоким, звучным голосом. Идаан заметила, что он, прежде чем заговорил, мельком глянул на нее.

– Адаут Камау также изъявил желание обратиться к Совету, – сказал он, – прежде чем Дома выразят свое мнение по поводу выбора Адры Ваунеги хаем Мати…

На галереях начали свистеть, улюлюкать и выкрикивать оскорбительные реплики. Даже в зале свистом встретили слова старика.

Идаан стояла неподвижно, с непроницаемым лицом. Уже болели ноги, но она не изменила позу. Нельзя показывать, что происходящее доставляет ей удовольствие, иначе не удастся произвести нужное впечатление на собравшихся.

Адаут Камау, старик с серым изможденным лицом, встал за кафедру и поднял ладони, но не успел произнести ни слова. С верхней галереи в его сторону по дуге полетел сверток из грубого серого сукна, за которым тянулся длинный, похожий на вымпел коричневый шлейф. И как только сверток ударился об пол, люди подняли крик.

Идаан утратила самообладание и наклонилась вперед.

Те, кто сидел за столами ближе к кафедре, неистово замахали руками и с дикими воплями бросились прочь из зала. Громко загудели голоса, облако белесого дыма поднималось вверх, к галереям.

Нет. Гудели не люди, и облако не было дымом. Это были осы. А сверток на полу возле кафедры – осиное гнездо, завернутое в сукно и запечатанное воском. При ударе об пол оно развалилось.

Первые осы прожужжали мимо Идаан, и она, круто развернувшись, бросилась бежать.

В коридорах было не протолкнуться. Людьми овладела паника. Все – мужчины, женщины, дети – пихали друг друга и осыпали проклятьями. Идаан доставалось со всех сторон. В спину уперся чей-то острый локоть. А над головой гудели осы. Идаан получила укус в шею под волосами, как будто раскаленная железная игла вонзилась в кожу. Она закричала, хотела отогнать ос, но из-за давки не смогла поднять руку. Идаан задыхалась. И вдруг стала кидаться на всех, кто был рядом. Толпа для нее превратилась в злобную зубастую тварь. Идаан размахивала руками и визжала, обезумев от боли и страха.

Оказавшись наконец на улице, она словно очнулась от ночного кошмара. Толпа рассеялась и из злобной твари превратилась в обычных людей. Жужжание осталось позади, а крики и проклятья сменились болезненными стонами.

Люди еще выскакивали из дворца, размахивая руками, но многие сидели на скамьях или просто на земле. Слуги и рабы суетились вокруг своих пострадавших или просто перепуганных хозяев, пытаясь как-то им помочь или хотя бы утешить.

Идаан пощупала шею – судя по болезненным бугоркам, укусов было три.

– Это дурной знак, – произнес рядом мужчина в красных одеждах игольщика. – Если кто-то напал на Совет, чтобы не дать старому Камау слово, значит все куда хуже, чем кажется.

– А что такого Камау мог сказать? – спросил спутник игольщика.

– Не знаю, но будь уверен: завтра он не вспомнит, о чем собирался говорить сегодня. Кто-то постарался заткнуть ему рот. Если только дело не в Адре Ваунеги. Возможно, его хотят вывести из игры.

– Зачем же понадобились осы, если старик собирался выступить против Адры?

– Хороший вопрос. Может быть…

Идаан шла по улице; обстановка вокруг была как после драки со множеством участников, но без кровопролития. Люди помогали друг другу перевязывать ужаленные или ушибленные руки и ноги. Рабы приносили компрессы со снадобьями, которые вытягивают яд. Но все разговоры постепенно вернулись к Совету и выборам нового хая.

Шея горела, но Идаан старалась не обращать внимания на боль.

Итак, понятно: сегодня никакое решение принято не будет. Камау и Ваунани специально нарушили ход собрания, чтобы выиграть время. Да, скорее всего, так и есть. Хотя могут быть и другие причины.

Страх Идаан приобрел новую форму, углубился, и сложно было понять, что именно его вызывает. Это как с тошнотой.

Адра стоял у поворота в переулок, прислонившись спиной к стене. Рядом сидел его отец, а девушка-служанка тампоном из мягкой ткани наносила белую мазь на волдыри, взбухшие у старика на руке и лице.

Идаан подошла к мужу. Глаза у него были пустые, взгляд – твердый как камень.

– Могу я с тобой поговорить, Адра-кя? – тихо попросила она.

Адра посмотрел на нее так, будто впервые увидел, глянул на отца и кивнул ей в сторону сумрачного переулка.

Когда шум улицы остался позади, он остановился.

– Это был Ота, – сказала Идаан. – Его рук дело. Он все знает.

– Снова собираешься рассказывать о том, что он все это с самого начала спланировал? Вообще-то, дешевый трюк с осами – жест отчаяния. Он ничего не даст. Разве что наши противники заявят, что это устроили мы, а те, кто точит зуб на наших врагов, укажут на них. В любом случае это ни на что не повлияет.

– Но кто еще мог такое сделать?

Адра нетерпеливо тряхнул головой и повернулся, чтобы пойти обратно на улицу, к шуму и свету.

– Кто угодно. Не вижу смысла ломать голову над всеми загадками этого мира.

– Не будь глупцом, Адра. Кто-то действует против…

Все произошло мгновенно. Уходивший Адра развернулся – и уже через удар сердца стоял к ней вплотную; его лицо исказилось и побагровело от бешенства.

– Как ты меня назвала? Глупцом?

Идаан отступила на шаг и почувствовала слабость в коленях.

– А что, по-твоему, не глупость, Идаан? Бежать в толпе и во все горло звать своего любовника – это не глупо?

– Что? – не поняла Идаан.

– Семай. Наш юный поэт. Ты бежала и звала его по имени.

– Да?

– Все слышали, – сказал Адра. – И теперь все знают. Ты могла хотя бы сохранить это между нами, а не выставлять напоказ перед всем городом!

– Я не хотела, – сказала Идаан. – Клянусь, Адра. Я вообще не сознавала, что со мной происходит.

Отступив чуть назад, Адра смачно сплюнул. Плевок угодил в стену и пополз вниз. Адра не отрываясь смотрел Идаан в глаза, словно провоцируя: давай, накинься на меня с кулаками – или покорись моему гневу.

Ни то ни другое добром бы не кончилось. Идаан окаменела. Она будто смотрела, как ее отец испускает дух, как разлагается его мертвое тело.

– Лучше уже не станет, да? – спросила она. – Все продолжится. Будет меняться. Но лучше уже никогда не станет, будет только хуже.

В глазах Адры промелькнул ужас, и она поняла, что ее слова достигли цели. И когда он пошел прочь, не попыталась его остановить.

«Расскажи мне».

«Не могу».

Семай сидел в кресле, смотрел на голую стену и жалел, что не оставил все как есть.

Первые утренние часы были наполнены такой болью, такими мучениями, каких он еще никогда в жизни не испытывал.

Он сказал ей, что любит. Он действительно ее любит. Но… Боги! Она убила всю свою семью. Она спланировала смерть отца и вдобавок продала хайскую библиотеку гальтам. И ее единственный шанс на спасение – в том, что она любит его, а он поклялся ее защищать. Он дал слово.

– А на что ты рассчитывал? – спросил Размягченный Камень.

– На то, что это все Адра, – ответил Семай. – Что буду защищать ее от Ваунеги.

– Возможно, тебе стоило четче сформулировать вопрос.

Солнце зашло за горы, но дневной свет еще не окрасился в багрец заката. Это был не вечер, а его тень.

Андат стоял у окна к Семаю спиной. Чуть раньше слуга из дворца принес блюдо с жареной курицей и душистым черным хлебом. Есть Семай не мог, и блюдо с нетронутой пищей выставили на крыльцо, чтобы его унесли. Но запахи курятины и хлеба еще витали в доме.

Поэт уже перестал понимать, где борьба у него в голове пересекается с хаосом настоящего.

Идаан. Это все Идаан.

– Ты не мог знать, – сказал андат таким тоном, будто хотел утешить. – И она ведь не просила тебя стать соучастником.

– Думаешь, она меня использовала?

– Да, я так думаю. Но поскольку я – творение твоего ума, нетрудно догадаться, что и ты думаешь так же. Она вынудила тебя дать обещание. Ты поклялся защищать ее.

– Я люблю ее.

– Это делает тебе честь. Иначе получилось бы, что ты обманом заставил ее все рассказать. Если бы она не считала, что тебе можно доверять, то оставила бы все секреты при себе.

– Я правда ее люблю.

– И это хорошо, – сказал Размягченный Камень. – Потому что теперь вся пролитая ею кровь отчасти и на тебе.

Семай подался вперед и случайно опрокинул ногой стоявшую на полу возле кресла пиалу из тонкого фарфора. Недопитое вино разлилось по ковру, но Семаю было все равно, он даже не заметил.

Голова была как будто набита шерстяной пряжей, и ни одна мысль не связана с другой.

Он вспоминал, как улыбалась Идаан, как поворачивалась к нему, как уютно прижималась во сне. У нее был такой тихий голос. А когда спросила, не ужасает ли она его, в этом голосе было столько страха.

Он не мог сказать «да». Ответ застрял в горле, и Семай его проглотил. Вместо этого он сказал, что любит ее, и не солгал. Но и не промолчал.

Андат громадной рукой поставил пиалу на место и придавил мягкой тряпкой пятно на ковре. Семай смотрел, как белая ткань окрашивается в красный цвет.

– Спасибо, – сказал он.

Размягченный Камень принял позу, говорившую о том, что это ему ничего не стоит, и вышел из комнаты. Семай слышал, как он наливает воду в миску и полощет тряпку, и ему стало стыдно. Во что он превратился, если андат о нем заботится? В жалкое ничтожество.

Семай встал и подошел к окну. Скорее почувствовал, чем услышал, что андат вернулся в комнату и стал рядом.

– И что собираешься делать? – спросил Размягченный Камень.

– Не знаю.

– Думаешь, она раздвигает перед ним ноги? Вот прямо сейчас? – спокойно проговорил андат своим обычным слегка насмешливым тоном. – Он ее муж, так что должен иногда этим с ней заниматься. И чем-то должен ей нравиться. Она ведь и вправду прикончила свою родню ради его возвышения. Не каждая девица пойдет на такое.

– Ты не помогаешь, – сказал Семай.

– Вполне может быть, что ты лишь часть ее плана. Слишком уж легко и быстро она оказалась в твоей постели. Как думаешь, они это обсуждают? Эта парочка? Придумывают, что бы еще такого сделать с тобой, чтобы заручиться твоей поддержкой? Вырвать у поэта клятву – это сильный ход. И если ты защищаешь Идаан, то защищаешь и Адру. Теперь ты не можешь сказать ничего плохого о Ваунеги, не упомянув при этом о ней.

– Она не такая!

Семай собрал всю волю, но, прежде чем успел обратить ее на андата, прежде чем перелил боль и гнев в силу, которая заставила бы это существо умолкнуть, Размягченный Камень улыбнулся и, наклонившись к поэту, нежно поцеловал его в лоб.

За все годы, что Семай удерживал андата, тот никогда не делал ничего подобного.

– Да, – сказал андат, – она не такая. Она в беде, и ты нужен ей. Она надеется, что ты ее спасешь. Если ее вообще можно спасти. Она тебе доверяет. Встать на ее защиту – это единственное, что ты способен сделать, не поступившись совестью.

Семай зло всматривался в широкое лицо андата, в его малоподвижные спокойные глаза, но не видел и тени сарказма.

– Почему ты пытаешься сбить меня с толку? – спросил он.

Андат повернулся к окну и замер, словно превратился в статую. Семай ждал, но андат не пошевелился и даже не перевел на него взгляд.

В доме стало темнее, и Семай зажег лимонные свечи, которые отгоняли насекомых. Его сознание разделилось на сотни разных мыслей, каждая была сильной и убедительной, но ни одна не сочеталась с другой.

Обессилев наконец, он добрался до постели, но уснуть не мог. Белье еще пахло Идаан, пахло ими обоими. Пахло любовью и сном. Семай закутался в простыни и приказал мозгу уснуть, но мысли все вертелись в голове.

Идаан его любит. Она убила родного отца. Маати был прав все это время. Долг Семая – рассказать обо всем, что знает. Но он не может на это пойти. Не исключено, что Идаан играла с ним с самого начала.

Сознание пошло зигзагообразными трещинами, как ледок, на который брошен камень. У Семая не осталось точки опоры.

Что уснуть все же удалось, он понял, когда его разбудила бушевавшая гроза. Семай вывалился из постели, с треском оторвав большой кусок сетчатого полога. На карачках дополз до коридора и только там понял, что все эти броски и метания, как на море в качку, все эти стоны и вопли, вся эта подступающая к горлу тошнота происходили у него в голове.

Никогда еще буря не была такой сильной.

По пути он упал и ободрал колено о стену. От прикосновения к коврам возникали спазмы в горле, волокна извивались под пальцами, словно сухие черви.

Размягченный Камень сидел за игровым столом. Белый мрамор и черный базальт. С первой линии была сдвинута одна белая фишка.

– Только не сейчас, – прохрипел Семай.

– Сейчас, – сказал андат громким, низким голосом.

Непререкаемым тоном.

Комната кренилась и кружилась. Семай с трудом добрался до стола и попытался сосредоточиться на фишках. Эта игра была довольно простой. Он играл в нее тысячу раз.

Семай двинул вперед черную фишку. Он действовал как в полусне. Эта фишка – Идаан. Размягченный Камень в ответ пошел фишкой, которая была Отой Мати. Семай, словно пьяный от сна, злой на андата, ведущего себя так агрессивно, не понимал, как далеко зашла игра, на протяжении двенадцати ходов, пока его черная фишка не оказалась на левом поле.

И тогда Размягченный Камень улыбнулся:

– Может, она после этого тебя не разлюбит. Как думаешь, будет ее волновать твоя любовь, когда ты станешь обычным юнцом в коричневом халате?

Семай посмотрел на фишки, чей строй был похож на извилистую реку. И он увидел свою ошибку. Андат двинул белый камень вперед, и буря у Семая в голове усилилась вдвое. Он слышал собственное прерывистое дыхание. От страха и напряжения весь покрылся вонючим липким потом. Он не мог заставить себя думать.

Он проигрывал. Был не в силах контролировать собственное сознание, как будто боролся с какой-то огромной разозлившейся тварью, которая была гораздо сильнее его. Идаан, Адра, смерть хая – все было как-то связано с фишками на доске. Каждая фишка связана с другими и при этом двигается по своему особому пути.

Семай чувствовал, с какой яростью андат рвется на свободу, к забвению. Столько поколений поэтов удерживало его, и вот теперь из-за Семая все закончится…

– Твой ход, – сказал андат.

– Не могу. – Семай услышал собственный голос будто откуда-то издалека.

– А я могу ждать сколько угодно. Просто скажи, когда, по-твоему, станет легче.

– Ты знал, что это случится, – сказал Семай. – Знал.

– Я чую хаос, – кивнул андат. – Твой ход.

Семай попытался оценить положение фишек на доске, но какую бы линию ни выбрал, она вела к поражению. Он закрыл глаза, тер их, пока в темноте не стали расплываться призрачные пятна, но когда разлепил веки, лучше не стало. У него засосало под ложечкой. Он чувствовал, что проигрывает.

Стук в дверь за спиной прозвучал словно из какого-то иного мира, словно воспоминание о другой жизни.

А потом раздался голос:

– Я знаю, что ты там! Тут такое творится! Расскажу – не поверишь! Пол-утхайема покрылось волдырями! Открой!

– Баараф!

Семай не знал, как громко он позвал библиотекаря, возможно, он даже не крикнул, а прошептал имя. Но этого хватило.

Рядом возник Баараф. Глаза у толстяка полезли на лоб, губы стали тонкими как нитки.

– Что случилось? – встревоженно спросил он. – Ты болен? Боги! Семай… сиди здесь. Не двигайся. Я приведу лекаря…

– Бумагу… Принеси мне бумагу… И тушь.

– Твой ход! – прогремел андат, и Баараф чуть не сорвался с места.

– Поспеши, – сказал ему Семай.

Борьба длилась неделю, месяц, год, пока на столе не появились бумага и брусок туши.

Семай уже не понимал, андат орет на него в реальном мире или только в их общем сознании. Игра притягивала, засасывала, словно водоворот. Фишки теперь были не просто камнями, на игровое поле волнами накатывало смятение. Семай вцепился в одну мысль, пока она не переросла в уверенность.

Это выше его сил. Он этого не переживет. Единственный выход – упростить конфликт внутри себя. Для всех этих противоречий уже не осталось места. Он должен все разрешить, а если не сможет, то хотя бы положит этому конец.

Запретив себе испытывать печаль, ужас или чувство вины, Семай написал послание коротким и ясным насколько мог слогом. Почерк был неверным, грамматика – бедной.

Идаан, и Ваунеги, и Гальт.

Все, что он знал, в коротких, без излишеств, фразах.

Наконец он уронил перо на пол и вложил лист бумаги в руку библиотекаря.

– Маати, – сказал Семай. – Передай это Маати. Быстрее!

Баараф прочитал короткое послание, и если до этого он был бледным, то теперь стал просто белым.

– Это… Этого не может…

– Бегом! – закричал Семай.

И Баараф побежал быстрее, чем побежал бы Семай, если бы мог. Судьба Идаан была в его руках.

Семай закрыл глаза. Итак, все кончено. Решение принято, он обречен. Теперь фишки могут снова стать просто фишками.

Он придвинулся к доске.

Размягченный Камень умолк. Буря не стихала, но Семай обнаружил в себе новые силы, чтобы сопротивляться ей. Он мысленно проделал все ходы, какие только мог представить, и пошел черной фишкой. Размягченный Камень тотчас ответил, передвинув белую фишку за черную фишку Семая, преградив ей путь. Семай тяжело вздохнул и отвел черную фишку на дальнем конце доски на одно поле назад.

Андат растопырил сильные пальцы… и замер. Буря начала стихать. Размягченный Камень с печальной улыбкой убрал занесенную над доской руку и нахмурил широкий лоб.

– Достойная жертва, – сказал он.

Семай откинулся назад. Его трясло от изнеможения, от бесконечных усилий и еще от чего-то, что было связано с Баарафом, который бежал по городу посреди ночи.

Андат двинул фишку вперед. Это был очевидный ход, но уже бесполезный. Они должны были довести партию до конца, хотя, по сути, игра была завершена. Семай пошел черной фишкой.

– Думаю, она действительно тебя любит, – сказал андат. – А ты поклялся ее защищать.

– Она убила двух человек и спланировала убийство родного отца, – сказал Семай.

– Ты любишь ее. Я знаю.

– Я тоже это знаю, – произнес Семай и после долгого молчания добавил: – Твой ход.