Семай сидел на подушке, у него болела спина, мысли в голове путались. Рядом застыл в неподвижности Размягченный Камень. На возведенном у дальней, главной стены храма помосте, где ее могли видеть все присутствующие, восседала, опустив глаза, Идаан, в ярко-розовых и голубых одеждах невесты.

Семаю казалось, что их разделяет не только расстояние между стенами храма, а целый год пути.

Для такого события народу здесь было ничтожно мало – женщины и вторые сыновья из благородных семейств. Где-то в городе уже собрался Совет, и, разумеется, все его участники в храм не явились. Если бы можно было выбирать, те, кто в храме, предпочли бы глазеть на то, как выступают и спорят мужчины, решающие важные для жителей политические вопросы, а не на то, как осиротевшая девица с прекрасной родословной сочетается браком с сыном главы не самого влиятельного семейства.

Юный поэт не отрываясь смотрел на Идаан, мечтая о том, чтобы подведенные черной тушью глаза обратились к нему, а накрашенные ярко-алые губы изогнулись в улыбке.

Зазвенели кимвалы, и появились распевающие ритуальные песнопения жрецы в золотых и серебристых мантиях с вышитыми черными нитями символами хаоса и порядка. От постепенно набирающих силу голосов, казалось, даже стены храма начали звенеть.

Семай вцепился в подушку; он не мог на это смотреть и не мог отвести глаза.

Один жрец, лысый старик с жидкой бороденкой, остановился за спиной Идаан, там, где должен был стоять ее отец или кто-нибудь из братьев.

Верховный жрец занял место в конце помоста, медленно поднял руки с обращенными к храму ладонями, словно хотел заключить всех присутствующих в объятия, и заговорил на языке Старой Империи, которого в храме никто, кроме Семая, не понимал.

– Эйян то нойот баа, дон салаа хай дан умсалаа.

Воля богов неизменна – жена всегда будет служить мужу.

Древний язык – древние мысли. Семай позволил словам ритуала, которые славились не значением своим, а ритмом, накрыть его с головой. Смежив веки, он говорил себе, что не тонет. Сосредоточился на дыхании и смог хотя бы внешне обрести спокойствие. Будто со стороны наблюдал, как в душе корчатся печаль, гнев и ревность.

Потом открыл глаза и увидел, что андат устремил на него пустой, совершенно ничего не выражающий взгляд.

Семай чувствовал, как в глубине сознания движется буря, словно замеряя смятение в его душе, словно пытаясь нащупать его слабые места. Поэт приготовился к тому, что Размягченный Камень усилит давление. Он почти мечтал об этом.

Но андат, видимо, понял, чего ожидает поэт – что битва захватит его целиком, – и как раз поэтому отступил. Давление уменьшилось, Размягченный Камень растянул губы в привычной глупой улыбке, отвернулся и продолжил наблюдать за церемонией.

Теперь Адра не сидел на подушке, а стоял с веревкой, чей конец петлей обвивал его запястье. Жрец задавал ритуальные вопросы, Адра в ответ произносил ритуальные слова. Лицо у него было осунувшееся, спина слишком прямая, а движения чересчур осторожные. Семаю показалось, что он изможден до предела.

Жрец, который стоял за Идаан, говорил от имени ее отсутствующих родственников. Другой конец веревки, завязанный узлом, передали жрецу, а тот вручил его Идаан.

Семай знал, что ритуал продлится еще какое-то время, но как только конец веревки принят, по традиции считается, что союз заключен. Идаан Мати вошла в Дом Ваунеги, и только кончина Адры вернет ее в призрачные объятия умерших родных.

Адра и Идаан стали мужем и женой, и Семай не имеет права на боль, которую ему причиняет сама мысль об этом событии.

Он встал, тихо прошагал к широкой каменной арке и вышел из храма. Если Идаан подняла глаза и проводила его взглядом, то он этого не увидел.

Солнце еще не преодолело половину своего маршрута, свежий ветер с севера уносил дым от кузниц. Высоко в небе летели тонкие ленты облаков, из-за их быстрого движения казалось, будто башни Мати постепенно кренятся.

Семай шел по храмовой территории, Размягченный Камень держался на шаг позади. Людей здесь почти не было – женщина в богатых одеяниях одиноко сидела возле фонтана, круглолицый мужчина со сверкающими перстнями читал свиток, да молодой послушник выравнивал гравийные дорожки длинными металлическими граблями.

На границе территории храма, там, где начинался дворцовый городок, Семай заметил знакомую фигуру в коричневых одеждах поэта.

Немного поколебавшись, он решил подойти. Андат следовал за ним как тень.

– Не ожидал вас здесь увидеть, Маати-кво, – сказал Семай.

– А вот я рассчитывал на встречу, – ответил старший поэт. – Сегодня все утро просидел на Совете и решил немного развеяться. Могу я с тобой прогуляться?

– Если хотите. Я сам не знаю, чем заняться и куда пойти.

– Что, не присоединишься к свадебной процессии? Я слышал, по традиции приглашенные должны показаться с новой парой в городе, чтобы все увидели, кто союзники новобрачных.

– Там и без меня союзников предостаточно.

Семай свернул на север, ветер приятно обдувал лицо и расстилал позади полы мантии, словно поэт шагал по воде.

У края дорожки стояла девочка-рабыня и пела старинную песню о любви; высокий красивый голос летел по ветру, как мелодия флейты.

Семай чувствовал внимательный взгляд Маати, но не знал, как на это реагировать. Старший поэт рассматривал его, как тот труп на столе во врачебной палате.

В конце концов это надоело Семаю, и он спросил:

– И как там?

– На Совете? Похоже на затянувшийся ужин, где все гости чувствуют себя неловко и не знают, о чем говорить. Полагаю, дальше будет только хуже. Чуть не уснул от скуки, взбодрился, только когда понял, что несколько Домов выступают за то, чтобы хайский трон перешел к семейству Ваунеги.

– Действительно, любопытно, – кивнул Семай. – Я знал, что Адра-тя не прочь занять хайский трон, но сомневался, что у его отца хватит денег, чтобы склонить на свою сторону хотя бы пару Домов.

– Я тоже сомневался. Но, помимо денег, есть и другие силы, способные повлиять на Дома.

Последняя реплика старшего поэта повисла в воздухе.

– Простите, Маати-кво, но я не совсем понимаю, – сказал Семай.

– Символы тоже важны. Такая свадьба, да еще в такое время, может растрогать чувствительных людей, то есть повлиять на их выбор. Либо у Ваунеги есть сторонники, о которых мы не знаем.

– Например?

Маати остановился. К этому времени они дошли до широкого внутреннего двора. Воздух здесь был напоен ароматами скошенной летней травы. Андат тоже остановился и чуть наклонил массивную голову, изображая вежливый интерес. Семай на мгновение почувствовал ненависть к этому существу и сразу увидел, как у андата чуть дрогнули в улыбке губы.

– Если ты высказался в пользу Ваунеги, я должен об этом знать, – сказал Маати.

– Мы в подобных делах не принимаем ничью сторону. А если и принимаем, то только по указанию дая-кво.

– Это мне известно, и я вовсе не желаю тебя в чем-то обвинять или совать нос не в свое дело. Но в этом конкретном случае я должен знать, было или нет. Они просили тебя о поддержке?

– Возможно.

– И ты их поддержал?

– Нет. С какой стати?

– Ты мог их поддержать, потому что Идаан Мати – твоя любовница, – тихим, исполненным сочувствия голосом сказал Маати.

У Семая кровь прилила к щекам, даже шея побагровела. После всего, что он увидел и услышал, в нем спрессовалось столько злости, что он позволил себе для уверенности воспользоваться малой ее частью.

– Идаан Мати – жена Адры. Нет, я не высказывался в пользу Ваунеги. Вы опираетесь на свой опыт, но уверяю вас, далеко не все влюбляются в мужчин своих любовниц.

Маати даже отступил на шаг.

Слова молодого поэта попали в цель, и он не собирался останавливаться.

– И уж простите, Маати-тя, но не вам упрекать меня в том, что мной движут чувства и личные привязанности. Вы ведь до сих пор продолжаете расследование без ведома дая-кво?

– Я отправил ему несколько писем с отчетом, – сказал Маати. – Если он их еще не получил, то скоро обязательно получит.

– Но под этой мантией поэта вы остаетесь мужчиной и, по вашим же словам, действуете соответственно. А я выполняю все, что мне поручил дай-кво. Таскаю за собой этого здоровенного недоделка и держусь подальше от придворной политики. И я не потерплю обвинений в том, что у меня в комнате горят свечи, в то время как вы готовы спалить весь город!

– Назвать меня недоделком – это было грубо, – сказал Размягченный Камень. – Я ведь не указываю тебе, как себя вести.

– Уймись!

– Ладно, если думаешь, что это поможет, – проговорил андат таким тоном, будто происходящее его забавляло.

И Семай перенаправил всю злость внутрь себя, туда, где он и Размягченный Камень были одним целым, и стал давить, теснить разыгравшуюся бурю, уменьшая ее в размерах. Он сжал кулаки, до боли стиснул зубы, и андат, поддавшись его воле, встал на колени и опустил глаза. Семай заставил его продемонстрировать жест извинения.

– Семай-тя…

Молодой поэт развернулся к Маати. Поднявшийся ветер раздувал их мантии, ткань хлопала, как паруса.

– Прости, – сказал Маати. – Мне действительно очень жаль. Я знаю, каково это – выслушивать подобные вопросы… Но мне нужен ответ.

– Почему? Почему вы вдруг решили, что вправе лезть ко мне в душу?

– Позволь задать вопрос по-другому, – предложил Маати. – Если не ты поддерживаешь Ваунеги, то кто?

Семай сморгнул. Ярость, вихрем кружившая в его сознании, перестала быть чем-то цельным, схлынула, оставив после себя только слабость и растерянность.

Андат вздохнул и поднялся с колен. Покачав головой, указал на зеленые травяные пятна на своей мантии:

– Прачки не обрадуются.

– Как это понимать? – спросил Семай.

Обращался он не к андату, а к Маати, но в ответ прозвучал низкий и хриплый голос Размягченного Камня:

– Он спрашивает, насколько сильно желание Адры Ваунеги занять трон хая Мати. И предполагает, что Идаан-тя могла выйти замуж за него, не подозревая, что он убийца ее отца. Как по мне, вопрос простой. А тебя за эти зеленые пятна винить не станут. Тебя никогда ни в чем не винят.

Маати молча смотрел на молодого поэта и ждал, что тот скажет.

Семай, чтобы унять дрожь в руках, сцепил пальцы в замок и спросил:

– Вы правда так думаете? Думаете, Адра мог спланировать эту свадьбу, потому что знал, чем все закончится? Думаете, это Адра убил их всех?

– Я думаю, что и такое возможно, – ответил Маати.

Семай посмотрел себе под ноги и сжал губы, чтобы их не чувствовать. Он понимал: если расслабится, то улыбнется. Эта улыбка выдаст с потрохами его жалкую, мелкую душонку. Поэтому он сглотнул и поднял голову, только когда понял, что сможет говорить спокойно, без лишних эмоций.

И, расслабившись, Семай представил, как разоблачает Адру и воссоединяет Идаан с ее единственным оставшимся в живых братом. Представил, как она смотрит ему в глаза, пока он рассказывает ей обо всем, что стало известно Маати.

– Я готов помочь, – сказал Семай.

Маати сидел на первой галерее и смотрел вниз, на большой зал, где должно было продолжиться собрание Совета. Совет без хая, правителя, перед которым Дома держали ответ, – событие крайне редкое. Сейчас никто не знал, какие надо соблюдать ритуалы, и никто не хотел ускорять процедуру его проведения. Дело шло к вечеру, на дюжине столов и кафедре зажглись свечи, паркетный пол и посеребренное стекло на стенах отражали пляшущие язычки пламени.

Со второй галереи, которая располагалась над первой, за происходящим в зале могли наблюдать женщины и дети из низших сословий и представители торговых Домов. Архитектор был настоящим гением, он спроектировал все так, что выступавший за кафедрой мог не повышать голос и его слова без помощи шептальщиков разносились по залу и поднимались на галереи. Даже бормотание за столами внизу и шушуканье на галереях не мешало каждому слову из заранее подготовленных витиеватых и смертельно скучных речей утхайемцев долетать до ушей, которым они предназначались.

Утреннее совещание показалось Маати интересным, хотя бы потому, что для него это было в новинку. Но если не считать разговора с Семаем, практически весь день Маати убил на выслушивание мужчин, давно отточивших навык говорить много и при этом ничего не сказать. В сущности, они повторяли одно и то же разными словами. Восхваляли утхайем, и свои семьи в частности, ужасались совершенным преступлениям и горестям, из-за которых и пришлось созвать Совет, и заканчивали наилучшими пожеланиями от себя лично и от своего сына или кузена всему городу и горожанам.

В воображении поэта борьба за власть была ярким действом с кровью, пламенем, предательством, коварством и иными связанными с риском для жизни опасностями. И если вслушаться, в речах выступавших все это присутствовало. Изумляло то, что яркое действо можно с легкостью превратить в наискучнейшее.

Разговор с поэтом прошел лучше, чем ожидал Маати. Он чувствовал вину за то, что назвал имя Идаан Мати, но, возможно, юноша ожидал, что оно прозвучит. Да и время поджимало.

Теперь многое зависит от сообразительности врагов. Сначала станет понятно, кто в выигрыше, а затем будет оглашено имя нового хая Мати. Между этими двумя событиями ожидается очень маленький временной зазор, и, воспользовавшись им, Маати постарается узнать, кто изначально все задумал, кто использовал Оту-кво в качестве прикрытия и кто хотел убить его самого. И если ему достанет ума и удачи, если он займет верную позицию, то сможет что-нибудь предпринять. Заручившись поддержкой Семая, он повысил свои шансы на успех.

– Было бы мудро обратить внимание на озабоченность нашего доброго брата из Дома Сая, – говорил отпрыск семейства Дайкани, человек с бледно-желтым цветом лица. – Дни становятся короче, наступает время подготовки к зиме. Пора укрепить крыши, чтобы они могли выдержать тяжесть снега, пора собирать урожай как для людей, так и для прокорма скота и наполнять амбары…

– А я и не знал, что хай всем этим занимался, – прошептал знакомый голос рядом с Маати. – Работал небось без отдыха. Кому же захочется взвалить на себя этакую ношу?

Баараф уселся рядом с поэтом. От библиотекаря разило вином, щеки раскраснелись, а глаза слишком уж блестели. Но он принес кулек из промасленной бумаги, полный кусочков жареной форели, и протянул его поэту, и тот угостился, радуясь возможности хоть так отвлечься от скучного течения Совета.

– Что я пропустил? – спросил Баараф.

– Похоже, Ваунеги и есть наша темная лошадка. Эту фамилию уже упомянули четыре семейства и два открыто хвалили. Думаю, Ваунани и Камау это не радует, но, похоже, их взаимная ненависть исключает возможность союза против Ваунеги.

– Что правда, то правда, – сказал Баараф. – Нынче днем в квартале ювелиров Идзян Ваунани подрался в чайной с внучком старого Камау. Говорят, сломал ему нос.

– Правда?

Библиотекарь кивнул.

Маати теперь вполуха слушал говорившего за кафедрой, а Баараф придвинулся ближе:

– Ходят слухи о мести. Но старый Камау ясно дал понять: если кто-то что-то учинит, того он живо посадит на судно с дегтем из тех, что к Западным островам ходят. Говорят, он не хочет, чтобы о его Доме пошла дурная слава, но сдается мне, так он пытается держать двери открытыми… В смысле, для союза против Адры Ваунеги. Ясно же: кто-то купил малышу Адре куда больше влияния, чем он добыл, просто ночуя с дочкой убитого старика. – Баараф широко улыбнулся, потом кашлянул и сделал серьезное лицо. – Только никому этого не пересказывай. Или хотя бы не говори, что услышал от меня. Я, вообще-то, пьяный, а сюда пришел, только чтобы малость протрезветь.

– Ну а я пришел, чтобы быть в курсе происходящего. Собирался ловить каждое слово, но от этих речей в сон клонит.

Баараф хохотнул:

– Ты глупец! О том, что на самом деле происходит, люди открыто говорят только на водопое. Не знал? Маати-кя, вот что я тебе скажу. Некоторые приходят в дом утех, прорву времени тратят на любование танцами красоток и при этом ждут: когда же наконец главное-то начнется? Так вот, они тоже глупцы вроде тебя.

У Маати желваки заходили на скулах. Когда Баараф снова протянул ему кулек, он отказался. Желтушный закончил, его место за кафедрой занял дряхлый старик, представился как Сиела Падри и начал перечислять всевозможные достижения своего дома начиная со времен падения Империи. Нудёж утхайемца и громкое чавканье библиотекаря «радовали» слух Маати в равной степени.

«Однажды он оказался прав, – подумал поэт. – Баараф тот еще осел, но говорит дело».

– Полагаю, – сказал Маати, – водопой – это эвфемизм.

– Только наполовину. Большинство интересных новостей стекаются в несколько чайных к югу от дворцов. Там поблизости лавки ростовщиков, отличная почва для оживленных бесед. Ну что, сходишь на водопой?

– Почему бы и нет? – Поэт встал.

– Выбирай ту чайную, где побольше богатых и где они орут друг на друга, – не прогадаешь, – посоветовал Баараф и снова зачавкал.

Маати прошел к лестнице в дальнем конце галереи, спустился, перешагивая через ступеньку, в длинный темный коридор, фонари в котором горели только у входа и выхода. Пока шагал, разгонял неприятные ощущения, которые всегда умудрялся вызвать в нем библиотекарь, и не видел женщину, что стояла у выхода, пока не оказался в двух шагах от нее.

В простых зеленых одеждах, стройная, лицо по-лисьи узкое.

Перехватив взгляд поэта, женщина улыбнулась и приняла позу приветствия.

– Маати-тя?

Он немного растерялся, но на приветствие ответил.

– Простите, кажется, я забыл ваше имя.

– Мы не знакомы. Меня зовут Киян. Итани мне все про вас рассказал.

Маати только через пару вздохов понял, что означают ее слова. Женщина кивнула, словно прочитав его мысли. Тогда Маати подошел к ней ближе, глянул назад, потом ей за спину – убедился, что они одни.

– Мы хотели послать охрану для вашего сопровождения, – сказала Киян, – но не смогли придумать, как подойти к вам, чтобы вы не приняли вооруженных людей за наемных убийц. Вот я и предположила, что одной безоружной женщины будет достаточно.

– И оказались правы, – кивнул Маати и через паузу добавил: – Я, по-вашему, наивен?

– Немного.

– Прошу, отведите меня к нему.

Сумерки уже окрасили небо в зеленовато-синий цвет. На востоке мерцали над вершинами гор первые звезды, а башни поднимались к самым облакам.

Маати с Киян шли очень быстро. Она молчала, а он не пытался ее разговорить, ему и без того было над чем подумать. Так и шагали плечом к плечу по темнеющим дорожкам. Киян, если кто-то обращал на них внимание, кивала и доброжелательно улыбалась. А Маати думал: сколько людей будут рассказывать о том, что поэт покинул Совет с какой-то женщиной? И часто оглядывался. Никого подозрительного не заметил, но даже у самой границы дворцового городка прогуливалось довольно много людей, так что не было уверенности в отсутствии слежки.

Когда приблизились к чайной, где в окнах горели лимонные свечи, отгоняющие мошкару, Киян уверенно поднялась на широкое крыльцо, навстречу теплу и свету.

Хозяин, похоже, ждал: Маати и Киян сразу отвели в заднюю комнату, где на столе стояла бутылка красного вина и блюда с жирным сыром, черным хлебом и первым летним виноградом.

Киян присела к столу и указала на скамью напротив.

Маати сел, а Киян отщипнула две маленькие ярко-зеленые виноградины, положила их в рот и скривилась.

– Кислые? – спросил Маати.

– Еще неделька, и можно будет есть. Вас не затруднит передать мне хлеба с сыром?

Пока Киян подкреплялась, Маати наполнил свою пиалу. Вино было добрым, с насыщенным ароматом. Маати чуть приподнял бутылку, Киян в ответ отрицательно покачала головой.

– Он к нам присоединится? – спросил Маати.

– Нет. Просто посидим тут немного – надо убедиться, что мы никого к нему не приведем.

– Очень умно – тактика настоящих заговорщиков.

– Вообще-то, я в таких делах новичок, но быстро учусь и прислушиваюсь к советам опытных людей.

У нее была хорошая улыбка. Маати не сомневался в том, что именно об этой женщине говорил Ота, когда его в цепях уводили из садов. Его любимая женщина, защитить которую он просил.

Поэт попытался найти что-то общее с Лиат – разрез глаз, форму скул… Ничего. Хотя, возможно, он просто не смог разглядеть схожесть.

Киян словно почувствовала не самый обычный интерес и приняла вопросительную позу.

Маати тряхнул головой:

– Просто вспоминаю былые времена.

Только она собралась о чем-то спросить, как в дверь тихо постучали и в комнату вошел хозяин чайной с объемистым свертком. Киян встала, забрала сверток и приняла не очень ловкую из-за этой вещи позу благодарности.

После ухода хозяина, так и не проронившего ни слова, Киян раскрыла сверток – это оказались два плаща с капюшонами из тонкой серой ткани. Один она вручила Маати, второй надела сама.

Когда уже были готовы уходить, Киян неловко порылась в двойном рукаве и положила на стол четыре полоски серебра.

Увидев по лицу Маати, что он удивлен, объяснила:

– Мы не просили о еде и вине, а недоплачивать грубо и недостойно.

– Виноград был кислый, – напомнил Маати.

Киян чуть подумала и забрала со стола одну полоску.

Из чайной они вышли не через парадный вход и не через черный – спустились по узкой лестнице в подземные тоннели. Там у нижней ступеньки кто-то – хозяин или один из заговорщиков – оставил для них зажженный фонарь. Киян взяла его и уверенно направилась в темный лабиринт, как будто ходила по нему с детства. Маати держался в двух шагах, ему впервые с момента их встречи стало по-настоящему страшно.

Судя по его ощущениям, тоннели уходили на глубину, примерно равную глубине шахт в долине. Ступени здесь были истерты ногами многих и многих поколений, а коридоры населены воспоминаниями давным-давно умерших мужчин и женщин.

Наконец спуск вывел в широкий, заполненный мраком коридор. Маленький фонарь выхватывал из темноты только фрагменты темно-синих с золотыми узорами стен, а свод над головой казался чернее безлунного ночного неба.

По сторонам то и дело открывали свои пасти проходы в соседние галереи и залы. Маати замечал на стенах пятна – там в течение зим горели факелы, закоптив облицовочную плитку. Иногда чувствовалось движение воздуха, как будто дышала сама земля.

По ощущениям поэта, все подземелье было необитаемым – через щели из-под закрытых дверей не проникал свет, тишину нарушал только звук шагов и шорох плащей.

На одной из развилок в широком коридоре Киян остановилась и, немного подумав, выбрала левый тоннель. Пройдя за огромные медные ворота, они оказались в пространстве, напоминающем сад, где все растения были выполнены из шелка, а на ветвях деревьев сидели запылившиеся чучела птиц.

– Жутко, да? – спросила Киян, выбирая нужную тропинку в этом бесплодном саду. – Здесь зимой люди, наверное, маленько сходят с ума. Столько месяцев без солнечного света…

– Да уж, – сказал Маати.

Оставив позади сад, они прошли по нескольким коридорам, таким узким, что касаться стен можно было и не разводя руки.

Наконец Киян подвела Маати к высокой деревянной, укрепленной медными полосами двери, которая была заперта на засов с другой стороны. Там она отдала Маати фонарь и постучала сложным условным стуком. Почти сразу послышался тихий скрежет и дверь распахнулась. За порогом стояли трое мужчин с обнаженными мечами. Тот, что в середине, улыбнулся и, отступив в сторону, жестом пригласил войти.

Фонари заливали коридор с каменными стенами желтоватым светом, в воздухе пахло жженым маслом. В конце коридора не было двери, только арка, пройдя под которой люди оказались в обширном зале с высоким потолком. Здесь уже пахло потом, сырой шерстью и дымом от факелов. Это был склад, где во все щели по периметру двери затолкали веревки, чтобы не просачивался свет.

Киян повела Маати к домику распорядителя в центре склада, а стоявшие неподалеку мужчины, с полдюжины, увидев их, сразу прекратили разговоры. В окнах домика горел свет. Киян открыла дверь и, ободряюще улыбнувшись Маати, шагнула в сторону.

Он вошел.

Маленькая комната. Стол. Четыре стула. Стойка для свитков. На стене – карта зимних городов. Три фонаря.

И встающий из-за стола Ота-кво. Все еще худой, но полный энергии – это видно по его плечам, по рукам, по тому, как он двигается.

– Для покойника ты выглядишь очень даже неплохо, – заметил Маати.

– И чувствую себя тоже лучше, чем мог ожидать. – Удлиненное, как у всех северян, лицо озарилось искренней улыбкой. – Спасибо, что пришел.

– А разве я мог не прийти? – Маати придвинул к себе ближайший стул, сел и сцепил руки на колене. – Значит, ты все-таки решил забрать себе город?

Ота тоже сел и, нахмурившись, погладил ладонью шершавую столешницу.

– Не вижу другого выхода, – сказал он. – Понимаю, звучит как оправдание. Но… ты мне уже говорил, что знаешь: я не имею никакого отношения ни к убийству Биитры, ни к покушению на тебя. Так вот, я и к убийству Даната не имею никакого отношения. И к убийству отца. И если на то пошло, даже к собственному побегу из башни. До настоящего времени все происходило без моего ведома. И я не знаю, веришь ли ты и сейчас в мою невиновность.

Маати печально улыбнулся, услышав в голосе Оты нотку надежды. А сам он не мог разобраться в своих чувствах, в его душе смешалось все: давняя обида, злость, любовь к Лиат и к ребенку, которого она родила. Он даже не мог сказать, как это все связано с мужчиной, который сидел напротив него.

– Да, верю, – наконец ответил Маати. – Я занимаюсь расследованием, но, полагаю, коль скоро ты за мной следил, тебе об этом известно.

– Известно. И это одна из причин, по которой я захотел с тобой встретиться.

– А другие причины?

– Я должен тебе кое в чем признаться. Наверное, было бы мудрее помолчать, пока все не закончится, но… Я тебе солгал, Маати. Сказал, что жил на Восточных островах с женщиной и она не смогла зачать от меня. Но она… ее на самом деле не было. Всего этого не было.

Маати прислушался к себе, ожидая, что вот сейчас сердце чаще забьется от злости или сожмется от грусти, но оно билось в своем обычном ритме. Поэт попытался вспомнить, когда его перестало волновать, кто отец мальчика, которого он потерял. Вероятно, после разговора с Отой в башне. Но тогда он просто не думал, его это сын или Оты. Да это и не главное. Главное, его уже не вернуть. Как не вернуть и упущенные годы. Зато сейчас ему еще есть кого терять – или спасать.

– Я думал, что умру, – продолжил Ота. – Умру, и мне уже будет все равно. А если тебе от этого станет легче, то…

– Ладно, понял, – сказал Маати. – Если хочешь поговорить об этом, давай позже. А сейчас перейдем к делам насущным.

– Тебе удалось что-то выяснить?

– Кажется, я знаю Дом, претендующий на престол. Кто-то покупает влияние для Ваунеги.

– Скорее всего, гальты, – сказал Ота. – Они заключают настолько невыгодные для себя контракты, что со стороны это похоже на самый обычный подкуп. Но мы не могли выяснить, что именно они таким образом покупают.

– Да, на гальтов похоже, – согласился Маати. – А знаешь, почему они это делают?

– Нет, – ответил Ота. – Но если у тебя есть доказательства того, что за убийствами стоят Ваунеги…

– Нет у меня таких доказательств, – сказал Маати. – Есть подозрения, и только. Но это пока. И если не раскроем заговор в самое ближайшее время, Адру наверняка выберут хаем и у Ваунеги появится возможность использовать все ресурсы города. Что они и сделают, чтобы найти тебя и убить.

Они сидели молча целых три вздоха.

– Что ж, – сказал Ота, – похоже, у нас появилась работенка. Но теперь мы хотя бы знаем, с какого конца за нее браться.

Идаан снилось, что она на каком-то празднике. Стены павильона были охвачены пламенем, и по логике сна понимала, что огненный круг сужается, понимала, что она со всеми, кто в павильоне, сгорит заживо. Пыталась закричать, предупредить танцующих гостей, но получалось только хрипеть, и никто ее не слышал. Там был лишь один человек, который мог всех спасти, и этим человеком были Семай, Ота и ее отец в одном лице. Она протискивалась сквозь толпу, пытаясь его отыскать, но в толпе среди людей были и собаки. Огонь уже подобрался совсем близко, и женщины, чтобы спастись, швыряли в него собак.

Идаан проснулась от дикого крика и воя, но кругом было тихо.

Ночная свеча прогорела, комнату за паутиной полога освещала одна лишь луна. Все ставни были открыты, но в безветренную ночь воздух был неподвижен.

Идаан тяжело сглотнула и тряхнула головой, чтобы прийти в себя после кошмара. Немного подождала, чтобы выровнялось дыхание. Но даже после этого боялась уснуть и снова оказаться в том горящем павильоне. Повернулась к Адре, но вторая половина кровати была пуста.

– Адра?

Нет отклика.

Закутавшись в тонкое покрывало, Идаан откинула полог и встала с кровати. С ее новой кровати. С супружеского ложа…

Босая тихо прошагала по прохладному каменному полу через их с Адрой покои.

Адру нашла в одной из комнат: он сидел на низкой кушетке, рядом стояла бутылка вина, а на полу возле ног – большая керамическая пиала, из которой несло перегнанным вином. Хотя, возможно, разило от самого Адры.

– Не спишь? – спросила Идаан.

– Ты тоже, – заплетающимся языком проговорил Адра, и тон был осуждающий.

– Дурной сон приснился, – объяснила Идаан.

Адра взял бутылку и присосался к горлышку. Идаан смотрела, как плавно двигается кадык. Глаза мужа были закрыты, веки даже не вздрагивали, как будто он спал. У Идаан закололо пальцы, захотелось прикоснуться к его гладкой коже, с нежностью погладить по щеке.

Адра поперхнулся, опустил бутылку и открыл глаза. Вся его красота, которой мгновение назад любовалась Идаан, исчезла.

– Иди к нему, – сказал он на этот раз почти трезвым голосом.

Идаан приняла вопросительную позу.

Адра махнул рукой, в которой держал бутылку:

– К твоему поэту, Семаю. Иди и попробуй выведать что-нибудь полезное.

– Хочешь, чтобы я ушла?

– Да.

Адра встал с кушетки, вложил в руку Идаан бутылку и нетвердым шагом двинулся к двери. А она почувствовала себя оскорбленной, но в то же время испытала облегчение, оттого что не надо искать повода для ухода.

На территории дворцов было безлюдно, все дорожки словно погрузились в сон. Идаан шла и представляла, будто она из кошмара пробудилась в новом мире, совсем не таком, как прежний. Будто, пока она спала, все люди исчезли и теперь она гуляет по опустевшему городу. Или что она умерла во сне и боги перенесли ее сюда, в мир, где нет никого и ничего, кроме нее и темноты. Если боги хотели так ее наказать, то они явно просчитались.

Когда Идаан ступила на обсаженную низкими дубами тропу, в бутылке уже оставалось меньше четверти. Она ожидала, что в доме поэта будет темно, но еще издали заметила в окнах свет, и там точно горела не одна лишь ночная свеча. В душе затеплилась надежда.

Ставни и двери были открыты. На крыльце неподвижно сидела широкоплечая фигура, и это был не Семай.

Андат поднял руку в приветствии и жестом подозвал Идаан.

– Я уже думал, что ты не придешь, – прозвучал рокочущий голос.

– Я и не собиралась, – ответила Идаан. – У тебя не было причин дожидаться.

– Как скажешь, – дружелюбно отозвался андат. – Пойдем, он тебя ждет уже несколько дней.

Идаан так влекло к Семаю, что она легко, совершенно не чувствуя своего веса, взбежала на крыльцо. Андат встал и последовал за ней в дом, и там, сначала закрыв входную дверь, начал затворять ставни и гасить свечи.

Оглядевшись, Идаан поняла, что в комнате, кроме них двоих, никого нет.

– Уже поздно, он спит в задней комнате. – Андат двумя пальцами потушил очередной огонек. – Иди к нему.

– Я не хочу его разбудить.

– Он совсем не против.

Идаан не двигалась с места. Андат склонил голову набок и улыбнулся.

– Он сказал, что любит меня. В нашу последнюю встречу сказал, что любит.

– Я знаю.

– Правда любит?

Улыбка андата расширилась. Зубы у него были белые как мрамор и идеально ровные. И только теперь Идаан заметила отсутствие резцов. Все зубы – одинаковые квадраты. Ей стало тревожно.

– Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Ты его знаешь лучше других, – сказала Идаан. – Ты и есть он.

– Оба утверждения верны, – сказал андат. – Но мне верить не стоит. Ведь я его собственность. А любая собака, как бы хорошо ни притворялась, ненавидит поводок.

– Мне ты никогда не лгал.

Андат как будто удивился, а потом хохотнул – такой звук, словно где-то вдалеке со склона холма скатился валун.

– Не лгал, говоришь? Что ж, и сейчас не буду. Да, Семай-кя влюблен в тебя. Он молод и во многом состоит из страстей. Лет через сорок страсти улягутся. Так было с ними со всеми.

– Я не хочу причинить ему боль, – сказала Идаан.

– Тогда останься.

– Не уверена, что так уберегу от боли. Если не сейчас, то потом она обязательно придет, и станет только хуже.

Андат на мгновение словно окаменел, а потом пожал плечами:

– Можешь уйти. Но когда он узнает, что ты приходила и не осталась, съест себя поедом. Больше всего на свете он хотел, чтобы ты пришла. И вот ты здесь, поговоришь со мной и уйдешь? Вряд ли после такого ему сильно полегчает.

Идаан посмотрела себе под ноги. Сандалии были плохо зашнурованы: она одевалась в темноте, да и вино, похоже, крепче, чем ей казалось.

Идаан потрясла головой, как будто снова хотела избавиться от последствий дурного сна.

– Он не узнает, что я приходила.

– На это не рассчитывай. – Андат погасил еще одну свечу. – Он проснулся, как только мы с тобой начали разговаривать.

– Идаан-кя?

Она оглянулась на голос. Взъерошенный после сна Семай босиком стоял в коридоре, который вел в его спальню. У Идаан перехватило дыхание, когда она увидела поэта в тусклом сиянии свечей. В нем сочетались красота, наивность и сила. И она любила его, как не любила никого другого.

– Семай…

– Просто Семай? – спросил он и вошел в комнату.

В его взгляде была обида, но и надежда тоже.

«Нельзя быть такой молодой, – сказала себе Идаан. – Нельзя так бояться, так трепетать».

– Семай-кя, – прошептала Идаан, – я должна была тебя увидеть.

– Рад, что ты пришла. Но… ты не рада? Не рада меня видеть?

– Все не то, о чем я мечтала, – проговорила Идаан, и ее захлестнула печаль. – Это моя первая брачная ночь, Семай-кя. Вчера я вышла замуж, но не смогла до утра остаться в его постели.

У Идаан сорвался голос. Она закрыла глаза, чтобы сдержать слезы, но они все равно покатились по щекам, словно капли дождя. Она слышала шаги Семая. Хотелось броситься к нему в объятия. И хотелось убежать из его дома. Но она стояла на месте и дрожала.

Семай не произносил ни слова. А она тонула в волнах печали и чувства вины. Наконец он обнял ее за плечи и притянул к себе.

Его кожа пахла чем-то темным и пряным, мужским. Он не поцеловал Идаан и не распахнул полы халата, просто прижимал к себе, как будто никогда не желал большего. А она обхватила его руками, как обхватила бы ветку дерева над пропастью, и зарыдала.

– Прости, – сказала Идаан сквозь слезы. – Я так виновата… Мне так жаль. Я хочу, чтобы ничего этого не было. Я хочу, чтобы все стало как прежде. Хочу все вернуть.

– Что, любимая? Что ты хочешь вернуть?

– Все, – простонала в ответ Идаан.

Мрак и отчаяние, ярость и печаль стиснули ее в своих зубах и затрясли. Семай все крепче прижимал Идаан к груди, что-то бормотал ей на ухо, гладил по волосам и по щекам. А когда она начала оседать на пол, опустился вместе с ней.

Идаан не знала, сколько так проплакала. Знала лишь, что вокруг ночь, что она свернулась на полу калачиком и положила голову Семаю на колени и что совершенно обессилела, как будто целый день плыла в море или реке.

Потом в темноте нашла руку Семая. Их пальцы крепко сплелись. Она подумала, что эта ночь длится целую вечность и рассвет наверняка уже совсем близок.

– Тебе лучше? – спросил Семай.

Она кивнула вместо ответа, надеясь, что он это просто почувствует.

– Не хочешь ли рассказать, из-за чего столько слез?

У Идаан сперло дыхание. Семай прижал ее руку к губам – наверное, почувствовал какую-то перемену в ее теле. У него были такие мягкие, такие теплые губы.

– Да, – сказала Идаан. – Хочу. Но боюсь.

– Меня?

– Того, что я тебе расскажу.

Семай не напрягся и не отстранился, но что-то в нем все же изменилось.

– Никакие твои слова не могут причинить мне боль, – сказал он и добавил: – Если это будет правдой. Это Ваунеги? Адра?

– Я не могу, любимый. Прошу, не надо об этом.

Он погладил ее по руке. А когда снова заговорил, голос звучал нежно и при этом настойчиво:

– Это связано с твоим отцом и братьями, верно?

Идаан сглотнула, чтобы расслабить горло. Она не ответила ни словами, ни движением тела, но тихий прекрасный голос Семая не умолкал:

– Ота Мати не убивал их, да?

Воздух в комнате стал разреженным, как на макушке высокой горы. Идаан было нечем дышать. Семай крепче сжал ее пальцы, наклонился и поцеловал в висок.

– Все хорошо. Расскажи.

– Не могу, – сказала она.

– Я люблю тебя, Идаан-кя. И что бы ни случилось, буду всегда тебя защищать.

В комнате было темно, но Идаан все равно закрыла глаза. Сердце разрывалось от желания поверить ему, от желания сознаться во всех прегрешениях и быть прощенной. Он уже знает. Он знает правду или догадывается, но он ее не выдал.

– Я люблю тебя, – повторил Семай нежным, как прикосновение его руки, голосом. – Когда это началось?

– Не знаю, – ответила она и в следующее мгновение сказала: – Думаю, когда я была еще маленькой.

И она тихо рассказала Семаю обо всем, даже о том, о чем никогда не рассказывала Адре.

Ее братьев отправляли в школу, а ей говорили, что она должна остаться во дворце, потому что девочка.

Она видела, как страдает мать, сознавая, что однажды ее вышлют из города – или она умрет во дворце на женской половине, а в памяти людской останется всего лишь как женщина, которая выносила детей хая.

Идаан поведала о том, как слушала песни о хайских сыновьях, сражавшихся за престол. Как девчонкой, играя с друзьями, брала себе роль хайского сына, а других назначала своими противниками. Как было обидно оттого, что старшие братья сами выберут себе жен и судьбу, а ее выдадут замуж по расчету.

В какой-то момент Семай перестал гладить ее по руке. Он не шевелился, только слушал, но этого чуткого молчания ей было достаточно.

Идаан изливала ему душу.

Рассказала о том, какие безумные планы строили они с Адрой. О том, что в Мати приехал высокий гость из Гальта и однажды вечером намекнул, что эти планы вовсе не безумны. О том, как была заключена сделка – доступ к старинным книгам в библиотеке хая в обмен на власть и свободу.

С этого момента события понеслись вскачь, их уже нельзя было остановить, как нельзя остановить устремившуюся к морю реку. Так Адра оказался в спальне ее отца, а она на берегу озера услышала жуткий звук стрелы, попавшей в цель.

Чем дальше она рассказывала, тем острее сознавала всю чудовищность содеянного. Печаль и раскаяние не уходили, но пожиравшее ее душу отчаяние из черного постепенно становилось темно-серым.

Когда Идаан договорила последнюю фразу и поняла, что слов больше нет, за окнами уже начали выводить трели предрассветные птицы. Значит, эта ночь все-таки закончится.

Идаан вздохнула:

– Ответ получился длиннее, чем ты рассчитывал.

– Главное, что ты ответила, – сказал Семай.

Идаан села и откинула назад упавшие на лицо волосы. Семай не двигался.

– Хиами однажды сказала мне: чтобы стать хаем, надо утратить способность любить. Теперь я понимаю, почему она в это верила. Но такого не случилось. Не случилось со мной. Спасибо тебе, Семай-кя.

– За что?

– За то, что любишь меня. За то, что защищаешь. Я даже не догадывалась, как сильно хотела тебе рассказать. Все это… было так тяжело. Ты понимаешь?

– Да, – сказал Семай.

– И злишься теперь на меня?

– Конечно нет.

– Ты в ужасе?

Идаан в темноте услышала, как Семай пошевелился. Молчание затянулось, и ее сердце с каждым ударом сжималось все сильнее.

– Я люблю тебя, Идаан, – наконец сказал он.

И она снова почувствовала, как по щекам покатились слезы, но теперь их причина была иная. Не радость, нет, но, возможно, облегчение.

Идаан наклонилась в темноту, нашла его тело и обняла. Теперь уже она его поцеловала. Она открылась ему в содеянном, а сейчас открывалась в телесной близости.

Семай как будто не хотел ей отвечать, как будто боялся, что, овладев ею, разрушит то более глубокое единение, создавшееся, пока длился ее рассказ.

Но Идаан в темноте увлекла Семая в спальню, распахнула свой и его халаты и ласкала его, пока он не забыл о своих страхах. Ей стало так легко, словно она парила во сне.

После Идаан уютно устроилась в его объятиях. Она чувствовала себя защищенной и засыпала в покое, какого не ведала уже несколько лет.