Погребальный костер возвели во дворе храма. Главный жрец в светлой траурной мантии с надвинутым на глаза капюшоном разжег огонь. Густой черный дым поднимался от костра и растворялся в небе над городом.

Празднования и гулянья закончились, Маати словно пришел в себя – и обнаружил, что стало хуже, чем прежде.

В этот солнечный день не меньше тысячи людей стояли во дворе возле храма. Всеми овладели печаль, страх и смятение. А еще любопытство. Семай видел, как возбужденно блестят у некоторых утхайемцев глаза – эти горожане, безусловно, чуяли, что перед ними открываются новые перспективы. Молодой поэт в сопровождении андата бродил в толпе и высматривал Идаан, но тщетно.

Младшие священники тоже бродили в толпе, распевая под отрывистый стук барабанов похоронные плачи. Рабы в традиционных для похорон изодранных одеждах раздавали скорбящим жестяные чашки с горькой водой. Семай их как будто не замечал. Сожжение будет длиться всю ночь, пока прах хая и его сына не смешается с пеплом от дров.

А потом начнется неделя траура. И эти люди, которые сейчас смотрят на пламя костра – некоторые проливая слезы, а некоторые наверняка в душе радуясь этим смертям, – соберутся, чтобы решить, кто из них достоин занять хайский трон и кто возглавит охоту на отцеубийцу.

Но Семай понял, что не в состоянии гадать, кому из придворных суждено выиграть, а кому проиграть и сможет ли спастись Выскочка. Где-то в толпе скорбящих есть женщина, которую он полюбил, и она страдает. А он – поэт, способный из простой прихоти обрушивать башни и превращать горы в потоки камней и песка, – не может ее найти.

Так в поисках Идаан Семай набрел на Маати, который в коричневых одеждах стоял на помосте лицом к толпе. В глазах старшего поэта отражалось пламя, а сам он был словно окутан мраком. Семай не хотел подходить и завязывать разговор, но была вероятность, что Маати стоял здесь с самого начала церемонии и мог видеть Идаан.

– Маати-кво?

Маати посмотрел на Семая, потом на его андата, а потом снова на огонь. Его лицо презрительно скривилось.

– Не называй меня так. Никогда никаких «кво». Я тебя ничему не учил, вот и не обращайся ко мне как к учителю. Я ошибался. С самого начала.

– Ота умел быть очень убедительным, – сказал Семай. – Никто и подумать не мог, что он…

– Я не об этом. Он никого не убивал. Баараф… Боги, почему именно он сумел это понять?! Напыщенный, кичливый, самодовольный…

Маати с рассеянным видом откупорил кожаную флягу и сделал несколько больших глотков, потом вытер губы тыльной стороной кисти и протянул флягу Семаю. Тот отрицательно покачал головой, и тогда Маати протянул флягу андату. Размягченный Камень лишь улыбнулся.

– Я думал, что убийца – это кто-то из членов семьи. Один из братьев. А как иначе? Кому еще это выгодно? Каким же я был глупцом!

– Простите, Маати-кво, но это никому не выгодно.

Маати указал на придворных:

– Один из них точно выиграет, ведь он станет хаем. Он будет всем указывать, что делать, и все будут ему подчиняться. Он поселится в высоких дворцах, и горожанам придется лизать ему зад. Вот что для них главное. Главное – кто кому лижет зад. За это они проливают реки крови. – Маати снова приложился к фляге, а потом просто уронил ее под ноги. – Я их всех ненавижу.

– Я тоже, – легко и непринужденно вставил Размягченный Камень.

– Вы пьяны, Маати-кво, – сказал Семай.

– И близко не пьян. Вот, взгляни. Знаешь, что это?

Маати достал из рукава какую-то книгу.

– Книга, – недоумевающе ответил Семай.

– Это главный труд моего учителя, Хешая-кво, поэта Сарайкета. Дай-кво отправил меня к нему, когда я был чуть моложе, чем ты сейчас. Я должен был научиться у Хешая подчинять себе Бессемянного. То есть Исторгающего Зерно Грядущего Поколения, но мы звали его Бессемянным. А в этой книге Хешай подробно описал все допущенные им ошибки. Упомянул каждое исправление, которое бы внес при пленении андата, если бы это можно было повторить.

– Но внести исправления нельзя, верно? – уточнил Семай. – Это было бы слишком…

– Конечно нельзя. Это не пособие, с помощью которого можно снова пленить Бессемянного. В этой книге он как бы доводит свой труд до совершенства. Это описание его поражения. Понимаешь, о чем я?

Семай ненадолго задумался и честно ответил:

– Нет.

– Хешай-кво был пьяницей. И неудачником. Всю жизнь его преследовали образы женщины, которую он любил, и ребенка, которого он потерял. Он ненавидел себя, и эта ненависть отразилась в пленении андата. Хешай сотворил андата совершенным человеком, а совершенный человек с презрением смотрел на поэта-неудачника. Но у Хешая хватило смелости признать свою ошибку. И хватило сил разобраться в ней. Дай-кво послал меня к Хешаю, потому что решил, что у нас много общего. Он решил, что я пойму Хешая и, следовательно, смогу занять его место.

– Маати-кво, простите… Вы не видели Идаан? – спросил Семай.

Но старший поэт как будто не услышал. Он продолжил, чуть покачиваясь, смотреть на толпу участников скорбной церемонии.

– Что ж, я тоже способен признавать свои ошибки. Дай-кво пожелал узнать, кто убил Биитру? Я это выясню. Возможно, он скажет, что уже слишком поздно, и даже призовет меня обратно, но он не заставит меня отступиться. Любой, кто займет трон… Любой…

Маати нахмурился, а потом вдруг всхлипнул и содрогнулся всем телом. Семай кинулся к нему, испугавшись, что он вот-вот упадет с высокого помоста, но старший поэт смог взять себя в руки и принял позу извинения.

– Веду себя как осел. Ты о чем-то меня спросил?

Семай заколебался. У Маати был измученный вид, глаза красные, изо рта пахнет вином и еще чем-то покрепче, – вероятно, к вину был подмешан дурман. Кто-то должен проводить его в личные покои и проследить за тем, чтобы о нем позаботились.

При других обстоятельствах Семай сам бы о нем позаботился, но не сейчас.

– Идаан, – сказал он. – Она должна быть здесь. Ведь это погребальный костер ее отца и брата. Она обязана присутствовать на церемонии, но ее нигде не видно.

– Она была здесь, – сказал Маати. – Я ее видел.

– И где она теперь?

– Ушла со своим мужчиной. Он стоял рядом с ней. А куда – не знаю.

– С вами все нормально, Маати-кво?

Старший поэт как будто задумался, а потом коротко кивнул и снова уставился на костер. Его книга в коричневом кожаном переплете упала на помост рядом с флягой. Андат поднял ее и сунул Маати в рукав.

Когда они уходили, Семай принял позу вопроса, и андат ответил:

– Думаю, он бы не хотел ее потерять.

– А ты, значит, сделал ему одолжение?

На это Размягченный Камень отвечать не стал.

Они шли на женскую половину, к покоям Идаан. Семай решил: если ее там не окажется, он пойдет во дворец семейства Ваунеги. Там скажет, что его долг поэта и представителя дая-кво – выразить соболезнования Идаан Мати. О боги! А Ваунеги, наверное, кусают локти. Хотели женить сына на сестре хая Мати, а теперь у нее нет семьи.

– Может, они отменят все договоренности? – предположил Размягченный Камень. – И никто не станет их за это винить. А мы предложим ей жить у нас.

– Ты лучше помолчи, хорошо? – попросил Семай.

В покоях Идаан мальчик-слуга сказал, что госпожа приходила, но ушла. Да, Адра был с ней и тоже ушел. Мальчик явно нервничал, и Семай с надеждой подумал, что Идаан с Адрой могли поругаться. Это было постыдно, но Семай даже горем любимой женщины не хотел делиться, хотел утешать ее сам.

Во дворце Ваунеги слуга сопроводил поэта и андата в комнату ожидания, задрапированную светлыми траурными тканями с кедровым ароматом сундуков, в которых они хранились. Здесь все – кресла, статуи, окна и пол – утопало в белых, чуть золотистых от сияния свечей волнообразных складках.

Андат стоял возле окна и смотрел во двор, а Семай сидел на краешке кресла и гадал, стоило ли ему сюда приходить.

Наконец дверь из главного зала отворилась и в комнату вошел Адра. Его плечи были слегка приподняты и напряжены, а губы сжаты в тонкую линию. Семай встал и принял позу приветствия, Адра изобразил точно такую же.

– Не ожидал вашего прихода, Семай-тя. – Адра двигался медленно, как будто не был уверен, к чему приближается, а Семай улыбался, чтобы выглядеть непринужденно. – Мой отец сейчас занят, не могу ли я чем-нибудь вам помочь?

– Вы очень добры. Я пришел выразить соболезнования Идаан-тя. Мне сказали, что на церемонии она была с вами, так что…

– Ее здесь нет, была, но ушла, возможно, вернулась на церемонию.

Голос Адры звучал отстраненно, как будто его мало интересовал предмет разговора, и смотрел он на поэта пристально, как змея на мышь. Вот только Семай не мог решить наверняка, кто из них змея, а кто мышь.

– Что ж, схожу туда, – сказал он. – Простите, если побеспокоил.

– Мы всегда рады принимать у себя поэта Мати. Погодите, не уходите так сразу. Посидите со мной немножко.

Размягченный Камень не шелохнулся, но Семай в своем сознании уловил, что ему стало интересно.

Поэт сел в обтянутое плотным сукном кресло. Адра придвинул к нему стул, причем ближе, чем допускали приличия, и сел. Как будто хотел создать у поэта ощущение, что они остались наедине в небольшой комнате.

Лицо Семая было спокойным, почти как у андата.

– В город пришла беда, Семай-тя. Вы знаете, что будет дальше. Когда у хая три сына, это уже плохо. Но когда семьи благородных утхайемцев вступят в борьбу за престол, когда они начнут плести интриги и предавать друг друга, город…

– Я думал об этом, – кивнул Семай, хотя Идаан его интересовала куда больше, чем придворная борьба, которая должна была развернуться в ближайшие недели. – И остается нерешенным вопрос с Отой. У него есть право…

– Он убил родного отца.

– Мы разве это доказали?

– А вы в этом сомневаетесь?

– Нет, – ответил Семай и через паузу добавил: – Я не сомневаюсь.

А вот Маати-кво сомневается.

– Лучше, чтобы все разрешилось как можно быстрее, – продолжил Адра. – Надо выбрать нового хая, пока в городе не воцарился хаос. Вы обладаете огромной силой. Я понимаю, что дай-кво в процессах престолонаследия не принимает ничью сторону. Но если вы лично не станете скрывать, что, хоть и неформально, поддерживаете определенный Дом, это пойдет на пользу всему городу.

– Только в том случае, если буду поддерживать Дом, способный победить, – заметил Семай. – Если предпочту Дом слабый, брошу неподготовленную семью на съедение псам.

– Моя семья готова. Мы пользуемся уважением, у нас есть партнеры во всех крупных торговых Домах, а ювелиры и кузнецы ближе к нам, чем к любому другому семейству. Идаан единственная в городе, в чьих жилах течет хайская кровь. Ее братьям не стать хаями Мати, но наступит день, когда ее сын сможет.

Семай поразмыслил над словами Адры.

Этот мужчина просит его о помощи, о политической поддержке, даже не подозревая, что он уже не раз владел телом его возлюбленной и прекрасно знает, какое оно на вкус.

Получалось, в его силах поднять Адру Ваунеги до уровня хая. А Идаан? Она стремится к этому? Нужно ли это ей?

– Возможно, это мудрое решение, – сказал Семай. – Но прежде чем что-то предпринять, я должен все обдумать.

Адра положил ладонь на колено поэта, как будто они были братьями. Андат первым направился к выходу, затем встал Семай и изобразил подходящую для прощания позу. Андата происходящее забавляло, но его смех мог услышать один лишь поэт.

Попрощавшись, Семай снова направился на восток, к погребальному костру и жрецам. Он постоянно думал об Идаан, злился, что никак не может ее найти, немного беспокоился из-за предложения Адры, а еще где-то в закоулках сознания, словно в полусне, ворочался страх, вызванный тем, как пьяный Маати смотрел на огонь.

«Один из них». Это старший поэт сказал о Домах утхайема. Один из них выиграет в этой борьбе. Если только он, Семай, не поможет супругу своей любовницы взойти на хайский престол. Но такое нельзя спланировать заранее. Никто не мог учесть в своем плане прихода к власти, что Семай влюбится в Идаан, или что Адра обратится к нему за помощью, или что чувство вины и влюбленность заставят поэта согласиться. Такие обстоятельства возникают сами собой, и они способны разрушить любой идеальный замысел.

Если не Ота Мати стоит за всеми убийствами, значит в городе появился коварный злодей. И если Адра выиграет от своей женитьбы на Идаан не без поддержки поэта, это приведет убийцу в ярость. И даже если убийца – Ота, он все еще может претендовать на трон отца. Возвышение Адры поставит под угрозу его планы на престолонаследие.

– Ты слишком много думаешь, – сказал Размягченный Камень.

– Думать не вредно.

– И до тебя все так говорили, – вздохнул андат.

На церемонии Идаан не оказалось. И в ее покоях тоже. Семай с Размягченным Камнем прошли по садам и павильонам, по дворам, залам и галереям. Траур не заполнял все улицы и башни, как празднования накануне. Сухой ритм похоронных барабанов не проникал в чайные и сады, и о церемонии свидетельствовал только черный, заслоняющий звезды столб дыма.

Семай дважды проходил мимо своего дома в надежде, что там его может ждать Идаан, но тщетно. Она исчезла из города, словно птица упорхнула в ночь.

Старые записи Маати оставил у себя в комнате. Кайин и Данат были забыты. Теперь поэт разложил новые записи на столе в библиотеке. Среди них – списки Домов утхайема, способных выиграть в борьбе за трон хая. Рядом положил брусок свежей туши и новое бронзовое перо. Поставил чайник с ароматным свежесрезанным зеленым чаем. Летний чай в зимних городах.

Маати наполнил пиалу, подул на светлый напиток и в который раз пробежал глазами список имен.

Баараф, который со второй попытки принял извинения поэта, причем сделал это на удивление достойно, считал наиболее вероятным претендентом на трон семейство Камау, ведь они ведут родословную еще со времен Второй империи. Камау богаты и пользуются большим уважением. И что крайне важно, у них неженатый сын двадцати с небольшим лет, активно идущий в гору при дворе.

За ними – Дом Ваунани, не такой богатый и уважаемый, но безжалостный по отношению к противникам. Потом Радаани, они из поколения в поколение налаживали торговые связи со всеми городами и сторонами света и теперь получают долю почти от каждой сделки. Это самое богатое семейство утхайема, но народить побольше сыновей у них никак не получалось, а вот дочерей набралось аж семнадцать. Таким образом, кандидаты на трон хая в этом Доме – его патриарх, единственный сын, который курирует семейную торговлю в Ялакете, и шестилетний внук.

Дальше идут Ваунеги.

Адра Ваунеги подходящий кандидат, и главные его достоинства – молодость и половозрелость, а также то обстоятельство, что он вскоре женится на Идаан Мати. Однако ходят слухи, что у этого семейства недостаточно средств и связей при дворе.

Маати пил чай мелкими глотками и прикидывал, оставить Ваунеги в списке или вычеркнуть.

Один из этих Домов – хотя, конечно, могут быть и другие варианты – организовал убийство хая и смог переложить вину на Оту. Его похитили из башни, и когда траур закончится…

Когда траур закончится, весь город будет праздновать свадьбу Адры Ваунеги и Идаан Мати.

Нет, этот Дом нельзя вычеркивать из списка. Очень уж выгодный союз и по времени просто идеальный.

Все винят в смерти хая Оту. За четыре дня, что прошли с того кровавого утра, когда были убиты хай и Данат, на охоту за преступником отправилась дюжина групп хорошо подготовленных людей. Они прочесывают предместья в поисках Оты и его сообщников, но пока безуспешно.

Маати должен решить эту головоломку до того, как охотники схватят Оту.

Интересно, кто-нибудь догадывается, что Маати единственный во всем городе работает над тем, чтобы охота не принесла успеха?

Если кто-то другой совершил эти преступления… если удастся это доказать… Ота сможет претендовать на отцовское наследство. То есть он сможет стать хаем Мати.

Интересно, как к этому отнесется Лиат?

Маати представил, как она проклинает себя за то, что променяла будущего правителя на полупоэта.

– Маати! – позвал Баараф.

Поэт вздрогнул от неожиданности и забрызгал бумаги. В светлых каплях зеленого чая закружилась черная тушь. Маати принялся их промакивать, а библиотекарь зацокал языком и бросился ему помогать.

– Это моя вина! Ты хмурился, и я подумал, это потому, что заметил меня.

Маати не знал, смеяться ему или нет, и поэтому лишь изобразил позу благодарности, а Баараф стал дуть на сырые листы. Записи почти не пострадали – тушь кое-где растеклась, но все равно поэт помнил, что там было написано.

Наконец Баараф достал из рукава письмо с прошитыми зеленой шелковой нитью кромками:

– Вот, только что доставили. Полагаю, от дая-кво.

Маати взял письмо. В своем последнем письме он докладывал, что Оту обнаружили и передали на суд хая Мати. Ответ пришел быстрее, чем рассчитывал поэт.

Он перевернул письмо и увидел свое имя, написанное знакомым почерком.

Баараф уселся за стол напротив и заулыбался с таким видом, будто ожидал, что Маати перескажет ему содержание. После того как поэт извинился, Барааф явно полагал, что имеет право на подобное поведение. Даже, похоже, решил, что они теперь друзья, а это совсем не радовало поэта.

Маати разорвал нить, вытянул ее и развернул бумагу.

Печать, несомненно, принадлежала даю-кво.

Начиналось письмо с традиционных приветствий и вежливых фраз, и только в конце первой страницы дай-кво перешел к сути.

Теперь, когда Ота обнаружен и передан хаю, твою работу в Мати можно считать выполненной. Предложение снова посвятить Оту в поэты, разумеется, не может быть принято, но твои чувства достойны одобрения. Я весьма тобой доволен, и, поверь, это отразится на твоей дальнейшей деятельности. Существует много задач, которыми ради общего блага сможет заняться человек твоего положения. Все эти возможности мы обсудим после твоего возвращения.

Сейчас нужно, чтобы ты покинул Мати. Я оказал содействие хаю, а твое присутствие в городе только привлечет внимание к тому обстоятельству, что ни сам хай, ни тот из его сыновей, который должен был унаследовать трон, не смогли раскрыть заговор без посторонней помощи. Поэтам не следует ввязываться в разного рода придворные интриги и распри. Это опасно.

И посему я призываю тебя обратно в наше селение. Ты заявишь, что обнаружил наконец цитаты, которые я желал получить, и теперь должен мне их доставить.

Ожидаю тебя через пять недель…

На этом письмо не заканчивалось, но Маати не стал дочитывать, сложил его и убрал в рукав. Баараф, улыбаясь, подался вперед, но Маати безмолвствовал, и библиотекарь нахмурился.

– Ладно, – сказал он. – Если ты считаешь своим долгом умолчать о содержании письма, я уважаю твое решение.

– Я знал, что ты меня поймешь, Баараф-тя. Ты вообще очень рассудительный, деликатный и понимающий человек.

– А вот льстить не обязательно. Я знаю свое место, просто подумал, что ты захочешь с кем-нибудь поговорить. На случай, если возникнут вопросы, на которые сможет дать ответ столь опытный в придворных делах человек, как я.

– Нет, таких вопросов у меня нет. – Маати принял позу благодарности за предложенную помощь. – Письмо касается совершенно других дел.

Затем поэт смотрел на библиотекаря с вежливой улыбкой, пока тот не встал из-за стола, не принял позу прощания и не удалился в галереи библиотеки.

Маати вернулся к своим записям, но уже не мог на них сосредоточиться. Просидев за столом пол-ладони безо всякого толку, убрал бумаги в рукав и покинул библиотеку.

Солнце светило ярко, небо было чистым, но высоко на западе толпились белые облака, и это означало скорую грозу, если не в этот день, то в первые недели лета. Маати даже показалось, что в воздухе пахнет дождем.

Он пошел к своим покоям, а потом еще дальше, в обнесенный стеной сад.

Вишни уже отцвели, начали поспевать ягоды. Кроны защищала от птиц сетка наподобие кроватного полога. Маати прогуливался в пятнистой тени. Боль в животе давала о себе знать все реже, рана заживала.

Конечно, проще всего подчиниться. Дай-кво снова ему благоволит, а что в последнее время дела в Мати складываются далеко не лучшим образом, так это не вина Маати. Он раскрыл Оту – пусть и не благодаря своим умениям – и передал его хаю. Все, что произошло далее, относится к придворной политике, и дай-кво не пожелал бы, чтобы его связали с таким событием, как убийство хая.

Маати может вернуться в селение с чувством выполненного долга, а утхайем пусть продолжает расследование или вовсе о нем забудет. Худшее, что может последовать за отъездом Маати, – это казнь непричастного Оты и восхождение на престол настоящего злодея. Но в мире часто страдают и гибнут невинные, а злодеи остаются в выигрыше. Солнце продолжит вставать на востоке, на смену зиме придет весна. А Маати вернется в селение и займет достойное место среди поэтов. Ему могут даже доверить пост учителя, и он станет давать мальчикам уроки, которые он сам, Ота-кво, Хешай-кво и Семай уже давно усвоили. Это благородное занятие, путь настоящего поэта.

Но Маати не мог подчиниться желанию дая-кво и сам не до конца понимал почему. Почему перспектива отъезда и признание, о котором он так долго мечтал, не привлекают его, почему он предпочел бы остаться в Мати и, рискуя вызвать неудовольствие дая-кво, продолжить расследование?

И любовь к справедливости тут ни при чем, это что-то более личное.

Маати остановился, закрыл глаза и оценил гнев, который закипал у него в груди. Знакомое чувство, как попутчик в долгом путешествии или болезнь, до того затянувшаяся, что стала неотличима от здоровья. Маати не мог понять, на кого именно он злится и отчего глубоко засевший гнев требует поступать так, как ты считаешь нужным, а не так, как тебе указывают.

Постояв так какое-то время, Маати вытащил из рукава письмо, медленно прочитал от начала до конца и стал мысленно составлять ответ.

«Высочайший дай-кво, надеюсь, Вы простите меня, но ситуация в Мати такова, что…»

«Высочайший дай-кво, уверен, Вам известно, какие развернулись события после отправки моего к Вам письма…»

«Высочайший дай-кво, я при всем уважении обязан…»

«Высочайший дай-кво, что Вы для меня такого сделали, что я должен беспрекословно во всем подчиняться? Почему я соглашаюсь быть слепым исполнителем Ваших пожеланий, если это согласие всегда причиняло мне лишь боль, а Вы продолжаете требовать, чтобы я отвернулся от тех, кого люблю и кем дорожу больше всего на свете?»

«Высочайший дай-кво, Ваше последнее письмо я скормил свиньям…»

– Маати-кво!

Поэт открыл глаза и обернулся на голос. К нему спешил Семай. Молодой поэт даже сбился с шага, и Маати показалось, что юноша напуган. Он даже предположил, что сам может быть причиной испуга, но отмахнулся от этой мысли и принял позу, приглашающую заговорить.

– Ота! – воскликнул Семай. – Его нашли.

«Ну вот, – подумал Маати. – Значит, поздно. Мне его уже не спасти».

– Где? – спросил он.

– В реке. Неподалеку от одного предместья есть излучина, там и обнаружили тело. Его и еще одного мужчины, в кожаных доспехах. Очевидно, сообщника, который помог ему сбежать из башни. Господин вестей приказал доставить мертвых к хайским лекарям. Я сказал ему, что вы совсем недавно видели Оту и сможете подтвердить, что это действительно он.

Вздохнув, Маати перевел взгляд на воробья, который хотел сесть на сук вишни, но сетка помешала, и он стал клевать нити в попытке добраться до желанных ягод.

Маати сочувственно улыбнулся молодому поэту и сказал:

– Раз так, идем.

Во дворе перед палатами врачевания собралась толпа зевак. Стражники в траурных одеждах оттесняли любопытных, но перед Маати и Семаем сразу расступились.

В центре главной, просторной, как кухня, палаты стояли широкие сланцевые столы и медная жаровня, от которой к потолку клубами поднимался дым благовоний.

На столах лицом вниз лежали два голых трупа. Один плотный и мускулистый, рядом с ним на столе – доспехи из черной кожи. Второй тощий, с прилипшими к спине клочками одежды или какой-то тряпки, которой он обмывал свое тело в реке.

Господин вестей, поджарый мужчина по имени Саани Ваанга, и хайский лекарь что-то оживленно обсуждали, но, увидев поэтов, умолкли.

Саани Ваанга принял позу, говорившую о том, что он целиком и полностью к услугам вновь прибывших.

– Я действую от имени дая-кво, – сказал Маати. – Хотел бы удостовериться в том, что Ота Мати мертв.

– Ну, свое он точно отплясал. – Лекарь мотнул головой в сторону тощего трупа.

– Мы польщены тем, что дай-кво проявил к нам интерес, – сказал Господин вестей, проигнорировав грубоватую реплику лекаря. – Семай-тя предложил позвать вас, чтобы вы подтвердили, что это действительно Выскочка.

Маати изобразил позу согласия и прошел в центр комнаты. В нос ударили вонь гниющей плоти и еще какой-то вселяющий тревогу запах. Семай остался в отдалении, а Маати обогнул стол и жестом попросил перевернуть тело, чтобы он мог взглянуть на лицо.

Лекарь взял длинный железный крюк, завел его под плечо мертвеца и надавил. Послышался чавкающий звук, тело приподнялось над столом и перевалилось на спину. Отложив крюк, лекарь поправил руки и ноги утопленника.

Маати оценил состояние трупа. Бо́льшую часть пути покойный определенно проделал лицом вниз. Распухшее лицо обглодали рыбы. Это может быть Ота-кво. Или кто угодно.

На бледной раздутой груди хорошо сохранился нанесенный черной тушью рисунок. Татуировка. Маати потянулся к ней, но вовремя опомнился и отдернул руку. Тушь слишком яркая. А края рисунка слишком четкие. Снова сквозняк заполнил ноздри смрадом тления, и Маати чуть не стошнило, но он не отвернулся.

– Это удовлетворит интерес дая-кво? – спросил Господин вестей.

Маати кивнул и принял позу благодарности, а потом направился к выходу и жестом позвал Семая за собой. Лицо молодого поэта было серым и неподвижным как камень. Маати стало любопытно, приходилось ли этому юноше видеть мертвецов, а если да, то сколько и в какой стадии разложения?

Выйдя из палат врачевания на свежий воздух, они прошли через толпу, не реагируя на вопросы зевак. Семай молчал, пока они не оказались вдали от посторонних ушей.

– Мне жаль, Маати-кво. Я знаю, вы с ним были…

– Это не он, – сказал Маати.

Семай остановился и поднял раскрытые ладони, показывая, что растерян.

Маати тоже остановился, огляделся по сторонам и повторил:

– Это не он. Сходство есть, легко можно ошибиться, но это не он. Кто-то хочет, чтобы мы решили, что беглец погиб, и он хорошо все продумал. Но этот покойник – кто угодно, только не Ота Мати.

– Ничего не понимаю, – проговорил Семай.

– Я тоже. Но говорю тебе: кому-то нужно распустить слухи о смерти Оты, хотя тот на самом деле жив. Они выигрывают время. Возможно, хотят сами узнать, кто повинен во всех этих убийствах, и тогда…

– Мы должны вернуться! Вы обязаны сообщить об этом Господину вестей!

Маати растерянно смотрел на молодого поэта. Лицо юноши раскраснелось, он тыкал пальцем в сторону палат врачевания. Он был вне себя.

– Если так поступим, лишим их преимущества. Нельзя, чтобы узнали…

– Вы ослепли?! Боги! Да это же он! Это все учинил он! Все, в чем его обвиняли! И теперь у нас есть доказательства! Ота Мати вернулся в город, чтобы убить всю свою семью. И вас тоже. У него есть сообщники, которые освободили его из башни. Говорите, он и его сообщники хотят выиграть время? Они спасают ему жизнь! Как только все решат, что он мертв, его перестанут искать и он будет свободен. Вы должны рассказать правду!

– Ота не убивал своего отца. И братьев тоже не убивал. Это сделал кто-то другой.

Семай дышал тяжело и часто, как после бега, но теперь он заговорил тише – похоже, начал себя контролировать.

– Откуда вы знаете?

– Я знаю Оту-кво. Я знаю, на что он способен, и…

– Так он невиновен, потому что невинен или потому что вы его любите? – требовательно спросил Семай.

– Здесь не место…

– Ответьте! Скажите, что у вас есть доказательства, а не одно лишь желание, чтобы небо вместо синего стало красным. Ведь если у вас нет доказательств, значит вы просто слепы и позволите ему остаться безнаказанным. Маати-кво, были моменты, когда я готов был вам поверить. Но сейчас все указывает на Оту, это он устроил заговор.

Маати, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего, крепко сжал переносицу большим и указательным пальцами.

Не надо было откровенничать при мальчишке, но теперь деваться некуда.

– Ты злишься… – начал Маати.

Но Семай его перебил:

– Вы рискуете жизнью других людей, Маати-кво. И обосновываете свое право на такой риск только тем, что якобы не можете ошибаться насчет Выскочки.

– О каких людях ты говоришь?

– О тех, кого он еще убьет.

– Ота-кво не опасен. Ты просто не понимаешь.

– Тогда просветите меня.

Эта фраза прозвучала как оскорбление и одновременно как вызов. Маати чувствовал, что кровь приливает к щекам, но при этом пытался разобраться в реакции Семая. Есть какая-то причина для таких сильных эмоций, но в чем она состоит? Эти досада и злость были направлены на что-то, о чем Маати пока не имел представления.

Он смог подавить нарастающее раздражение и сказал:

– Мне нужно всего пять дней. Прошу, поверь мне, и я предоставлю доказательства. Договорились?

Поэт по лицу юноши видел, как трудно тому принять решение. Семай рвался всему городу сообщить о том, что Ота Мати жив. Но уважение к старшим, которое ему внушали с первых дней в школе и на протяжении многих лет, пока он носил коричневые одежды поэта, перебороло это желание.

Маати терпеливо ждал, и Семай наконец коротко кивнул, развернулся и ушел, оставив его одного.

«Пять дней, – подумал Маати и покачал головой. – Что можно успеть за такой короткий срок? Надо было просить десять».

Дождь начался ближе к вечеру. Молния подсветила сине-серые подбрюшья туч, по камням застучали первые капли, а потом словно загрохотали тысячи малых барабанов.

Ота сидел у окна и смотрел, как во дворе появляются лужи и на их поверхности начинают свою пляску белые пузыри. Под порывами ветра и струями дождя сгибались деревья. Небольшие грозы редко длятся дольше полутора ладоней, но в этот раз гроза заставила Оту вспомнить его молодость – стремительную, полнокровную и мимолетную.

Он пожалел, что не обладает талантом художника и не может запечатлеть грозовой пейзаж. Была в этой картине красота, которую почему-то хотелось сохранить.

– А ты выглядишь уже получше.

Ота обернулся и увидел на пороге Синдзю. Длинные волнистые волосы наемника стали прямыми от влаги, одежда вымокла.

Ота принял позу приветствия, а командир наемников прошел к нему через комнату.

– Глаза блестят, щеки порозовели – можно подумать, что ты наелся до отвала и даже прогулялся возле дома.

– Мне правда лучше, – кивнул Ота.

– Я и не сомневался, что так будет. Приходилось видеть, как люди оправлялись и от худшего. Кстати, нашли твой труп. Уже опознали – все как мы и рассчитывали. Появилось с полсотни историй о случившемся с тобой, и ни одна не похожа на правду. Похоже, Амиит-тя очень доволен.

– Да уж, есть причина быть довольным, – вздохнул Ота.

– Но ты почему-то довольным не выглядишь, – заметил Синдзя.

– Кто-то убил моих отца и братьев, а вину свалил на меня. Не лучший повод для веселья.

Синдзя ничего на это не ответил. Какое-то время они сидели и слушали дождь.

Наконец Ота снова подал голос:

– Кем он был? Тот, с моей татуировкой? Где вы его взяли?

– Поверь, мир не будет по нему скучать, – ответил Синдзя. – Амиит нашел его в одном из предместий. Мы успели выкупить кабальный договор этого типа, прежде чем его вздернули.

– И что он натворил?

– Не знаю. Убил кого-то. Щенка изнасиловал. Выбирай на вкус, лишь бы твоя совесть успокоилась.

– А тебе правда наплевать?

– Правда, – подтвердил Синдзя. – Возможно, это делает меня плохим человеком, но раз уж мне и на это наплевать… – Он небрежно махнул рукой.

Ота отвел взгляд.

– Слишком много людей погибает, – сказал он. – Зря погибает. Глупые законы, несовершенная система.

– Это все ерунда. Если бы ты побывал на войне, по-другому бы сейчас говорил. Вот где громадные и бессмысленные жертвы.

– А ты побывал?

– Да, в Западных землях. Тамошние правители порой устраивают распри между собой. Или идут против кочевых племен, когда те достаточно вырастают, чтобы представлять серьезную угрозу для оседлого населения. Еще дрался, когда гальты решили откусить от тамошних богатств очередной кусок. В Западных землях всегда хватает возможностей за кого-нибудь повоевать.

Далекая молния подсветила деревья, и через один вдох прогремел гром. Ота высунул руку в окно, подставил ладонь под струи дождя.

– На что это похоже? – спросил он.

– Ты о чем, о войне? Война – это всегда жестокость, насилие и глупость. Война очень часто не имеет смысла. Но мне нравится та ее часть, когда мы побеждаем.

Ота усмехнулся.

– Извини, что лезу с расспросами, но для того, кто спасся от верной смерти, ты выглядишь не особо счастливым, – сказал Синдзя. – Что-то тебя тяготит?

– Ты бывал в Ялакете? – спросил Ота.

– Нет, так далеко на восток я не забираюсь.

– Там в конце каждого переулка установлены высокие ворота, и на ночь их запирают. А в гавани башня, наверху всегда горит огонь, чтобы корабли в темноте не сбились с курса. А в Чабури-Тане дети на улицах играют в необычную игру, я больше нигде такой не видел. Дети расходятся по всем улицам на расстояние крика, а потом один запевает, второй передает песню третьему – и так она проходит по кругу и возвращается к тому, кто начал. Возвращается со всеми ошибками и непонятками, то есть в результате получается совсем другая песня. Ребятня может так забавляться часами. Однажды я ночевал на постоялом дворе на полпути между Лати и Сёсейн-Таном. Там подавали копченые колбаски и рис с перцем, ничего вкуснее в жизни не едал. А Восточные острова… Я несколько лет ловил там рыбу. Рыбак из меня вышел так себе… Но я много времени проводил на воде, слушал, как волны плещутся о мою лодку, видел, как вода меняет цвет в зависимости от времени суток или от погоды. Из-за соли у меня трескались ладони, и женщина, с которой я тогда жил, заставляла меня спать с руками, обмотанными жирными тряпками. Кажется, по этому я скучаю больше всего.

– По потрескавшимся ладоням?

– По морю. И думаю, без него мне будет особенно тяжело.

Дождь усилился и вскоре ослаб, деревья перестали клониться к земле, а лужи стали гладкими.

– Море никуда не делось, – заметил Синдзя.

– Море – нет, я – да. Я ушел в горы. И не верил, что когда-нибудь их оставлю. Я устроился посыльным, зная, что это опасно. Меня предупреждали, но я не понимал по-настоящему до сегодняшнего дня. Такое бывает, когда ты повидал слишком много разных мест и полюбил их. Но жить можно только в одном месте, а не мотаясь по свету. В конце концов ты выбираешь для себя это место, а все другие превращаются в призраков.

Синдзя кивнул и изобразил позу полного понимания собеседника. А Ота улыбнулся – ему стало интересно, какие воспоминания сопровождают по жизни этого наемника. Судя по затуманившемуся взгляду Синдзи, не только кровь и ужас. С какими-то «призраками» он точно не хотел бы расстаться.

– И ты принял решение, – сказал Синдзя. – Амиит-тя считает, что вам надо об этом поговорить. Как только неделя траура подойдет к концу, в Мати снова начнется круговерть.

– Знаю. И да, я принял решение.

– Ты не против, если я спрошу, почему ты намерен остаться?

Ота отвернулся от окна и прошел в комнату. Взял из посудного шкафа две пиалы и, прежде чем ответить, налил в обе темно-красное вино. Одну протянул Синдзе, и тот сразу выпил половину. Ота сел на стол и поставил ноги на скамью, повращал красное вино в белой пиале.

– Кто-то убил моего отца и братьев.

– Ты их не знал, – напомнил ему Синдзя, – так что о любви мне не рассказывай.

– Эти люди убили мою прежнюю семью. Думаешь, у них не поднимется рука на новую?

– Слова настоящего мужчины. – Синдзя отсалютовал ему пиалой. – Видят боги, тебе придется нелегко. Утхайемцы верят, что ты совершил все, в чем тебя обвиняют, а потому они сначала тебя казнят и только потом объявят хаем. Ты должен найти виновных и скормить их толпе, но даже после этого половина утхайемцев не перестанет считать тебя злодеем, просто будет считать злодеем хитрым. Но если ты этого не сделаешь… Да, пожалуй, ты прав, выбор прост – или живи в страхе, или возьми мир за яйца. Ты можешь стать хаем Мати – или жертвой будущего хая. Третьего пути я не вижу.

– Я выбираю первый. И буду рад стать хаем, вот только…

– Понимаю, ты оплакиваешь свою прошлую жизнь. Так бывает, когда прощаешься с детством.

– Ну, с детством-то я давно распрощался.

– Не важно, что ты сделал и что успел повидать. Всякий мужчина – мальчишка, пока не стал отцом. Так уж устроен этот мир.

Ота принял позу вопроса.

– Ну да, есть несколько, – ответил Синдзя. – Матери друг дружку не знают, и это к лучшему. А твоя женщина? Киян-тя?

Ота кивнул.

– Я путешествовал с ней какое-то время, – сказал Синдзя. – В жизни второй такой не встречал, а я встречал многих. Тебе с ней повезло, даже если это означает, что придется жить на севере и полгода в году морозить свой уд.

– Хочешь сказать, что влюбился в мою женщину? – полушутя спросил Ота.

– Я хочу сказать, что ради такой женщины стоит забыть о море. – Допив вино, Синдзя похлопал Оту по плечу.

Они посмотрели друг другу в глаза, и наемник твердым шагом вышел из комнаты.

Ота глянул на оставшееся в пиале вино, вспомнил горячий от солнца виноград и выпил все до капли.

Снаружи выглянуло солнце, после серо-желтых туч небо казалось особенно синим, а омытая дождем листва на деревьях – слишком зеленой.

Ота прошел в конец короткого коридора, открыл деревянную дверь, висящую на ветхих петлях, и вступил в их с Киян комнату.

Киян спала на узкой кровати под сетчатым пологом, который защищал от мошкары. Ота бесшумно откинул полог и лег рядом с ней. Веки задрожали, она слабо улыбнулась и сонным голосом произнесла:

– Слышала, как ты с кем-то разговаривал.

– Синдзя-тя приходил.

– Что-то случилось?

– Нет, ничего. – Ота с нежностью поцеловал Киян в висок. – Просто поговорили о море.

Семай вернулся в свой дом, плотно закрыл дверь и принялся расхаживать из угла в угол. Буря в его душе была покруче грозы за стенами дома.

Размягченный Камень сидел возле остывшей жаровни. Он с едва заметным интересом посмотрел на Семая:

– Деревья еще стоят?

– Да.

– Небо?

– И небо никуда не делось.

– А девушки все еще нет.

Семай тяжело опустился на кушетку, он просто не знал, куда себя девать.

Андат вздохнул и продолжил рассматривать серый пепел и почерневший от времени и копоти металл.

Семай почуял запах дыма. Скорее всего, это был дым кузниц, но разум поэта связал его с погребальным костром, на котором сожгли отца и брата Идаан.

Семай встал, подошел к двери, вернулся, снова сел на кушетку.

– Ты можешь еще ее поискать, – сказал андат.

– А для чего? Чем объяснить эти поиски? Неделя траура на исходе. Думаешь, если бы Идаан хотела со мной встретиться, не прислала бы весточку? Я не понимаю…

– Она женщина. Ты мужчина.

– И что с того?

Андат не ответил. Он словно превратился в каменную статую. Семай попытался проверить, сильна ли по-прежнему установленная между ними связь, но Размягченный Камень никак не реагировал. Ни разу за годы, проведенные вместе, андат не был таким пассивным. Тишина в голове радовала поэта, но он не мог понять ее значение. У него уйма дел, многое надо обдумать, и лишний груз в сознании ни к чему.

– Не следовало мне злиться на Маати-кво, – сказал Семай. – Не стоило так ему перечить.

– Да?

– Да. Надо было пойти к Господину вестей и обо всем рассказать. А я вместо этого пообещал дать Маати-кво пять дней. Прошло уже три, а я не могу ничего предпринять.

– Что мешает нарушить обещание? – возразил андат. – В сущности, обещание – это то, что можно нарушить. Если нельзя, значит это нечто другое.

– Ты исключительно бесполезен, – сказал Семай.

Андат кивнул, как будто что-то вспомнив, и снова замер.

Молодой поэт подошел к окну и растворил ставни. Деревья были по-летнему зелены, а листва так сочна, что Семай даже смог представить, как подкрадывается осень. Зимой сквозь голые кроны он мог увидеть вздымающиеся к небу башни, а сейчас просто знал, что они есть. Семай посмотрел на уходящую к дворцам тропу, подошел к двери, открыл, снова посмотрел на тропу в надежде кого-нибудь увидеть, в надежде встретиться с Идаан взглядом.

– Я не знаю, что делать с Адрой Ваунеги. Не знаю, поддерживать его или нет.

– Не многовато ли проблем ты взваливаешь на меня, исключительно бесполезного?

– Ты ненастоящий, – сказал Семай. – Я будто сам с собой говорю.

Андат взвесил сказанное поэтом и принял позу признания его правоты.

Семай уже в который раз посмотрел на тропу и затворил дверь.

– Я так скоро с ума сойду. Мне необходимо что-нибудь сделать.

Андат не ответил. Поэт затянул ремешки на сапогах, накинул мантию и сказал:

– Жди здесь.

– Хорошо.

Уже на пороге Семай обернулся и спросил:

– Тебя правда ничто не беспокоит?

– Мое существование, – отозвался Размягченный Камень.

Дворцы еще были задрапированы траурными полотнищами, а на улицах слышались только мерный бой похоронных барабанов и скорбные плачи.

По пути Семай то и дело отвечал на приветственные позы утхайемцев. Погребальную церемонию все эти люди провели в светлых траурных одеждах, но теперь, когда неделя подходила к концу, их наряды стали разнообразнее. К белому цвету прибавились желтый и голубой, кто-то и вовсе опоясал красный плащ широким белым кушаком. Никто не отказывался от траура, но очень немногие были с головы до ног облачены в белое.

Семай невольно вспомнил снежную лилию, представил, как она зеленеет, вообразил, как белые бутоны вот-вот распустятся навстречу новой жизни.

Печаль покидала Мати, все жили в предвкушении новых возможностей.

Семай вдруг понял, что не знает, как к этому относиться. Радоваться за тех, кто смотрит в будущее? Или презирать забывших о скорби? Или и то и другое?

Идаан, конечно же, не оказалось в ее покоях. Слуги заверили поэта, что госпожа недавно ушла – она в городе, никуда не пропала. Семай их поблагодарил и направился во дворец Ваунеги. По пути старался не думать о том, что будет говорить и делать, – чему быть, того не миновать.

Слуга сопроводил его в один из внутренних дворов и попросил подождать. Яблоня не была защищена сеткой, но плоды еще не созрели, и птицы их не клевали. Семай сел на низкую каменную скамью и стал наблюдать за порхающими с ветки на ветку воробьями.

Он был в смятении. С одной стороны, необходимо увидеться с Идаан и если не обнять, то хотя бы поговорить. С другой – он не может испытывать симпатию к Адре Ваунеги по той единственной причине, что его любит она. И еще эта страшная тайна – Ота Мати жив…

– Семай-тя?

Адра был весь в белом, траурном. Впалые глаза с красными прожилками, движения вялые – облик человека, которого по ночам мучают призраки.

Наверное, толком и не спал всю эту неделю. А сколько ночей провел, утешая скорбящую Идаан?

В сознании поэта мелькнула картинка: Адра сжимает в объятиях Идаан.

Семай смог взять себя в руки и принять позу приветствия.

– Рад, что вы пришли, – сказал Адра. – Обдумали мои слова?

– Да, Адра-тя, обдумал. Но я тревожусь за Идаан-тя. Мне сказали, что она в своих апартаментах, но я нигде не смог ее найти. А теперь, когда неделя траура подходит к концу…

– Так вы ее искали?

– Хотел выразить соболезнования. И потом, после нашего с вами разговора я подумал, что важно и с ней это обсудить. Если она после всего случившегося не пожелает жить во дворцах, то получится, что я с моей поддержкой пойду против ее воли.

Адра, прищурившись, взирал на поэта.

Семаю стало жарко, он откашлялся, уставился себе под ноги, потом собрался с духом и посмотрел Адре в глаза, ожидая увидеть проблески гнева. Но тот выглядел вполне довольным.

Видимо, смущение Семая было не настолько явным, как тот опасался.

Адра сел рядом с ним на скамью и наклонился так близко, словно они были друзьями, и даже перешел на «ты»:

– Если удостоверишься в том, что ее все устраивает, то согласишься? Поддержишь меня ради ее блага?

– Ради блага города. – Семай постарался, чтобы это прозвучало как согласие, а не как отказ. – Чем скорее разрешится этот вопрос, тем лучше будет для всех нас. Благодаря Идаан-тя у всех в Мати сохранится чувство преемственности, верно?

– Да, – ответил Адра, – так и будет.

Повисла долгая пауза. При мысли, что Адра о чем-то подозревает, у Семая сжалось горло. Он постарался взять себя в руки. Адра не может ничего ему сделать. Семай – поэт Мати, он с помощью андата держит на своих плечах весь этот город. Но Адра вот-вот женится на Идаан, и она его любит. А значит, он способен навредить ей, способен причинить ей боль.

– Стало быть, мы союзники, – наконец сказал Адра. – Ты и я. Теперь мы заодно.

– Полагаю, что да. При условии, что Идаан-тя…

– Она здесь, – сказал Адра. – Я отведу тебя к ней. Она здесь с того дня, когда погиб ее брат. Мы решили, что лучше ей скорбеть в уединении. Но если ради ее будущего надо нарушить уединение, я готов на это пойти и считаю, так будет правильно.

– Я не… не хочу вторгаться и мешать…

Адра улыбнулся и, похлопав Семая по плечу, встал.

– Об этом не беспокойся, Семай-кя. Нынче смутные времена, а ты решил оказать нам поддержку, так что теперь считай нас своей семьей. Родной человек помешать не может.

– Ты очень добр, – неуверенно проговорил Семай.

Но Адра уже удалялся, и поэту пришлось его догонять.

Никогда прежде Семай не заходил в такую глубину дворца Ваунеги. Коридоры со стенами из темного камня оказались куда проще, чем он себе представлял. Обстановка в залах – самая скромная. И только бронзовые статуи императоров и глав Дома Ваунеги говорили о богатстве этой семьи. Они были расставлены в залах и внутренних дворах, но не отвлекали от неброского убранства дворца, а скорее наоборот – подчеркивали его. Как медная оправа подчеркивает дорогую огранку алмаза.

Адра говорил мало, но голос и манера держаться были приятными. У Семая возникло ощущение, будто за ним наблюдают, оценивают каждое его слово, каждый жест.

По какой-то причине Адра решил продемонстрировать ему свидетельствующие о бедственном положении семьи ветхие гобелены, огромные кованые подсвечники с полусотней свечей, но не восковых, а сальных, курительницы без благовоний, длинную лестницу со следом от ковровой дорожки, ведущую на верхние этажи…

Кто-нибудь другой и при других обстоятельствах счел бы для себя унизительным показывать поэту такое жилье. Но Адра явно не чувствовал себя униженным. Так что же это? Вызов? Или он хочет сыграть на сочувствии Семая? Или, наоборот, намерен похвастаться: пусть мой Дом небогат, но Идаан все равно выбрала меня?

Наконец они остановились возле массивной двери из темного дерева, инкрустированной костью и черным камнем.

Адра постучал, а затем отодвинул плечом открывшую дверь служанку и жестом предложил Семаю войти следом.

Это были летние покои с широкими арочными окнами. Все ставни были открыты. Ветер раскачивал шелковые флаги цветов Дома Ваунеги – желтые и серые. Возле стены на письменном столе лежали свежий брусок туши и железное перо. В комнате пахло кедром и сандалом.

А на одном из подоконников спиной к вошедшим, свесив ноги в пустоту, сидела Идаан. Семай, чтобы избавиться от напряжения, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

Идаан полуобернулась. Без макияжа она была для Семая так же красива, как и всегда. Глядя на чистую кожу, он живо вспомнил, как мягко изгибаются во сне губы этой женщины, как плавно она потягивается перед пробуждением.

Поэт принял формальную позу приветствия. На лице Идаан промелькнуло удивление. Она перекинула ноги в комнату, но не приняла никакой позы, лишь вопросительно посмотрела.

– Любовь моя, Семай-кя желает с тобой поговорить, – сказал Адра.

– Я всегда рада встрече со слугой дая-кво, – сказала Идаан.

Ее улыбка была формальной, не выдавала никаких эмоций. Семай очень надеялся, что решение прийти сюда не было ошибкой, но при этом боялся, что вежливый тон Идаан – лишь прикрытие для гнева.

– Простите меня. Я не хотел вот так вторгаться и нарушать ваше уединение. Я лишь надеялся увидеть вас в ваших покоях, но в последние дни…

Манера держаться чуть изменилась, выражение лица стало мягче, как будто Идаан услышала то, что он на самом деле хотел ей сказать: «Я должен был тебя увидеть, пусть даже в этом доме». Услышала – и приняла извинения.

Идаан ответила на его позу приветствия, потом неторопливо прошла к столу и села – руки на коленях, глаза опущены; именно так должна сидеть утхайемская девушка в присутствии поэта Мати. Но в ее исполнении это было похоже на невеселую шутку.

Адра кашлянул. Семай мельком глянул на него и понял, что он считает такое поведение неподобающим.

– Я давно хочу выразить вам соболезнования, Идаан-тя, – сказал Семай.

– Но я надеюсь услышать и поздравления, – отозвалась Идаан. – Я выйду замуж, как только закончится неделя траура.

У Семая сжалось сердце, но он смог улыбнуться и кивнул:

– Да, и примите мои поздравления.

– У нас с Семаем-кя состоялся разговор, – сказал Адра. – О городе и престолонаследии.

Идаан сидела неподвижно, но по глазам было видно, что она внутренне встрепенулась. А когда заговорила, голос зазвучал четко и властно:

– Неужели? И к чему же вы пришли, достопочтенные господа?

– Семай-кя согласился со мной в том, что чем дольше будут соперничать знатные утхайемцы, тем хуже для города. Будет лучше, если все разрешится как можно быстрее. Сейчас это самое главное.

– Понимаю, – сказала Идаан. Ее темные, как небо в полночь, глаза обратились на Семая. Она откинула со лба несуществующую прядь волос. – Полагаю, с его стороны будет мудро поддержать самое сильное семейство. Конечно, если он на такое решится. Ведь дай-кво весьма щепетилен в подобных делах, он предпочитает не вмешиваться в решение политических вопросов.

– Свое мнение можно выразить, не выкрикивая его на каждом углу, – довольно резко заявил Адра.

– И какое же мнение вы намерены выразить, Семай-тя? – спросила Идаан.

Семай молчал. Его дыхание участилось. Все, чего он хотел, – это остаться с Идаан наедине. Он тянулся к ней, как тростник на ветру. Но ее мужчина не сводил с них глаз, и этот взгляд удерживал Семая на месте, точно самые крепкие цепи.

– То, которое выберете вы, – ответил он.

Она улыбнулась, но при этом вскинула подбородок, и глаза засверкали. У Семая свело живот, он понял: за ее спокойствием скрывается гнев.

Молчание продлилось три долгих вздоха, потом четыре, пять…

– Любовь моя, – безо всякой нежности в голосе сказал Адра, – я понимаю, ты взволнована, ведь у нас неожиданно появился такой могущественный союзник, но…

– Я решил ничего не предпринимать, пока не поговорю с вами, – сказал Семай. – Поэтому попросил Адру-тя привести меня к вам. Надеюсь, я не нанес вам обиду своим появлением в ваших покоях.

– Конечно нет, Семай-тя, – ответила Идаан. – Но если вы не доверяете моему жениху, когда он говорит от моего имени, то кому же вы тогда доверяете? Кто знает меня лучше, чем он?

– И все же я бы предпочел обсудить это с вами, – сказал Семай самым убедительным тоном, но так, чтобы не показалось, будто он к чему-то принуждает. – От моего решения в какой-то мере будет зависеть ваше будущее, и я не хотел бы ошибиться.

В глазах собеседницы сверкнула искорка веселья. Идаан приняла позу благодарности и повернулась к Адре:

– Коли так, оставь нас.

– Оставить вас?..

– Разве не видишь? Поэт считает, что женщина не может открыто выражать свое мнение, пока жених кружит над ней, как ястреб на охоте. Чтобы поверить мне, Семай-тя должен убедиться в том, что я говорю по собственной воле, а не по принуждению, верно?

– Пожалуй, так будет лучше, – примирительным тоном произнес Семай. – Ведь это тебя не обеспокоит, Адра-тя?

Тот холодно улыбнулся:

– Конечно нет. Мне есть чем заняться – свадьба совсем скоро, надо готовиться. Из-за траурной недели пришлось многое отложить… И я искренне сожалею, что хай не дожил до этого дня.

Он изобразил позу прощания и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Тотчас же лицо Идаан изменилось, и Семай увидел в ее глазах неприкрытую злость.

– Прости… – начал Семай.

Но Идаан его перебила:

– Не здесь. Одним лишь богам известно, скольким слугам он приказал подслушивать. Идем отсюда.

Она взяла Семая за руку и вывела из комнаты через ту же дверь, которой воспользовался Адра, а потом повела по длинному коридору и дальше вверх по винтовой лестнице.

Семай чувствовал тепло ее ладони, и на душе стало спокойнее: Идаан здесь, она жива, с ней ничего не случилось. Когда эта женщина рядом, он все способен вынести, пусть даже мир вокруг будет рушиться.

Наконец они пересекли высокий зал и вышли в открытый сад с видом на город. Между ними и улицей было шесть или семь этажей. Идаан облокотилась на перила и посмотрела вниз, потом повернулась к Семаю.

– Значит, он все-таки до тебя добрался? – спросила она безжизненным, как пепел, голосом.

– Никто до меня не добирался. Если бы Адра, прежде чем отвести меня к тебе, приказал мне накраситься, точно шлюха, и вопить, как мул, я бы это сделал. Со мной и не такое случалось.

Идаан рассмеялась. Правда, смех был коротким и скорее походил на тихий выдох при улыбке.

Семай подошел к ней вплотную и обнял. Она попыталась его оттолкнуть, но вскоре сдалась. Ее щека прикоснулась к его щеке, он вдохнул запах ее волос… А потом уже не мог понять, чьи слезы увлажняют их лица – его или Идаан.

– Почему? – спросил Семай. – Почему ты исчезла? Почему не пришла ко мне?

– Я не могла. Все это… было слишком тяжело.

– Я люблю тебя, Идаан. Я не признавался в этом раньше, потому что покривил бы душой. Но сейчас говорю правду. Я люблю тебя. Позволь помочь тебе.

Теперь Идаан действительно его оттолкнула – уперлась одной рукой ему в грудь, а другой вытерла слезы.

– Нет, – сказала она. – Не говори так. Ты… не любишь меня, Семай. Ты не любишь меня, а я не люблю тебя.

– Тогда почему мы плачем? – спросил Семай, даже не пытаясь вытереть слезы со своих щек.

– Потому что мы молодые и глупые, – ответила Идаан так, будто слова застревали в горле. – Потому что мы забыли о том, что ждет всех, кем я дорожу.

– О чем ты?

– Я их всех убиваю, – тихо сказала Идаан. – Пронзаю ножом, травлю ядом или уничтожаю их душу. Я не желаю тебе такого. Не желаю – и не позволю, чтобы с тобой это случилось.

Семай не попытался снова ее обнять, наоборот – отступил к перилам и посмотрел на город. В воздухе смешались ароматы цветов и дым кузниц.

– Ты права, Идаан-кя. Ты этого не сделаешь. Не убьешь меня, потому что не сможешь.

Идаан подошла к нему со спины, ее голос зазвучал совсем рядом:

– Прошу тебя. Ты должен меня забыть. Забыть обо всем, что между нами случилось. Это было…

– Ошибкой?

Последовала пауза длиной в несколько вздохов. Наконец Идаан ответила:

– Нет, не ошибкой. Это было опасно. Я через несколько дней выйду замуж. Потому что сделала свой выбор. И выбрала я не тебя – второй конец веревки будет не в твоей руке.

– Ты хочешь, чтобы я поддержал Адру в его борьбе за хайский престол?

– Нет. Я вообще не хочу, чтобы ты во все это вмешивался. Возвращайся домой. Найди себе другую, лучше меня.

– Даже если отошлешь, я буду любить тебя издали…

– О, замолчи! – оборвала его Идаан. – Просто остановись. Не превращайся в благородного мальчика, который готов молча страдать от неразделенной любви. И не притворяйся, будто твоя влюбленность началась не с обычного желания меня раздеть. Ты мне не нужен. А если хочешь меня… что ж, я тоже много чего хочу и тоже не могу этого получить. Так что уходи.

Семай повернулся к Идаан и удивился, увидев ее окаменевшее лицо. Нежности и слез как не бывало.

– От чего ты пытаешься меня защитить? – спросил он.

– Кроме всего прочего, и от ответа на этот вопрос, – сказала Идаан. – Семай, пожалуйста, больше ко мне не приближайся. Отправляйся куда пожелаешь, только будь подальше от меня. Если действительно любишь, то отнесешься к моей просьбе с уважением.

– Но…

– С уважением.

Семай пытался подобрать нужные слова, но они словно намертво застряли в какой-то гуще. Голова гудела от бессилия и отчаяния, но он понимал, что попытки протестовать ни к чему не приведут.

Однажды он уже ушел от нее, но тогда она пришла к нему. И это может повториться. Другого утешения он не находил.

– Я оставлю тебя, раз ты этого хочешь.

– Да, хочу. И запомни: Адра Ваунеги тебе не друг. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, будь осторожен. Если сможет, он погубит тебя.

– Не сможет, – сказал Семай. – Я поэт Мати. Худшее, на что он способен, – это забрать тебя у меня. А это уже произошло.

Тут лицо Идаан снова смягчилось, но она не шагнула к поэту и не отступила.

– Будь осторожен, Семай-кя. И уходи.

Руки поэта словно налились свинцом, он изобразил жест согласия, но тоже не сдвинулся с места.

Идаан скрестила руки на груди.

– Ты тоже должна быть осторожна, в особенности если Адра намерен стать хаем Мати, – проговорил Семай. – Это вторая причина, по которой я сюда пришел. Найденное в реке тело не принадлежит твоему брату. Ота жив.

Эффект был такой, будто Семай сообщил, что в Мати началась эпидемия чумы. Лицо Идаан побледнело, глаза стали пустыми, она даже перестала дышать.

Потом откашлялась и переспросила:

– Что-что? Откуда ты знаешь?

– Если расскажу, ты все равно прогонишь меня?

В пустых глазах что-то промелькнуло… Разочарование? Отчаяние? Или печаль?

Идаан изобразила позу принятия условий договора.

– А теперь рассказывай.

И Семай рассказал.