Идаан, стиснув кулаки, шла по коридорам дворца. В ее теле бушевала гроза; кровь бурлила, словно горные реки в половодье. Она помнила суеверный ужас, который отражался на лицах придворных при упоминании имени Оты. Тогда ее это забавляло, а теперь она сама была в панике. Заставляла Семая снова и снова повторять рассказ, пока не убедилась, что поняла смысл каждого слова. Вся боль и печаль, вызванные приходом поэта во дворец Ваунеги, отступили на задний план. Семай пришел, чтобы ее спасти…

Адра был в кухне, говорил с отцовским домоправителем.

Идаан жестом извинилась, что прерывает, и увела его в личные покои, а там, прежде чем заговорить, закрыла все ставни и входную дверь.

Адра уселся в обитое красным бархатом низкое кресло из светлого дерева, а она стала ходить из угла в угол. Слова лились сплошным потоком. Она повторяла историю Семая и слышала нотки паники в собственном голосе.

– Скажи мне! – попросила она, когда история подошла к концу. – Скажи, что это неправда. Скажи, что он мертв и ты в этом уверен.

– Он мертв. Это какое-то недоразумение, иначе и быть не может. Никто не знал, что его увозят из города, а значит, никто не мог его спасти.

– Скажи, что ты в этом уверен!

Адра нахмурился:

– Как я могу быть в этом уверен? Я нанял людей, чтобы вытащили его из тюрьмы, вывезли из города и прикончили. Но меня там не было, я не душил его собственными руками. Идаан, ты же понимаешь: невозможно скрывать от наемников имя заказчика и одновременно руководить ими на месте.

Идаан прижала трясущиеся пальцы к губам.

Это все сон! Дурной сон, она бредит, а когда очнется, ужасный морок исчезнет и вернется реальность.

– Ота нас использовал, – сказала она. – Устроил так, что мы сделали за него всю грязную работу. Он знал. Знал обо всем с самого начала. И планировал.

Адра откашлялся.

– Не выдумывай. Он не мог знать, что и как мы хотим сделать. Он не бог и не призрак какой-нибудь.

– Ты уверен? Мы попались в расставленную им ловушку, Адра! Это ловушка!

– Такие слухи начал распускать Семай Тян. А ловушку для тебя мог расставить Маати Ваупатай. Предположим, у него появились подозрения на наш счет, вот он и выдумал эту историю, чтобы мы запаниковали. Или это сделал Семай.

– Нет, только не Семай, – сказала Идаан. – Он бы с нами так не поступил.

– Ты хотела сказать, с тобой, – медленно, с нескрываемой горечью произнес Адра.

Идаан перестала расхаживать по комнате и приняла позу вопроса. Не только вопроса, но и вызова.

Адра откинулся в кресле, сухое дерево заскрипело под его весом.

– Он твой любовник, так ведь? Этот убогий предлог насчет соболезнований и болтовня о том, что он согласится поддержать меня только после разговора с тобой наедине. Ты выпроводила своего жениха, точно щенка, с которым наскучило играть. Идаан, ты правда считаешь меня таким глупым?

У Идаан сжалось горло. Она попробовала откашляться, чтобы дышать стало свободнее, но кашель не унялся, а превратился в смех. И этот смех сотрясал ее – так собака трясет пойманную крысу. В нем не было веселья, одна только злоба.

Лицо Адры налилось кровью, а потом стало белым.

– Так вот в чем дело? – наконец смогла выговорить Идаан. – Об этом ты сейчас хочешь говорить?

– А ты бы предпочла другую тему?

– В твоей жизни будет множество женщин. Вы с отцом уже наверняка составили список Домов, которые станут нашими союзниками, если ты возьмешь в жены их дочерей. У тебя нет права предъявлять мне подобные обвинения.

– Это был твой выбор, – сказал Адра. – Мы заключили договор, прежде чем… прежде чем начали все это. Мы договорились, что будем вдвоем, только ты и я, вне зависимости от того, выиграем или проиграем.

– И сколько бы ты продержался, заняв место моего отца? К кому бы я пошла, если бы ты нарушил данное слово?

Адра встал, приблизился к Идаан и направил на нее раскрытую ладонь, словно целился широким клинком:

– Это несправедливо. Ты не дала мне шанса нарушить слово. Просто решила меня наказать, как будто это уже случилось.

– Я права, Адра. Ты знаешь, что права.

– Идаан, за договор с тобой приходится платить дорогую цену. Ты хоть знаешь об этом? Я любил тебя, как никогда и никого не любил. Ни отца, ни мать, ни братьев. Я согласился на все это, потому что ты так хотела.

– И ты ничего не хотел для себя? Как бескорыстно! Стать хаем Мати – это же какая мучительная перспектива! У хая не жизнь, а пытка.

– Ты бы не выбрала меня, если бы наши устремления не совпадали, – возразил Адра. – И не вини меня за то, кем я стал, ведь я пошел на это ради тебя.

– Это несправедливо.

– Вы только посмотрите на нее! – Адра сделал широкий круг по комнате, как ребенок, разыгрывающий представление перед зрителями. – С каких это пор мы стали рассуждать о справедливости? Тебя кто-нибудь когда-нибудь просил взять ответственность на себя? Это ты все задумала, любовь моя. Это все ты спланировала, Идаан! И не смей винить меня в том, что теперь тебе придется с этим жить!

Адра дышал часто и тяжело, но по его расслабленным плечам и опустившимся уголкам рта Идаан видела, что гнев уже проходит.

Он уронил руки и посмотрел Идаан в глаза. Его дыхание стало ровным, лицо – спокойным.

Они с пол-ладони просто стояли и молча смотрели друг на друга. Гнев исчез, ушла и печаль. Адра казался усталым и потерянным, очень молодым и одновременно очень старым. Идаан чувствовала себя так же. Как будто даже воздух, которым они дышали, стал другим.

Адра первым отвел взгляд и первым нарушил молчание:

– Знаешь, дорогая, а ведь ты так и не сказала, что Семай тебе не любовник.

– Он мой любовник. – Идаан пожала плечами. Битва закончилась, и новые раны уже ничего не изменят. – Уже несколько недель.

– Почему?

– Не знаю… Потому что он не был частью всего этого. Потому что он такой чистый.

– Потому что он обладает запредельной для нашего понимания силой, а это привлекает тебя больше всего?

Идаан хотела как-нибудь уколоть Адру в ответ, но передумала и кивнула:

– Пожалуй, и это тоже.

Адра прислонился спиной к стене, вздохнул, медленно сполз на пол и положил руки на колени.

– Список Домов и женщин существует, – сказал он. – Был составлен еще до того, как ты сошлась с Семаем. Я был против, но отец сказал, что это на всякий случай – может потом пригодиться. Скажи мне одно… Сегодня, когда он сюда заявился… ты не… вы с ним…

Идаан снова рассмеялась, но теперь это был тихий, спокойный смех.

– Нет, Адра-кя, я не ложилась с другим мужчиной в твоем доме. Не знаю почему, но мне кажется, это было бы хуже всего того, что я уже успела сделать.

Адра кивнул. Идаан по его глазам, по рукам видела, что он хочет спросить о чем-то еще. И даже знала о чем. Они уже несколько лет не только любовники, но и сообщники. Она хорошо знает и понимает его, он стал для нее вроде близкого родственника или даже частичкой ее самой.

Это не могло пробудить любовь, но она могла вспомнить те времена, когда любовь была еще жива.

– Когда мы впервые поцеловались, у тебя был такой испуганный вид, – сказала Идаан. – Помнишь тот первый поцелуй? Это было в середине зимы. Мы с компанией пошли кататься на коньках. Нас было человек двадцать. Мы еще устроили забег, и ты пришел первым.

– И в награду за победу ты подарила мне поцелуй, – подхватил Адра. – Нойти Ваусадар тогда так ревновал, что чуть язык себе не откусил.

– Бедняга Нойти. А знаешь, я ведь хотела его позлить.

– Да? Тебе удалось. А еще чего ты хотела?

– Еще хотела тебя поцеловать. А ты только спустя несколько недель пришел за вторым поцелуем.

– Боялся, что ты поднимешь меня на смех. Каждый вечер ложился с мыслями о тебе, а утром просыпался весь разбитый. Можешь представить, каково это – бояться, что тебя поднимут на смех?

– Сейчас? Нет.

– А помнишь ту ночь, когда мы вдвоем пошли на постоялый двор? Там еще у входа была такая собачонка.

– Та, что танцевала на задних лапках, пока хозяин играл на флейте? Да, помню.

Идаан улыбнулась. Та собачонка была совсем маленькой, с серой шерстью и добрыми темными глазами. Ей, похоже, очень нравилось становиться на задние лапки и подпрыгивать, а передними она все время размахивала, чтобы сохранить равновесие. Да, собачонка определенно была счастлива.

Идаан, чтобы не потекла тушь, поспешила вытереть набухшие слезы и запоздало вспомнила, что в этот день не накрасила глаза.

Картинки из прошлого согревали душу, и Идаан искренне взмолилась: хоть бы собачонка была еще жива и так же счастлива, как в тот зимний день!

И она, уже не скрывая слез, сказала:

– Тогда мы были другими.

Они снова замолчали. А потом Идаан села рядом с Адрой. Он обнял ее рукой за плечи, а она прильнула к нему и тихо заплакала. Это были слезы о том, чего уже не могла вместить ее душа.

Адра подождал, пока она не выплакалась, и тихим, чуть хрипловатым голосом спросил:

– Они к тебе приходят?

– Кто?

– Они.

Идаан поняла, о ком он, и снова услышала тот треск, как от топора, расколовшего полено. Ее передернуло.

– Да.

– А знаешь, что самое смешное? Ко мне приходит не твой отец, хотя должен бы. Он был совершенно беззащитен. Я шел к нему, зная заранее, как все произойдет. Но приходит ко мне не он.

Идаан нахмурилась, пытаясь понять, о ком говорит Адра.

Адра это увидел и улыбнулся, как будто его порадовало то, что она не все о нем знает, что они все же проживают разные жизни.

– Когда мы пытались выручить того убийцу, Ошая, там был стражник… и я его прикончил. Мечом. Одним ударом разрубил челюсть. До сих пор вижу в мельчайших деталях. Ты когда-нибудь била со всей силы железным прутом по насту? Те же ощущения. Бьешь резко, с размаху по твердому и одновременно хрупкому. Помню звук. А ты после не хотела ко мне прикасаться…

– Адра…

Он поднял раскрытые ладони, как будто не желал, чтобы она сочувствовала. Идаан проглотила обиду – она не имела права его прощать.

– Люди убивают друг друга, – сказал Адра. – Убивают по всему миру. Режут глотки из-за денег, под влиянием страстей или ради власти. В городах Хайема люди лишают жизни своих родственников. Я никогда не задумывался, как они это делают. И даже сейчас не могу это представить. Не могу понять, как у самого-то поднималась рука. А ты можешь?

– Всех ждет расплата, – ответила Идаан. – И солдат, и стражников. Даже мелких бандитов и пьяниц, что режут друг друга в закоулках возле домов утех. Они платят свою цену, и мы заплатим. Вот и все.

Адра тяжело вздохнул:

– Думаю, ты права.

– И что будем делать? С Отой.

Адра пожал плечами, как будто ответ был очевиден:

– Если Маати Ваупатай решил стать защитником Оты, в конце концов тот к нему заявится. А Семай уже доказал, что ради одного человека он способен нарушить молчание.

– Я не хочу вмешивать в это Семая.

– Поздно. Он единственный, кто может вывести нас на Оту. А ты – единственная, кому он его выдаст, – сказал Адра.

И в его словах не было ни холода, ни жестокости, ни злости, одна лишь усталость.

Порат Радаани указал на пиалу Маати, и мальчик-слуга с грацией танцора снова ее наполнил.

Поэт изобразил позу признательности хозяину. При других обстоятельствах он бы поблагодарил слугу, но сейчас было не время и не место.

Поэт поднял пиалу и подул на горячий зеленовато-желтый чай с богатым ароматом риса и свежих листьев.

Радаани сцепил толстые пальцы на выпирающем животе и улыбнулся. Утопавшие в жирных складках век глаза блестели, как мокрая галька в ручье.

– Признаюсь, Маати-тя, не ожидал, что мне нанесет визит сам посланник дая-кво. За последние дни я успел переговорить с представителями всех главных Домов Мати, но высочайший дай-кво обычно предпочитает держаться подальше от наших суетных делишек.

Маати отпил все еще обжигающего чая. Отвечать надо было осторожно. Между намеком, будто он пользуется поддержкой дая-кво, и прямым указанием на это очень тонкая грань. Пока что Маати воздерживался от слов, способных дойти до селения дая-кво. Но Радаани был старше Гхии Ваунани или Адаута Камау, и, похоже, бесцеремонная прямота богачей была ему ближе, чем тонкости придворного этикета.

Маати поставил пиалу на стол.

– Дай-кво предпочитает не вмешиваться в дела двора, но это не значит, что он не желает о них знать. Осведомленность о происходящем в мире способствует лучшему управлению поэтами ради всеобщего блага, вы согласны?

– Изъясняешься как придворный, – с улыбкой сказал Радаани, и это явно не было комплиментом.

Если ходить вокруг да около, станет только хуже, решил Маати и сказал прямо:

– Я слышал, что семейство Радаани имеет виды на хайский трон. Это так?

Радаани снова улыбнулся и указал слуге на дверь. Мальчик ответил формальной позой и удалился.

Маати ждал в вежливом молчании.

Комната была небольшая, но богато обставленная. Лоснящееся лаком дерево, инкрустации из золота и самоцветов, а ставни из резного камня такие тонкие, что пропускают легкий ветерок и ароматы, но удерживают снаружи птиц и мошкару.

Радаани склонил голову набок и слегка прищурился. А Маати почувствовал себя драгоценным камнем, который оценивает богатый купец.

– У меня только один сын, он в Ялакете, следит за тем, как продвигаются наши торговые дела. И есть внук, который совсем недавно научился петь и одновременно прыгать через палочку. Ни тот ни другой не годятся для хайского трона. То есть я либо должен забыть о семейной торговле, либо поставить во главе города ребенка.

– Уверен, у того, кто займет хайский трон, появятся существенные денежные преимущества, – заметил Маати. – Не думаю, что ваше семейство проиграет, если вы откажетесь от своих дел в Ялакете в пользу Хайема.

– Из чего я делаю вывод, что ты не разговаривал с моими распорядителями. – Радаани рассмеялся. – Из трюмов в Ялакете и Чабури-Тане мы выгружаем больше золота, чем хай Мати добывает из-под земли, пусть даже и с помощью андата. Если бы мне понадобилась власть, я бы смог ее купить, ничем при этом не пожертвовав. Кроме того, у меня семь или восемь дочерей, которых я с радостью отдам новому хаю в жены. Пусть он каждый день недели пользует новую.

– Вы сами могли бы занять трон, – предположил Маати. – Вы еще не такой старый…

– И не такой молодой, чтобы совершить подобную глупость. Ваупатай, позволь, я все объясню тебе на пальцах. Я стар, я частенько мучаюсь подагрой, и я богат. Получаю от жизни все, что захочу. А стану хаем, и внуки, если они у меня будут, со временем начнут резать друг другу глотки. Я им этого не желаю, как не желаю взваливать на себя управление этим городом. Есть те, кто мечтает о такой роли, и они в принципе годятся на нее. Никто из них не пойдет против меня, а я поддержу любого, когда он станет хаем.

– То есть у вас нет предпочтений? – уточнил Маати.

– Я ведь не зашел так далеко, чтобы это утверждать, верно? И почему дая-кво волнует, кто из нас станет хаем Мати?

– Его это не волнует. Но это не значит, что он не проявляет определенный интерес.

– Тогда пусть подождет, через пару недель все узнают имя нового хая. Но что-то тут не складывается. Либо у него есть собственный фаворит… либо это как-то связано с тем, что тебе вспороли живот? – Радаани насупился и пристально посмотрел на Маати блестящими глазками. – Выскочка мертв, так что дело не в нем. Думаешь, у Оты Мати были сообщники? Думаешь, его поддерживал один из Домов?

– Я ведь не зашел так далеко, чтобы это утверждать? Но даже если вы правы насчет сообщников, дая-кво их существование не беспокоит, – ответил Маати.

– Что верно, то верно, только дая-кво никто не пытался выпотрошить как рыбу. Маати-тя, может ли быть так, что у тебя в этом деле свой интерес?

– Вы мне льстите, – сказал Маати. – Я обычный человек, который пытается найти свой путь в столь сложные времена.

– Да, как и мы все, – проворчал Радаани.

Маати свел разговор к неинтересным для обоих мелочам и покинул обиталище Радаани с уверенностью в том, что выдал старику больше сведений, чем получил.

Покусывая в задумчивости нижнюю губу, он повернул на запад, оставил позади территорию дворцового городка и оказался на городских улицах. Светлые траурные ткани уже почти исчезли, город начали украшать флагами и гирляндами в честь предстоящей свадьбы Адры Ваунеги и Идаан Мати.

Поэт даже заприметил мальчишку с коричневой, как лесной орех, кожей, который сидел на уличном фонаре с охапкой траурной ткани в одной руке и гирляндой из цветов в другой.

Какой еще город так быстро сменяет скорбь на праздничные гулянья?

Завтра траур плавно перейдет в свадьбу единственного потомка убитого хая. И начнется открытая борьба за право стать новым правителем Мати.

А подковерная борьба, разумеется, идет уже целую неделю.

Адаут Камау отрицал, что имеет виды на престол, но неоднократно намекал, что поддержка дая-кво может повлиять на его решение. Маати не сомневался в том, что семейство Камау не отказалось от своих амбиций.

Гхия Ваунани был безупречно вежлив, дружелюбен и откровенен настолько, что сумел за все время разговора не сказать ничего существенного.

Даже теперь Маати видел гонцов, быстро передвигающихся по улицам.

В последние дни Маати ходил пешком куда больше прежнего. Шрам на животе еще был розовым, но боль почти не давала о себе знать. По коричневой мантии прохожие сразу догадывались о его высоком положении и не лезли с пустыми разговорами, так что на улице ему мешали предаваться размышлениям гораздо реже, чем в хайской библиотеке. Да и думалось на ходу легче.

Надо было еще встретиться с Дааей Ваунеги, будущим свекром Идаан Мати, но поэт откладывал этот разговор, поскольку не представлял, как можно совместить соболезнования с поздравлениями. Сохранять печаль на лице и быть общительным или даже веселым? Но разговор должен был состояться, вдобавок на этот день поэт запланировал и другие малоприятные дела.

В Сарайкете дома утех располагались в специально отведенном для них квартале. В Мати такого не было. Здесь при желании можно было в любой части города найти и продажных женщин, и вино с дурманом, и притоны, где играли в азартные игры. Маати это не нравилось. Что бы ни происходило в Веселом квартале Сарайкета, разгуливать там было безопасно благодаря вооруженной страже, чьи услуги оплачивали в складчину все Дома. Но Сарайкет был в этом смысле уникален. В большинстве других городов Хайема конкретный Дом мог обеспечивать охрану порядка на прилегающих к нему улицах, не дальше. А в предместьях с наступлением темноты жители старались передвигаться группами или в сопровождении пары стражников.

Маати остановился у тележки и за полоску меди купил кружку холодной воды с легким привкусом персика. Пока пил, глянул вверх, на солнце, и упрекнул себя: вместо того чтобы думать о семействе Ваунеги, почти целую ладонь предавался воспоминаниям о Сарайкете. А ведь он до сих пор не выяснил, кто и с какой целью убил хая и его сына. Кто и с какой целью похитил Оту-кво, а потом заставил всех поверить, что тот мертв?

Печальная правда состояла в том, что Маати за все время пребывания в городе ни на шаг не продвинулся в своем расследовании.

Он теперь разбирается в придворной политике, может назвать поименно глав всех Домов и кое-что о них рассказать.

Например:

Дом Камау поддерживают заводчики собак для шахт и плавильщики меди;

Ваунани опираются на ювелиров и кожевников;

Ваунеги торгуют с Эдденси, Гальтом и Западными землями, причем с меньшей для себя выгодой, чем Радаани.

Но все эти собранные им сведения не способствовали пониманию того, что на самом деле происходит в Мати.

Кто-то убил многих людей и переложил вину на Оту-кво. Притом что Ота-кво никак не причастен к случившемуся.

С другой стороны, его кто-то поддерживает. Кто-то его освободил и инсценировал его смерть.

Маати снова прокрутил в голове разговор с Радаани, надеясь обнаружить свидетельство того, что нежелание старика бороться за хайский трон связано с его помощью Оте-кво. Ничего похожего…

Поэт вернул кружку продавцу и продолжил бродить по улицам, пока от бесконечной ходьбы не заныли колени и бедра.

Солнце клонилось к вершинам западных гор. Зимой дни в этих краях короткие и холодные, а солнце ныряет за горы стремительно. Несправедливо.

К тому времени, когда Маати вернулся в дворцовый городок, пешая прогулка к владениям Ваунеги уже не казалась такой привлекательной, как днем. Да и в любом случае семья наверняка занята приготовлениями к свадьбе. Лучше встретиться позже, когда все успокоится. Хотя к этому времени утхайемцы созовут совет, и одни боги знают, успеет ли Маати до совета хоть что-нибудь выяснить.

Вполне возможно, он поймет, кто убийца, только узнав имя следующего хая.

Правда, оставалось еще одно дело. Маати не знал, с какого боку к нему подойти, однако попробовать стоило. Да и дом поэта находился гораздо ближе, чем дворец Ваунеги.

Маати свернул на усаженную дубами тропу. Гравий ритмично заскрипел под ногами. Здесь траурные ткани тоже сняли с ветвей, фонарей и скамеек, но яркие флаги и цветочные гирлянды еще не развесили.

Выйдя из тени деревьев, Маати увидел сидевшего на крыльце у открытой двери андата. Размягченный Камень спокойно посмотрел на него и едва заметно улыбнулся. Маати не сомневался в том, что, будь он воробьем или наемным убийцей с обнаженным мечом, реакция андата на его появление была бы такой же.

Массивная фигура отклонилась назад, андат повернул голову к двери и что-то пробасил. Маати не разобрал слов, если это вообще были слова.

В дверях тотчас возник Семай, его глаза сияли, но почти сразу погасли, выдав разочарование поэта еще до того, как он успел принять почтительную позу.

И тут в голове у Маати все сложилось: гнев Семая из-за необходимости молчать о том, что Ота-кво жив; отсутствие праздничных флагов и гирлянд; недовольство тем, что на тропе возле его дома появился старший поэт, а не другой, желанный гость.

Бедняга влюблен в Идаан Мати.

Ну хоть одна тайна раскрыта. Невеликая, конечно, но боги свидетели, в эти дни Маати был рад любым крохам.

Он тоже принял позу приветствия.

– Вот шел мимо и подумал, не уделишь ли ты мне немного времени, – сказал Маати.

– Конечно, Маати-кво, заходите.

В доме царил беспорядок определенного сорта. Нет, столы не перевернуты и свитки не горят в жаровнях, но всё будто не на своих местах, и воздух какой-то спертый.

Маати сразу вспомнил, как изменилась его жизнь, когда ушла любимая женщина. Даже запах в доме стоял такой же.

Захотелось положить руку на плечо несчастному юноше и сказать что-нибудь утешительное. Но Маати решил, что лучше притвориться, будто он ни о чем не догадывается. Зачем ранить самолюбие молодого поэта?

Маати опустился в кресло и, вытянув усталые ноги, застонал от облегчения:

– Старею. В твои годы мог гулять весь день, и ничего.

– Возможно, если длительные прогулки войдут в привычку, вы и уставать будете меньше, – сказал Семай. – У меня есть чай, правда он подостыл…

Маати поднял ладонь в вежливом отказе. А Семай, должно быть, с приходом гостя заметил, в каком состоянии жилье, – прежде чем сесть рядом с Маати, он распахнул ставни.

– Я пришел попросить еще немного сроку, – сказал Маати. – Могу сначала принести извинения или напомнить о том, что, как старший по возрасту и как посланник дая-кво, я вправе ждать от тебя подчинения. Выбирай на вкус. Но все сводится к тому, что я еще не разобрался, и, если с Отой-кво случится что-то плохое, для меня важно будет знать, что в этом нет моей вины.

Семай немного подумал над его словами.

– Баараф сказал, что вы получили письмо от дая-кво.

– Верно. Дай-кво узнал, что я выдал Оту-кво отцу, и потребовал, чтобы я вернулся в селение.

– Но вы решили не подчиниться.

– Я решил действовать по своему усмотрению.

– И как дай-кво отнесется к подобному выбору?

– Не знаю, – пожал плечами Маати. – Может, согласится, может, нет. Остается лишь догадываться, как бы он поступил, если бы узнал все то, что известно мне на данный момент.

– Думаете, он бы пожелал, чтобы мы сохранили секрет Оты?

Маати рассмеялся, потирая ладони. Ноги приятно гудели. Он потянулся до хруста в плечевых суставах.

– Это вряд ли. Вероятнее всего, заявил бы, что нам не следует вмешиваться в процесс престолонаследия. Напомнил бы, что велел рыться в вашей библиотеке, чтобы никто старше трех лет от роду не догадался о том, что́ мне на самом деле поручено выяснить. А еще сказал бы, что я от его имени слишком много вопросов задаю и слишком многих обманываю.

– Но вы никого не обманывали, – произнес Семай и, подумав, добавил: – Хотя нет, обманывали. Вы же не считаете, что действуете в соответствии с ожиданиями дая-кво?

– Не считаю.

– И хотите, чтобы я стал вашим сообщником?

– Да. Точнее будет сказать, я вынужден попросить тебя об этом. Даже убедить тебя. Сказать по правде, был бы рад, если бы ты сумел меня отговорить.

– Я не понимаю, почему вы так поступаете. Только не заявляйте, что хотите спать спокойно следующие двадцать лет. Вы сделали больше, чем сделал бы любой другой на вашем месте. Что такого в этом Оте-кво? Что вами движет?

«Ох, юноша, – подумал Маати, – не стоило меня об этом спрашивать. Потому что ответ причинит тебе не меньше боли, чем мне самому».

– Когда-то, еще в молодости, мы с Отой были влюблены в одну женщину. Если я сейчас причиню ему вред или позволю, чтобы ему причинили вред, хотя в моих силах этого не допустить, я не смогу, глядя ей в глаза, сказать, что сделал это не со зла. Не в отместку за то, что она его любила. Да, я не видел ее много лет, но когда-нибудь мы встретимся, и я хочу, чтобы в тот момент совесть моя была чиста. Для дая-кво это не представляет интереса, и для других поэтов, возможно, тоже. Но что бы о нас ни думали, мы под этими коричневыми мантиями остаемся мужчинами… И как мужчина мужчину я тебя прошу: дай мне еще неделю. Подожди, пока мы не узнаем имя нового хая.

У них за спиной послышался шорох. Это андат в какой-то момент переместился с крыльца на порог комнаты; теперь он стоял в дверях со своей неизменной безмятежной улыбкой.

Семай наклонился вперед и трижды быстро провел руками по волосам, как будто мыл голову без воды.

– Неделя, – сказал он. – Я буду молчать ровно одну неделю.

Маати удивленно сморгнул. Он ожидал, что юный поэт как минимум занервничает из-за того, что своим молчанием может подвергнуть опасности Идаан. Ожидал, что Семай потребует разрешения поставить ее в известность о том, что Ота жив.

Маати нахмурился и через мгновение все понял.

Просить не о чем – Семай уже рассказал Идаан.

В душе Маати вспыхнули, словно светлячки, раздражение и злость и тут же погасли, уступив чему-то более глубокому и человечному.

Он был удивлен, доволен и даже горд за молодого поэта.

«Под этими мантиями мы мужчины, – подумал он, – и поступаем, как должно поступать мужчинам».

Синдзя резко крутанулся, толстая деревянная дубина просвистела в воздухе. Ота пригнулся и нырнул вперед, чтобы нанести удар по запястью противника. Промахнулся. Его дубина ударила по дубине Синдзи, и боль от этого столкновения пронзила руку до самого плеча.

Синдзя зарычал, оттолкнул Оту и с сожалением осмотрел свое оружие.

– Достойный выпад, – сказал он. – Дерешься, понятно, как новичок, но ничего, научишься.

Ота опустил дубину и сел на землю, чтобы перевести дух. Бока болели так, будто он скатился по каменистому склону, а пальцы онемели от частых обменов ударами. И ему было хорошо: уставший до полного изнеможения, весь в синяках и грязи, он снова полностью контролировал свое тело; он был свободен и дышал свежим воздухом. От пота щипало глаза, во рту был привкус крови, но, когда Ота поднял голову и посмотрел на Синдзю, оба широко улыбнулись.

Ота протянул руку «противнику», и тот рывком поставил его на ноги.

– Продолжим? – спросил Синдзя.

– Я не хочу… пользоваться своим преимуществом… ты ведь совсем обессилел.

Синдзя скривился, изобразив это самое бессилие, и принял позу благодарности.

И они пошли к фермерскому дому. В полуденном летнем воздухе тучами порхала мошкара и пахло сосновой смолой.

Толстые серые стены дома и широкие кроны низких деревьев вокруг него так и просились на картину, даря ощущение абсолютного покоя. Ничто в этом месте не вызывало воспоминаний о придворных интригах, о человеческой жестокости, о смерти. Ота предположил, что Амиит именно поэтому и выбрал это место.

Ота и Синдзя вышли из дому сразу после завтрака. Ота решил, что уже достаточно восстановился, чтобы поупражняться в фехтовании. К тому же он понимал: прежде чем все закончится, придется взяться за меч, хочет он того или нет.

Его никогда не учили биться на мечах, а Синдзя был рад посвятить день тренировке на свежем воздухе. По дороге к поляне завязалась непринужденная беседа. Во время самой тренировки Ота вспомнил о том, как Синдзя расправился с бывшими товарищами. А обратная дорога показалась гораздо длиннее, чем путь от дома до поляны.

– Немного практики, и из тебя выйдет неплохой солдат, – говорил на ходу Синдзя. – Ты слишком осторожен, ради защиты готов пренебречь хорошим ударом. В этом твоя слабость, учти.

– Вообще-то, я надеялся прожить жизнь, в которой не придется часто хвататься за меч.

– А я имею в виду не только бои на мечах.

Подойдя к дому, они увидели, что в конюшне появились четыре незнакомые лошади, взмыленные после долгой дороги. И чистил их стражник из Дома Сиянти – Ота знал его в лицо, но имени вспомнить не смог.

Синдзя многозначительно переглянулся со стражником и пошел по широкой лестнице на второй этаж. Ота – за ним. Любопытство с примесью страха заставило его забыть о боли от усталости и многочисленных ушибов.

Амиит Фосс и Киян сидели за столом с двумя мужчинами. Тот, что постарше, с густыми бровями и крючковатым носом, был в одеждах с вышитыми солнцем и звездами – символами Дома Сиянти. Второй – молодой, круглолицый, с уже заметным животиком – носил простой наряд из недорогой синей ткани, но пальцы были унизаны перстнями, за цену которых можно было купить пусть скромный, но вполне приличный дом.

Как только Синдзя с Отой вошли в комнату, все за столом сразу умолкли.

Амиит улыбнулся и жестом пригласил их сесть.

– Как раз вовремя, – сказал он. – Мы тут обсуждаем, куда дальше двигаться.

– О чем речь? – спросил Синдзя.

– Траур заканчивается. Завтра соберутся главы всех Домов. Думаю, у них есть несколько дней, а потом начнутся убийства, но в течение месяца будет решено, кто станет хаем Мати.

– Мы должны начать до того, как они всё решат, – сказал Ота.

– Согласен, но это не значит, что будет мудро начинать прямо сейчас, – возразил Амиит. – Мы знаем, вернее, догадываемся – и наши догадки небезосновательны, – что за всем этим стоит Гальт. Но мы не знаем, как организован заговор. Кого гальты поддерживают? И почему? Выступать без ответов на эти вопросы было бы, по моему мнению, неразумно. Но при этом времени у нас в обрез.

После своей небольшой речи Амиит положил на стол руки, показывая ладони, и Ота понял, что выбор за ним. Он больше других рисковал жизнью, и Амиит не хочет принуждать его к тому, к чему он не готов.

Ота сцепил руки в замок и задумался.

Его раздумья прервала Киян.

– Либо мы остаемся здесь, либо отправляемся в Мати, – сказала она. – Останемся, и нас вряд ли обнаружат, но гонцы с донесениями будут добираться сюда полдня и столько же доставлять в Мати наш ответ. Амиит-тя считает, что безопасность того стоит. А Ламара-тя, – она указала на мужчину с крючковатым носом, – сказал, что быстро реагировать на происходящее мы сможем, только присутствуя в Мати. Поэтому он подготовил для нас укрытие в городе, вернее, не в городе, а в тоннелях под дворцами.

– У меня есть человек в страже Сая, – проговорил Ламара громким, хриплым шепотом, и Ота только теперь заметил старый шрам поперек его горла. – Сая не самое знатное семейство, но они будут присутствовать на Совете, так что мы узнаем, кто и с чем там выступит.

– А если тебя раскроют, нас перебьют, – сказал, глядя на Оту, Синдзя. – Ведь все без исключения верят, что это ты убил хая. Народ не захочет оставить в живых такого преступника. Тем более этого не захотят претенденты на трон. С них хватает того, что за собственными братьями приглядывать приходится. А если еще и за сыновьями…

– Это я понимаю, – кивнул Ота и посмотрел на Амиита. – Так, значит, у нас нет догадок, кого поддерживают гальты?

– У нас нет доказательств того, что они вообще кого-то поддерживают, – ответил Амиит. – Это все предположения. Пусть обоснованные, но предположения. Не исключено, что они, как ты подозреваешь, замыслили что-то против поэтов, а престолонаследие их не особо интересует.

– Но вы в это не верите, – сказал Ота.

– И сами поэты не верят, – сказал круглолицый. – По крайней мере, этот новый точно не верит.

Амиит представил круглолицего Оте:

– Седзен-тя, наш человек, которому мы поручили следить за Маати Ваупатаем.

– Он копает под все главные Дома. – Седзен подался вперед, и его перстни засверкали в сиянии свечей. – За последнюю неделю нанес визиты всем высшим семействам и половине низших. Его интересуют придворная политика, деньги и власть. Про гальтов особо не расспрашивал, но по всему понятно, что он считает причастным к убийствам какое-то семейство или несколько семейств утхайема.

– И что ему удалось накопать? – спросил Ота.

– Я не могу сказать, что он ищет или что ему удалось найти, но он точно продолжает расследование.

– Это тот поэт, что сдал вас хаю, Ота-тя? – прохрипел Ламара.

– И тот, кому чуть не выпустили кишки, – добавил Синдзя.

– Есть догадки, почему он продолжает расследование? – спросил Ота. – И как поступит, если узнает правду? Сообщит утхайему? Или только даю-кво?

– Не могу сказать, – повторил Седзен. – Я знаю, чем он занимается, а не о чем думает.

– Ота-тя, – с суровым выражением лица сказал Амиит, – сейчас мы уверены лишь в том, что в городе все и каждый считают виновным шестого сына хая. Если тебя обнаружат в Мати – убьют. И первый, кто вонзит нож, воспользуется этим обстоятельством, чтобы заявить свои права на хайский трон. Так что ты в безопасности, только пока никем не опознан.

– А охрана? – спросил Ота.

– Этого недостаточно, – ответил Амиит. – Во-первых, охрана только привлечет внимание, а во-вторых, всех стражников Мати не хватит, чтобы защитить тебя, если утхайем возьмет твой след.

– Но случиться это может где угодно, – возразил Ламара. – Если утхайем узнает, что Ота жив и скрывается на необитаемом скалистом острове посреди моря, он и туда пошлет своих людей. Ведь Ота убил самого хая!

– Значит, лучше ему оставаться там, где его не смогут найти, – стоял на своем Амиит.

По его раздраженному тону Ота понял, что спор начался задолго до того, как он вошел в эту комнату. У всех стали сдавать нервы, и даже по натуре спокойный и рассудительный Амиит Фосс не был исключением.

Ота почувствовал взгляд Киян и поднял на нее глаза. Ее слабая улыбка сказала больше, чем растянувшееся на пол-ладони обсуждение.

«Они никогда не договорятся, а ты можешь прямо сейчас проверить, хорошо ли у тебя получается отдавать приказы. Если послушаются, как ни жаль, придется тебе, любовь моя, до конца жизни людьми командовать».

У Оты в груди разлилось приятное тепло. Паника отступила, тревога ушла, как уходит напряжение из мышц после массажа с нагретым маслом.

Ламара с Амиитом продолжали спорить, причем приводили в свою пользу одни и те же аргументы.

Ота кашлянул, но на него не обратили внимания. Он посмотрел на раскрасневшиеся лица спорщиков, вздохнул и ударил по столу ладонью так, что подпрыгнули пиалы с вином.

В комнате воцарилась тишина, все удивленно смотрели на него.

– Сдается мне, достопочтенные господа, я уяснил ситуацию, – заговорил Ота. – Я признателен Амииту-тя за беспокойство о моей безопасности, но сейчас не время осторожничать.

– Осторожность – для слабаков, – улыбнулся Синдзя.

– А ты в следующий раз можешь давать мне мудрые советы без дубины в руке, – отрезал Ота и продолжил: – Ламар-тя, благодарю за предложение укрыться в тоннелях. Предложение принято. Выступаем сегодня вечером.

– Ота-тя, я не думаю, что ты… – начал Амиит, умоляюще сложив ладони.

Но Ота отрицательно мотнул головой. И тогда Амиит нахмурился, а потом, к удивлению Оты, улыбнулся и принял позу согласия.

– Седзен-тя, – сказал Ота, – мне надо знать, что на уме у Маати. Что ему удалось раскопать и каковы его намерения. Чего он хочет – спасти меня или уничтожить? Оба варианта возможны, но наши действия будут напрямую зависеть от выбранной им позиции.

– Благодарю за доверие, – сказал Седзен, – но я не представляю, как можно это выяснить. Он со мной не откровенничает. Да и вообще ни с кем, насколько мне известно.

Ота в задумчивости барабанил пальцами по столешнице из грубо отесанных досок, чувствуя, что все ждут, какое он примет решение.

Ну хоть над этим не надо было долго ломать голову.

– Приведете его ко мне, – сказал он. – Как только обустроимся в тоннелях и убедимся в том, что место действительно безопасное, доставьте Маати туда. Я с ним поговорю.

– Это ошибка, – сказал Синдзя.

– Если ошибка, то моя, – парировал Ота. – Когда будем готовы выехать?

– К заходу солнца погрузим все необходимое в фургон, – сказал Амиит. – До Мати доедем за половину свечи. Если все пройдет удачно, в тоннелях укроемся уже к рассвету. Но даже на рассвете в городе хватает людей.

– Нарвите цветов, – сказал Ота. – Украсьте фургон так, будто мы готовимся к свадьбе. Тогда и у самых любопытных не возникнет вопросов.

– Поэта приведу когда пожелаете. – Несмотря на уверенный тон, Седзен нервно поглаживал перстни на пальцах.

– Завтра же и приведите. Ламара-тя, пусть ваш человек, когда узнает что-то ценное, сразу же с нами свяжется.

– Как скажете, – отозвался Ламара.

Ота жестом изобразил благодарность и встал из-за стола:

– Ну что ж, если обсуждать больше нечего, я иду спать. Когда еще представится возможность. И тем, кто не занят приготовлениями к отъезду, советую последовать моему примеру.

Все выразили согласие, и на этом обсуждение закончилось.

Когда чуть позже Ота в своей комнате вытянулся на кровати и прикрыл локтем глаза от солнечного света, ему казалось, что он скорее летать научится, чем уснет. Но он ошибался. Сон пришел легко, и он даже не услышал, как скрипнули кожаные дверные петли.

И разбудил его только голос Киян:

– «Если ошибка – то моя!» Вот это стиль настоящего лидера.

Ота потянулся. Ребра еще побаливали, но, что хуже, бока будто онемели.

– Думаешь, это было слишком жестко?

Киян откинула полог и, сев рядом с Отой, взяла его за руку.

– Если Синдзя-тя такой чувствительный, то он занимается не своим делом, – сказала она. – Может, он и не согласен с твоим решением, но, если бы ты из-за его слов пошел на попятную, он бы стал вполовину меньше тебя уважать. Ты отлично справился, дорогой. И думаю, ты очень порадовал Амиита.

– Это как понимать?

– Ты стал хаем Мати. Да, знаю, дело еще не сделано, но в той комнате ты говорил не как младший посыльный Дома Сиянти или рыбак с Восточных островов. Ты говорил как хай Мати.

Ота вздохнул и, поднеся ее руку к губам, поцеловал запястье.

– Пожалуй, ты права, – сказал он. – Но знаешь, я об этом никогда не мечтал. Мне для счастья вполне хватило бы твоего постоялого двора.

– Уверена, боги примут это к рассмотрению, – сказала Киян. – Они ведь так добры и всегда стараются подарить нам жизнь, о которой мы мечтаем.

Ота усмехнулся и потянул ее к себе. Она легла рядом, и он стал с нежностью поглаживать ее живот, в котором зародилась новая крошечная жизнь.

Киян удивленно приподняла брови и склонила голову набок:

– Ты какой-то грустный. В чем дело, Итани?

– Нет, любимая, – ответил Ота. – Я не грущу. Мне страшно.

– Страшно возвращаться в город?

– Страшно, что нас раскроют, – ответил он и, чуть помолчав, добавил: – А еще меня страшит предстоящий разговор с Маати.