Между городами Хайема лежали четыре Великих тракта, названные по сторонам света.

Северный соединял Сетани, Мати и Амнат и пребывал не в самом худшем состоянии, отчасти потому, что зимой им не пользовались, ведь по снегу можно прокладывать пути где угодно. Да и камни трескаются от чередования оттепелей и морозов, а такое на севере случалось только весной и осенью. Летом тракт редко замерзал, и треть года оттепели ему не грозили.

Западный постоянно нуждался в ремонте, потому что проходил далеко от моря и не так далеко от южных земель, где зимы были теплыми.

– У них тут посменно вкалывают рабы и кабальные. – Сидевший рядом с Отой в повозке старик воздел палец с таким видом, будто соревновался в красноречии с самим императором в те времена, когда еще существовала Империя. – Начинают с одного конца и перекладывают камни, пока не дойдут до другого, а потом разворачиваются и снова за дело. Так и трудятся круглый год.

Ота посмотрел на женщину напротив, которая кормила грудью младенца, и закатил глаза. Женщина улыбнулась и слегка пожала плечами, так чтобы старик не заметил.

Повозку слегка тряхнуло над очередной обширной выбоиной, где еще не заменили растрескавшиеся камни, а потом снова, когда из ямы выезжали задние колеса.

– Я весь тракт своими ногами исходил, – похвалился старик. – Хотя эти камни стоптали меня посильнее, чем я их. Да, изрядно они меня стоптали.

И с довольным видом хохотнул – видать, далеко не в первый раз повторил свою шутку.

Маленькому обозу из четырех запряженных старыми лошадьми повозок оставалось еще шесть дней пути до Сетани.

Ота, слушая старика, решил, что уже достаточно отдохнул и снова может идти пешком.

Перед тем как отправиться в путь, он купил у старьевщика сизую робу, обрезал волосы и отпустил жидкую бороденку. Давно, когда еще жил на Восточных островах, он отрастил такие длинные волосы, что пряди на висках можно было заплетать в косички, и островитяне посмеивались над ним и часто притворялись, будто по ошибке приняли за женщину.

От Сетани до порта за Амнат-Таном двадцать дней пути. А там, если его возьмет на борт рыбацкое судно, он снова окажется среди островитян, будет распевать песни на языке, которым уже много лет не пользовался, и в который раз, услышав вопрос, почему его свадебная метка сделана только наполовину, будет рассказывать правдивые истории вперемешку с самыми невероятными.

И там он встретит свою смерть – на островах или в море – под новым именем, которое сам себе выберет. Итани Нойгу больше нет. Он умер в Мати. Та жизнь осталась позади, и одна лишь мысль о том, что придется опять начинать все сначала на чужой земле, утомляет больше, чем ходьба за повозкой по тракту.

– И вот что еще скажу, – не унимался старик, – южная древесина слишком мягкая, из нее ничего толком не построишь. Зимы больно теплые, чтобы дерево стало по-настоящему твердым. А здесь растут такие деревья – дюжину топоров затупишь, пока свалишь.

– Все-то ты знаешь, дед, – не выдержал Ота.

Если кто-то и мог уловить раздражение в его голосе, то уж точно не старик. Тот как будто вообще ничего не замечал. Он снова довольно хохотнул:

– Это потому, что я везде побывал и много чего перепробовал. Даже участвовал в охоте на хая Амната, старшего брата Тана, когда там в последний раз боролись за престол. Нас и было-то с десяток, а зима стояла лютая, моча замерзала на лету. Ой, что это я…

Старик принял позу извинения перед молодухой, а Ота спрыгнул с повозки. Ему до смерти надоели россказни попутчика, а эту историю он тем более не хотел слушать.

По сторонам извилистой дороги тянулся высокий сосновый лес. Ота вдыхал пахнущий хвоей и смолой морозный воздух и представлял, как выглядит эта местность, укрытая снегом. Картинка была такая яркая и четкая, будто он когда-то уже ее видел.

И тут с запада донесся стук копыт. Ота уже не в первый раз заставил себя не напрягать плечи и притворился, будто ему так же, как и другим, любопытно посмотреть, кто скачет.

Их обоз уже дважды обгоняли посыльные на быстрых скакунах, и Ота прекрасно понимал, что вести, которые они доставляют, связаны с его розыском.

После своего разоблачения Ота с огромным трудом заставил себя не побежать со всех ног. Ищут того, кто притворяется посыльным и замышляет убийство либо бежит из Мати как заяц. Никто не обратит внимания на простого чернорабочего, что плетется с обозом в предместье Сетани погостить у сестры. Ота в этом не сомневался, но все равно чем ближе подъезжали всадники, тем труднее ему становилось дышать.

Он внутренне сжимался от мысли, что мог в прошлом пересекаться с кем-нибудь из этих посыльных.

На сей раз их было трое. Судя по одежде и хорошим скакунам, все из хайема, и никого из них Ота раньше не встречал. Посыльные придержали коней возле обоза, но стражники, возчики и все, кто ехал в повозках, закричали, пытаясь узнать свежие новости.

Один из посыльных обернулся и что-то прокричал в ответ, но Ота не разобрал слов.

Десять дней в пути. Еще шесть до Сетани. Главное – не оказаться там, где его будут искать.

До постоялого двора добрались, когда солнце еще висело в трех с половиной ладонях над верхушками деревьев. Двор был построен в северных традициях: толстые стены, на первом этаже – конюшня и загон для коз, чтобы зимой тепло от скотины помогало согревать дом.

Пока торговцы и стражники спорили, останавливаться здесь или проехать дальше и заночевать на свежем воздухе, Ота осмотрел окна и обошел дом. Киян объяснила ему, по каким приметам можно определить, не в сговоре ли с грабителями хозяин и не готовят ли на кухне из плохих продуктов. Этот постоялый двор она бы наверняка оценила высоко, а значит, и заночевать здесь вполне безопасно.

Когда Ота вернулся к повозкам, его попутчики уже приняли решение остаться. Ота помог завести лошадей в стойла; повозки закатили в огороженный двор.

Старший обозник поторговался с хозяином постоялого двора, как про себя отметил Ота, в результате слегка переплатил.

Ота поднялся на второй этаж, в комнату, где, кроме него, разместили пятерых стражников и трех возчиков, в том числе болтливого старика. Комната была тесная, Ота, памятуя о том, что один из возчиков слишком громко храпит, решил вздремнуть, пока тут тихо, чтобы утром бодро себя чувствовать, и свернулся в углу калачиком.

Проснулся в темноте от громкой барабанной дроби и не менее громких стенаний флейты. Два голоса, мужской и женский, распевали какую-то незатейливую песню.

Ота протер глаза рукавом робы и спустился в общий зал.

Там собрались все его попутчики и еще с полдюжины незнакомых людей. Пахло подогретым вином, жареной бараниной, хвоей и дымом.

Ота сел за грубо сколоченный, обшарпанный стол рядом с возчиком и стал слушать.

Пели хозяин постоялого двора и его жена. Хозяин – пузатый, со сломанным и плохо вправленным носом – лупил по глиняному барабану с кожаной мембраной. Его жена, фигурой похожая на картофелину, с лицом малосимпатичным, да еще и без верхнего клыка во рту, играла на флейте. Какими бы ни были эти люди внешне, их голоса прекрасно сочетались, а взгляды были полны такой теплоты, что слушатели напрочь забывали о любых недостатках.

Ота невольно постукивал пальцами по столу в такт барабану, вспоминая Киян и вечера на ее постоялом дворе, где всегда звучали музыка, увлекательные истории или просто сплетни.

Он попытался представить, чем Киян занята в этот вечер, какая музыка звучит в теплом южном воздухе, сплетаясь с мягким журчанием реки.

Умолкла последняя нота, и все сидящие за столом принялись энергично хлопать и громкими криками выражать одобрение. Ота подошел к хозяину – тот оказался ниже ростом, чем выглядел издали, – и пожал ему руку. Хозяин широко заулыбался и даже зарделся, когда Ота искренне похвалил его пение и игру на барабане.

– Мы тут уже столько лет поем-играем, да и чем еще заняться, когда дни такие короткие, – объяснил хозяин. – Но по сравнению с зимним хором Мати мы – не артисты, а уличные побирушки.

Ота улыбнулся и пожалел, что никогда не слышал песен в исполнении зимнего хора… И тут услышал, как кто-то в разговоре упомянул его имя.

– Итани Нойгу – так он себя называл, – сказал один из торговцев собеседникам. – Притворялся курьером Дома Сиянти.

– А я, кажется, с ним сталкивался, – сказал мужчина, которого Ота видел впервые в жизни. – Он мне сразу показался каким-то не таким.

– Похоже, я что-то пропустил, – сказал Ота с одной из своих самых обаятельных улыбок и вновь устроился за столом. – Никто не слышал, что там за история с животом поэта?

Торговец, которого он перебил, нахмурился, но, когда Ота жестом попросил хозяйку принести вина на всех, продолжил с явным удовольствием делиться слухами.

На Маати Ваупатая напали. Никто не сомневается, что за этим покушением стоит выскочка Ота. Наиболее распространенная версия – он выдавал себя за посыльного. Но есть и те, кто утверждает, будто Выскочка пробрался во дворец то ли в одежде слуги, то ли под видом продавца мяса. Само собой, хай разослал гонцов по всем зимним городам с приказом для всех посыльных и распорядителей Дома Сиянти: Выскочку задержать и отправить под суд. В особенности это касается Амиита Фосса, который был распорядителем Выскочки в Удуне. Пока еще не выяснено, сознательно ли Сиянти поддерживали Оту Мати, но, если так, на севере с ними больше никто торговать не станет. А если и нет, то все равно их Дом потерпит убытки.

– И все уверены, что именно он пытался убить поэта? – спросил Ота, используя свое мастерство посыльного, чтобы скрыть нарастающее в душе отчаяние и отвращение.

– Похоже, они водили дружбу в Сарайкете, этот поэт и Выскочка. Как раз перед падением города.

Все за столом задумались, что бы это могло означать.

Не исключено, что Ота Мати был как-то причастен к смерти Хешая, сарайкетского поэта. Кто знает, до какой еще гнусности может опуститься шестой сын хая Мати?

Для людей, заночевавших на постоялом дворе, это была страшилка из тех, что помогают скоротать вечер в дороге. Привычное развлечение.

Ота вспомнил старого поэта с широким лягушачьим ртом, вспомнил его доброту, его слабость и силу. Вспомнил и о том, какое уважение и одновременно жалость он испытывал, убивая поэта многие годы назад. Тогда все так сложно переплелось… А теперь об этом говорят запросто, попивая горячее вино, как будто способны хоть что-то понять и хоть в чем-то разобраться.

– Еще ходят слухи о какой-то женщине. Говорят, у него была любовница в Удуне.

– Он же был посыльным, наверняка обзавелся подружками в доброй половине городов Хайема.

– Нет, – покачал головой захмелевший торговец, – нет, тут можно даже не сомневаться. Люди из Дома Сиянти все как один говорят, что он завел любовницу в Удуне, а насчет других даже не думал. Говорят, любил ее больше жизни. А она взяла и ушла к другому. Вот он и обозлился. Любовь, она как молоко – скисает, попьешь, и… худо делается.

– Гости дорогие, – обратилась хозяйка зычным голосом, который мог пресечь любой разговор, – уже поздно, а мне тут еще прибираться. Так что прошу, идите-ка спать. А с утра пораньше я накормлю всех свежим хлебом с медом.

Постояльцы допили вино, пригоршнями доели сушеную вишню и крошки свежего сыра и разошлись по своим комнатам.

Ота спустился по внутренней лестнице в соседствующую с хлевом для коз конюшню, а уже оттуда вышел через боковую дверь в темный двор. Тело ломило так, будто он пробежал большую дистанцию.

Киян. Киян и ее постоялый двор, который она унаследовала от отца. Старик Мани.

Это из-за Оты на них натравили цепных псов. Конечно, он не желал им зла, но кто станет думать об этом, когда их найдут его братья? Во всем, что случится с близкими ему людьми, виноват будет только он один.

Ота отыскал взглядом высокое дерево, сел и, прислонившись к стволу, стал смотреть на звезды над горизонтом.

Холодный воздух не давал расслабиться, зима с этих земель не уходила – чуть ослабевала, давая отметиться лету, но никогда не исчезала совсем.

Написать Киян? Предупредить? Но письмо не успеет. Обратная дорога в Мати – это десять дней пешим ходом, до Сетани еще шесть, а братья уже отправили своих людей на юг.

Можно обратиться к Амииту Фоссу, упросить старого распорядителя взять Киян под защиту. Но и это послание опоздает.

От бессилия скрутило кишки, отчаяние было таким сильным, что не могло найти выхода в слезах. Женщина, которую он любит больше жизни, погибнет только потому что он – это он.

Ота вспомнил себя мальчишку. Вспомнил, как уходил из школы по заснеженным Западным землям. Вспомнил, как боялся и как закипал от злости на поэтов, жестоко обращавшихся с маленькими учениками, на родителей, выславших из дома своих сыновей, и вообще на весь мир, который был так несправедлив к этим детям.

Самонадеянный, заносчивый глупец. Юный и одинокий.

Следовало принять предложение дая-кво и стать поэтом. Он мог бы пленить андата, а в случае неудачи заплатить за попытку собственной жизнью. И тогда Киян не встретила бы его, а значит, сейчас ей бы ничто не угрожало.

Расплата неминуема, но ты пока не отдал свою цену, и у тебя еще есть время.

Эта мысль была настолько ясной, будто чей-то голос четко озвучил ее в голове.

До Мати десять дней пешком, но верхом можно добраться и за четыре с половиной. Если он привлечет все внимание к Мати, у Киян появится шанс избежать последствий содеянного им. Да и кто станет ее преследовать, если охота на него закончится?

Он хоть сейчас может увести лошадь из конюшни. В конце концов, если все считают его выскочкой, отравителем и обозленным брошенным любовником, почему бы не стать еще и конокрадом?

Ота прикрыл глаза, из груди вырвался лающий смех.

«Ты всего в жизни добился своими уходами».

Это сказала женщина, с которой он был настолько близок, что готовился связать с ней жизнь, хотя и не любил ее, а она не любила его.

«Что ж, Мадж, возможно, в этот раз я проиграю».

Пламя ночной свечи опустилось ниже средней метки. За окном пели сверчки. В какой-то момент вечера тонкий сетчатый полог над кроватью был сорван, и без него комната стала словно выставлена напоказ.

Семай ощущал присутствие андата где-то на задворках разума, но по-настоящему его осознавать просто не было сил. Он пребывал на верху блаженства и не хотел ни о чем думать. Все потом… Концентрация внимания и твердость духа никуда не денутся.

Идаан провела кончиками пальцев по его груди. Щекотно. Он взял ее за руку. Идаан вздохнула и прижалась к нему. Ее волосы пахли розами.

– Почему вас называют поэтами? – спросила она.

– Это старый термин, им стали пользоваться еще во времена Империи, – ответил Семай. – Поэт и пленение. Пленение андата – это то, чему посвящает себя поэт.

– А андаты, значит, стихи?

Глаза у Идаан были очень темными, почти как у животных. Семай посмотрел на ее губы. Слишком полные для девицы из благородной семьи. Теперь, когда помада стерлась, Семай понял, что Идай с помощью косметики делает их у́же.

Он приподнял голову и снова ее поцеловал, только на этот раз нежно и недолго, потому что его губы за ночь до боли устали от страстных поцелуев. И снова откинулся на подушки.

– Андаты, они… Пленение андата – это как идеальное описание чего-то. Ты что-то понимаешь и расширяешь это понимание… Кажется, я плохо объясняю. Тебе приходилось переводить письмо? Ну, это когда берешь текст на одном из хайатских языков и пытаешься передать то, что там написано, на языке Западных земель или Восточных островов.

– Нет, – ответила Идаан. – Но однажды домашний учитель задал мне перевести на выбор любой текст времен Империи.

Семай закрыл глаза. Его снова клонило в сон, но он не хотел упустить восхитительный миг и постарался взбодриться.

– Да, это похоже. Когда переводишь, постоянно приходится делать выбор. Например, слово «тильфа» означает «брать», «давать» или «обменивать». И ты выбираешь самый подходящий вариант, в зависимости от того, как это слово использовано в исходном тексте. Вот почему ни письмо, ни стихотворение не могут иметь одного абсолютного варианта перевода. Об одном и том же можно сказать тысячей разных способов. Процесс пленения андата – это попытка описать его, описать саму мысль о нем. И если получается идеально, твое описание обретает форму, которая обладает волей и свободой волеизъявления. Это как перевести договор с гальтами с их языка так, чтобы отразить и сделать понятными все нюансы торговой сделки.

– Но сделать это можно тысячей способов? – уточнила Идаан.

– Вообще-то, способов сделать это идеально совсем немного. И если пленение не задастся… Дело в том, что существование для андата противоестественно. Поэт допустит неточность или оставит неопределенность, андат воспользуется этим и ускользнет, как в щель, и тогда поэта ждет расплата. Обычно это смерть, причем довольно жуткая. А понять и описать, что есть андат, – дело очень тонкое. Вот взять хотя бы Размягченного Камня. Когда говоришь «камень», что ты имеешь в виду? Железо получают из камня, значит оно – камень? Песок состоит из крохотных камешков, он тоже камень? Кости тверды как камень… Но достаточно ли они схожи, чтобы обозначать их одним словом? Все нюансы надо сбалансировать, в противном случае пленение не состоится. К счастью, в Империи создали формальные грамматики, и они очень точные.

– И ты даешь описание этому существу…

– А потом до самой смерти удерживаешь его у себя в голове. Вот только эта мысль способна думать в ответ, что порой очень утомительно.

– И тебя это не злит? – спросила Идаан.

В ее интонации что-то изменилось, и Семай открыл глаза. Идаан с непроницаемым лицом смотрела как будто сквозь него.

– Не понимаю, о чем ты, – сказал Семай.

– Ты должен терпеть его присутствие всю жизнь. Никогда не жалел о своем призвании?

– Нет. Правда никогда. Работа непростая, но она мне нравится. И поэту легче знакомиться с интересными женщинами.

Идаан холодно посмотрела на него и сразу отвела глаза.

– Завидую. – Она села на кровати и выудила из груды одежды на полу свой халат. – На утро у меня встречи назначены, надо хорошо выглядеть, так что лучше я пойду к себе.

Семай тоже сел.

– Если бы ты чаще со мной разговаривала, может, я бы реже давал тебе повод злиться.

Идаан резко повернула голову в его сторону, совсем как кошка на охоте, а потом выражение ее лица смягчилось. Она печально и снисходительно посмотрела на Семая и приняла позу извинения.

– Я очень устала. Тоже несу свою ношу, просто делаю это не так грациозно, как ты. И не хочу перекладывать ее на твои плечи.

– Почему ты это делаешь, Идаан-кя? Почему приходишь сюда? Не думаю, что из-за любви ко мне.

– Хочешь, чтобы я перестала?

– Нет, – ответил Семай. – Не хочу. Но если решишь больше не приходить, я пойму.

– Что ж, я польщена, – с нескрываемым сарказмом сказала Идаан.

– То есть ты приходишь сюда, потому что это льстит твоему самолюбию?

Семаю окончательно расхотелось спать. Он смотрел на Идаан и, помимо боли и злости, которые отражались не ее лице, видел что-то еще.

На это Идаан не ответила, просто опустилась на колени и, пошарив, достала из-под кровати свои сапоги.

Семай взял ее за плечо и заставил встать. Чувствовал, что она вот-вот может заговорить, что слова уже совсем близко.

– Я готов просто делить с тобой постель, – сказал он. – Я с самого начал знал, что Адра – мужчина, с которым ты намерена провести жизнь, а я не смог бы стать для тебя таким мужчиной, даже если бы ты этого хотела. Но ты мне дорога, и я хочу быть твоим другом.

– Ты хочешь быть моим другом? – переспросила Идаан. – Как мило. Сначала затащил в постель, а теперь снизошел до предложения дружбы?

– Точнее будет сказать, что это ты меня затащила, – поправил ее Семай. – И сдается мне, люди очень часто так поступают, совершенно не заботясь о чувствах партнера. И даже если желают ему зла. Да, мы нарушили общепринятую последовательность в отношениях – насколько мне известно, люди обычно сначала стараются узнать друг друга и только потом прыгают в койку. Впрочем, из нашей с тобой ситуации следует, что ты должна серьезнее ко мне относиться.

Идаан отстранилась от поэта и приняла вопросительную позу.

– Ты же знаешь: когда я говорю с тобой, то делаю это не для того, чтобы поскорее распахнуть твой халат, – пояснил свою мысль Семай. – Когда я с тобой говорю, я хочу стать тем, с кем ты можешь общаться, вот и вся правда. Я не преследую никакой другой цели, кроме самого общения с тобой.

Идаан вздохнула и села на кровать. Пламя единственной свечи окрашивало ее лицо в желтоватый цвет.

– Ты любишь меня, Семай-кя? – спросила она.

Поэт сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Он стоит у самой двери. За этой дверью – ее мысли и страхи. Все, что привело эту девушку в его постель, вот-вот явит ему себя. Осталось лишь произнести вслух банальную ложь. Эти лживые слова тысячи мужчин произносят и по более мелким поводам.

Искушение было велико, но он сказал:

– Идаан-кя, я тебя не знаю.

К его удивлению, она улыбнулась. Надела сапоги, не заботясь о шнуровке, а потом наклонилась к нему и поцеловала, нежно прикасаясь ладонью к его щеке.

– Тебе же лучше, – тихо сказала Идаан.

По коридору шли молча. Ставни на ночь закрыли, и воздух стал затхлым. Семай проводил Идаан до парадных дверей, там сел на ступени крыльца – смотреть, как она уходит, исчезает за деревьями.

Сверчки не умолкали, а луна все так же заливала ночь голубым светом. Семай слышал, как, пролетая над прудами и бассейнами, резко пищат летучие мыши. Где-то шумно захлопала крыльями сова.

– Тебе пора спать, – сказал скрипучий, как гравий, голос у него за спиной.

– Да, пожалуй, – отозвался Семай.

– На рассвете встреча с резчиками.

– Верно.

Размягченный Камень опустился на ступеньку рядом с поэтом. Массивные плечи чуть приподнялись, а потом опустились, но этот «вздох» скорее можно было назвать невысказанной репликой.

– Она что-то задумала, – произнес Семай.

– Возможно, просто поняла, что ее тянет к двум разным мужчинам, – заметил андат. – Такое случается. И с тобой она не сможет построить свою жизнь. А вот с другим…

– Нет. – Семай говорил медленно, позволяя мысли формироваться одновременно со словами. – Ее тянет не ко мне. Не ко мне одному.

– Ей может льстить, что ты ее вожделеешь. Я слышал, такое способно вызвать любовь.

– Ее тянет к тебе.

Андат посмотрел на поэта, и его рот растянулся в улыбке.

– Если так, она будет первой. Никогда не думал завести любовницу. И вряд ли знаю, что с ней делать.

– Не в этом смысле, – сказал Семай. – Она хочет меня из-за тебя. Потому что я поэт. Если бы я не был поэтом, она бы сюда не приходила.

– Это обидно?

Какая-то мошка села на руку Семая. Крошечные крылья щекотали кожу. Поэт рассмотрел мелкое серое насекомое, не сознающее нависшей над ним опасности, а потом сдул его в темноту ночи.

Андат молча ждал ответа.

– Вообще, следовало бы обидеться, – сказал Семай.

– Тогда, может, стоит научиться.

– Чему? Обижаться?

– Если ты считаешь, что следовало бы.

В глубинах сознания поэта зарождалась буря. Постоянная, неизменяющаяся мысль, которой и было сидящее рядом с ним существо, шевелилась, толкалась, брыкалась, как младенец в утробе матери. Или как узник, который пробует на прочность стены своего узилища.

– Ты не пытаешься мне помочь, – сказал Семай.

– Да, – согласился андат. – Не особо.

– А другие понимали своих возлюбленных? Поэты, что были до меня?

– Откуда мне знать? Они любили женщин, женщины любили их. Они использовали женщин, женщины использовали их. Вы, может, и нашли способ держать меня на коротком поводке, но вы всего лишь люди.

Ирония заключалась в том, что из-за незажившей раны Маати проводил в библиотеке больше времени, чем прежде, когда притворялся, будто занят исследованиями. Только теперь не просиживал там с утра до полудня, а приходил в тишине восстановить силы после напряженных поисков Оты.

Пятнадцать дней назад Итани Нойгу покинул стены дворца и бесследно исчез. Четырнадцать дней назад наемный убийца пырнул Маати ножом в живот. И тринадцать дней назад случился пожар в подземной тюрьме.

За этот срок Маати узнал все, что только можно было узнать об Итани Нойгу, посыльном Дома Сиянти, и почти ничего об Оте-кво.

Итани занимался «благородным ремеслом» около восьми лет. Одно время он жил на Восточных островах, зарекомендовал себя обаятельным человеком, и пусть его еще нельзя было назвать мастером, но посыльным он стал весьма высокого уровня.

У Итани были любовницы, одна в Тан-Садаре, другая в Утани, но он порвал с обеими, когда завязал отношения с хозяйкой постоялого двора в Удуне. Все его приятели отказались поверить в то, что Итани – это изгой Ота Мати, который стал ночным кошмаром для всего Мати.

Чего только Маати не испробовал – заходил издалека, задавал вопросы с подвохом, пытался давить, обхаживал, угрожал, – но ни у кого не смог выведать хоть что-то новое об Оте-кво. Никаких намеков на маскировку под другую личность, никаких тайных встреч где бы то ни было с кем бы то ни было.

Ота должен был плести заговоры против отца, против братьев, против родного города, но как Маати ни старался, как ни копал в этом направлении, неизменно находил пустоту.

Все это лишь подтверждало правильность вывода, к которому пришел поэт, истекая кровью на каменных плитах во дворике Мати. Ота не стремился занять трон отца, не убивал Биитру и не нанимал убийцу для Маати.

И все же Ота какое-то время пробыл в городе.

Маати написал даю-кво обо всем, что ему стало известно, о своих догадках и о том, что вызывает определенные вопросы, но ответ пока не пришел и вообще мог прийти через несколько недель. А к этому времени, подозревал Маати, старый хай мог уже умереть. От одной этой мысли поэту становилось тяжело на душе, и библиотека помогала ему хоть как-то отвлечься.

Маати сидел в громоздком кресле и медленно разворачивал свиток левой рукой, а правой сворачивал. Перед глазами сверху вниз двигались написанные на древнем языке Империи строки. Считалось, что авторство принадлежит Дзяйету Хаю, Слуге Памяти, – в те давние времена слово «хай» означало «слуга». Грамматика формальная и устаревшая, этим языком уже никто не пользуется, и разобраться в тексте под силу разве что поэту.

«В андате сосуществуют два вида невозможного, – писал человек, который давным-давно обратился в прах. – Первое – мысли, не поддающиеся пониманию. Пример тому – Время и Разум. Тайны сии настолько глубоки, что даже мудрый способен только догадываться об их устроении. Эти связи станут возможны лишь со временем, когда мы станем лучше понимать этот мир и наше в нем место. По этой причине они пока не представляют для меня интереса. Второй тип связей возникает из мыслей, которые по природе своей не подлежат пленению, какими бы глубокими и всеобъемлющими знаниями мы ни обладали. Пример тому – Неопределенность и Свобода от Рабства. Удерживание Времени и Разума подобно попытке удержать гору в руках. Удерживание Неопределенности подобно попытке удержать на ладони тыльную сторону кисти. Первое вызывает у нас благоговейный трепет, второе возбуждает любопытство».

– Вам ничего не нужно, Маати-кво? – в который раз поинтересовался библиотекарь.

– Спасибо, Баараф-тя, у меня все есть, не беспокойтесь.

Но библиотекарь все равно подступил к поэту. Казалось, у него руки судорогой сводит от желания схватить книги и свитки, которые Маати отобрал для изучения. На его губах застыла улыбка, глаза словно остекленели.

Когда Маати был в особенно плохом настроении, ему хотелось взять один из этих древних манускриптов и сделать вид, будто он собирается его сжечь. Просто чтобы посмотреть, не подломятся ли у Баарафа колени.

– Если вдруг вам…

И тут от входа в библиотеку донесся знакомый голос молодого поэта:

– Маати-тя, вы здесь?

Семай вошел в комнату, привычно поприветствовал библиотекаря непринужденным жестом и плюхнулся в кресло напротив Маати.

Баараф заметно растерялся, ведь с Маати он общался, соблюдая все формальности, а с молодым поэтом чуть ли не приятельствовал. В итоге он нахмурился и предпочел удалиться.

– Если что, прошу его простить, – сказал Семай. – Баараф иногда бывает жутким занудой, но у него доброе сердце.

– Как скажешь, – ответил Маати. (После покушения молодой поэт попросил обращаться к нему на «ты».) – Что тебя сюда занесло? Я думал, сейчас в самом разгаре очередное гулянье в честь свадьбы хайской дочери.

Семай не хотел, чтобы их услышал Баараф, который наверняка притаился где-то за углом, и понизил голос:

– Прибыл посыльный от дая-кво.

Маати сел прямо, в животе кольнуло.

Его письмо не могло быть доставлено так быстро, чтобы успел прийти ответ. Следовательно, это послание отправлено до нападения наемного убийцы, а значит, даю-кво стало о чем-то известно либо он хочет дать новое задание…

Заметив, что Семай как-то странно на него смотрит, Маати перестал строить догадки и уточнил:

– Что-то с печатью?

– Печати нет, – сказал Семай. – И письма тоже. Посыльный говорит, ему поручено передать вам все на словах и с глазу на глаз. Говорит, вести слишком важные, чтобы доверить их бумаге.

– Как-то маловероятно.

– Вы тоже так подумали?

– Где он сейчас?

– Когда узнали, от кого он прибыл, его сразу сопроводили в дом поэта. Я же приказал отвести его во внутренний двор Четвертого дворца. Там стены высокие. И еще велел выставить стражу, чтобы он никуда не делся. Если это очередной наемный убийца…

– Тогда ему, в отличие от первого, придется ответить на наши вопросы, – сказал Маати. – Пойдем.

Когда они направились к выходу, Маати успел заметить, что толстяк Баараф кинулся к оставленным возле кресла книгам и свиткам, как мать к своим чадам после долгой разлуки. И поэт нисколько не сомневался в том, что к его возвращению все эти «сокровища» будут убраны в самые труднодоступные ящики, а некоторые он уже никогда не увидит.

Солнце скатывалось к горным вершинам на западе, на долину опускался ранний вечер. Поэты шли по дорожке из белого гравия к Четвертому дворцу, и Маати был уверен, что со стороны они, в своих коричневых мантиях, выглядят как учитель с учеником. Вот только Семай был поэтом, который удерживал андата, а он, Маати, всего лишь ученым. Шли молча, но Маати чувствовал, как внутри его все туже сплетаются возбуждение и страх.

В просторном зале дворца их встретила служанка. Она приняла почтительную позу и, повинуясь жесту Маати, повела гостей по широкому коридору, а потом вверх по лестнице в галерею, откуда открывался вид во внутренний двор.

Заставив себя дышать глубже, Маати подошел вместе с Семаем к балюстраде и посмотрел вниз.

Двор был небольшим, но очень зеленым. Тонкие виноградные лозы расползлись по стене и частично заняли соседнюю. Обочь низкой и длинной каменной скамьи росли два невысоких клена с аккуратно подстриженными кронами. Это напоминало картину с изображением идеально разбитого сада, и только фигура садовника в плохо скроенных одеждах не очень вписывалась в этот гармоничный пейзаж. Ветви кленов покачивались на ветру, шелест листвы чем-то напоминал тихое журчание воды и сухой шорох страниц старинной книги.

Маати отступил назад, дышать стало труднее, зато все мысли в голове упорядочились и стали ясными.

Значит, вот как это произойдет. Что ж, хорошо.

Семай хмурился и с тревогой поглядывал на Маати-кво.

Маати положил руку ему на плечо:

– Я должен с ним поговорить. Наедине.

– И вы не предполагаете, что он опасен?

– Это не важно. Я в любом случае должен с ним поговорить.

– Маати-кво, прошу, возьмите хотя бы одного стражника. Если поставите его в дальнем углу двора, сможете…

Маати изобразил позу отказа, и в глазах молодого поэта отразилось, как ему показалось, уважение к решению старшего.

«Смотрит так, будто перед ним стоит храбрец, – подумал Маати. – Даже не верится, что я когда-то был так же молод».

– Веди меня туда, – сказал Маати.

Ота сидел в саду, шея и плечи у него занемели от долгой езды верхом. И от страха тоже.

Он вспоминал свои юные годы, проведенные в южных городах.

В предместье Сарайкета, на краю выступающего в море утеса, был большой камень, нависавший над водой. И в прилив тринадцатилетний мальчишка мог встать на этот камень, увидеть под ногами океан и вообразить себя птицей. Там набралась ватага бездомных подростков, которые перебивались попрошайничеством и мелкими случайными работами. Они вечно подбивали друг дружку спрыгнуть с этого утеса.

Когда Ота впервые решился, он был уверен: как только его подошвы оторвутся от горячего шершавого камня, он умрет. В тот краткий миг между землей и водой ему безумно хотелось назад. Он всеми силами души стремился взлететь и обратить вспять необратимое.

И вот теперь, сидя во внутреннем дворе Четвертого дворца, Ота испытывал почти те же чувства.

Деревья покачивались, словно в медленном танце, подрагивали цветы, каменные плиты сияли на солнце, а в тени были темно-серыми. Ота, чтобы не забыть, где он, и не поддаться панике, потер пальцами шершавую поверхность скамьи.

Он услышал, как открылась и закрылась раздвижная дверь. Встал, стараясь двигаться уверенно и спокойно, и принял позу приветствия еще до того, как поднял глаза.

Маати Ваупатай. Прошедшие годы сказались на его фигуре не в лучшую сторону, а на лице отражалась печаль, которой Ота не замечал даже в те тяжелые дни, когда Маати стоял между своим учителем Хешаем и гибелью, которая оказалась неминуемой.

Что является причиной этой печали? Смерть Хешая? И догадывается ли Маати о том, что именно Ота затянул шнур на шее старого поэта?

Маати принял позу приветствия, более подходящую для ситуации, когда ученик встречает своего учителя.

– Это был не я, – сказал Ота. – Убийство моего брата, нападение на тебя – я к этому непричастен.

– Я так и думал, – сказал Маати, но ближе не подошел.

– Позовешь стражников? Их тут с полдюжины, не меньше. Твой ученик мог бы действовать и потише.

– Стражников больше, а он не ученик. У меня нет учеников. – Уголки рта дрогнули, будто в улыбке. – Я регулярно разочаровываю дая-кво. Почему ты здесь?

– Мне нужна помощь, – ответил Ота. – А мы, надеюсь, все-таки не враги.

Маати помедлил, словно взвешивая слова Оты, затем подошел к скамье, сел и чуть наклонился, сцепив руки на коленях. Ота сел рядом. Оба молчали. Воробышек приземлился возле их ног, склонил голову набок и сразу улетел, часто-часто взмахивая крыльями.

– Я вернулся, потому что все это меня не отпускает, – сказал Ота. – Место, люди. Я всю жизнь пытаюсь оставить их позади, но они настигают меня и уничтожают то, что я успел построить. Я хотел увидеть этот город, увидеть братьев и отца. – Ота посмотрел на свои руки. – Не знаю, чего я хотел.

– Понятно, – сказал Маати и, запинаясь, как будто ему было неловко, добавил: – Но это же глупо. Без последствий не обойдется.

– Уже не обошлось.

– Будут еще.

Они снова умолкли. Им о многом надо было сказать друг другу, но оба не знали, с чего начать.

Ота нахмурился, открыл было рот и сразу закрыл.

– У меня есть сын, – сказал Маати. – У нас с Лиат есть сын. Зовут Найит. Он уже подрос, наверное, стал замечать, что девчонки не все противные. Я много лет их с Лиат не видел.

– Не знал, – только и сказал Ота.

– Откуда тебе было знать? Дай-кво сказал, что я глупец, коли решил завести семью. Сказал, раз я поэт, то мой долг – служить всему миру. Но я не отрекся от семьи и впал в немилость дая-кво. Мне давали поручения, с которыми справится любой обученный грамоте раб. Мне предоставляли одежду, кров и еду, но только на одного. Я думал о том, чтобы уйти. Сложить мантию на кровати и убежать, как убежал ты. Я много размышлял о тебе. О том, как ты выбрал свой путь в жизни, отказавшись от того, который для тебя предназначили. Мне казалось, я тоже выбрал собственный путь. Боги! Ота-кво, как же я хотел, чтобы ты был рядом… Все эти годы я хотел поговорить с тобой. Хоть с кем-нибудь.

– Мне жаль…

Маати поднял руку, не дав ему договорить.

– Мой сын… – Тут голос вдруг стал сиплым, Маати откашлялся и продолжил: – Мы с Лиат расстались. Мое низменное положение в селении поэтов не казалось ей, в отличие от меня, чем-то романтичным. И дело было не только в этом. Воспитание сына требует времени и, конечно, денег, а у меня не было ни того ни другого. Моему сыну сейчас тринадцать. Лиат зачала его до того, как мы покинули Сарайкет.

Ота словно получил внезапный удар под дых. Он испытал шок, не понимая, что с ним происходит и почему. А в следующий миг как будто волной накрыло.

Маати глянул на Оту, все понял по его лицу и кивнул:

– Знаю. Лиат призналась, что переспала с тобой, когда ты ненадолго вернулся. До смерти Хешая-кво и исчезновения Бессемянного. Думаю, она боялась, что будет только хуже, если я узнаю от других. Она все рассказала и поклялась, что сын от меня. И я поверил.

– Правда поверил?

– Конечно нет. То есть бывали дни, когда я верил. Когда он был таким маленьким, что можно удержать на одной руке, я не сомневался в том, что это мой сын. Но, даже зная, что он зачат от тебя, я все равно любил его как родного. И это было хуже всего. Ночами я лежал без сна в селении, куда не допускаются женщины и дети, в крохотной комнатке, которая вся пропиталась неодобрением тех, чье расположение я мечтал заслужить. Я понимал, что люблю его и что он не мой сын. Нет, не надо. Дай договорить. Я не мог быть ему отцом. Но что мне оставалось? Только наблюдать издали, как малыш растет и даже не догадывается, что мое сердце спрятано глубоко у него в рукаве, что оно всегда будет с ним.

Маати вытер глаза тыльной стороной кисти.

– Лиат сказала, что устала от моего нытья, и что наш мальчик достоин того, чтобы получать от жизни хоть какую-то радость, и что она тоже этого достойна. И я лишился их, как лишился уважения людей, вместе с которыми жил и работал в одном селении бок о бок. Меня изводило чувство вины – вины в том, что я потерял Лиат и мальчика, а до этого увел ее у тебя. Я постоянно думал, что она могла быть счастлива с тобой, а ты с ней. Если бы я не предал тебя тогда, в этом мире, возможно, ничто бы не нарушилось. И ты мог бы остаться. Такой была моя жизнь, пока меня не призвали и не поручили охоту на тебя.

– Понимаю, – сказал Ота.

– Мне так тебя не хватало, Ота-кя. И не было в моей жизни человека, которого бы я ненавидел столь же сильно. Я долгие годы ждал, когда же смогу сказать тебе это. Вот, сказал. А теперь ты скажи, чего от меня хочешь.

Ота собрался с духом и прямо ответил:

– Хочу, чтобы ты мне помог. Есть одна женщина. Она была моей возлюбленной, но, когда я рассказал ей… когда рассказал о моей семье, о моем прошлом, она прогнала меня. Побоялась, что наши отношения поставят под угрозу ее жизнь и жизнь тех, за кого она отвечает.

– Значит, она мудрая женщина, – произнес Маати.

– Я пришел сюда, надеясь, что ты поможешь защитить ее, – сказал Ота, и его сердце стало тяжелым и холодным, как льдина. – Наверное, я хочу слишком многого.

Маати рассмеялся, но это был глухой и безрадостный смех.

– И каким же образом я смогу ее защитить? – спросил он. – Может, мне надо убить твоих братьев? Или сказать хаю, что дай-кво приказал ее не трогать? Это не в моей власти. У меня вообще нет никакой власти, ни над чем. Мне дали шанс на искупление. Меня призвали и послали за тобой, потому что я знаю тебя в лицо. И я не смог ничего добиться, пока ты не явился в дворцовый городок и не попросил о встрече со мной.

– Пойдем вместе к моему отцу. Я отказался от клейма, но теперь приму его. Я перед всеми, кого хай призовет в свидетели, откажусь от притязаний на престол. Только не дай ему убить меня прежде, чем я это сделаю.

Маати посмотрел на Оту. Воробей вернулся, на мгновение сел на скамью между ними и снова улетел.

– Отказ от права на престол – это не шутки. Однажды ты уже отступил от правил, пересек черту, и если вернешься…

– Я не…

– Тебе не поверят. Но даже если поверят? Тебя так боятся, что предпочтут видеть мертвым.

Ота сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и уткнулся лицом в ладони. Ему казалось, что даже воздух стал густым и тяжелым. Его надежды – чистое безумие, но даже если все они рухнут, он хотя бы убережет Киян от гибели.

Да, пришло время положить этому конец. Люди не должны платить такую высокую цену только за то, что когда-то были с ним близки.

Ота выпрямился. Его руки спокойно лежали на коленях, но он все еще ощущал в них внутреннюю дрожь.

– И что ты собираешься делать? – спросил он.

– Собираюсь сейчас же позвать стражников, которые ждут вон за той дверью, – обманчиво спокойным голосом ответил Маати. – Я отведу тебя к хаю, а уж он решит, кто ты – убийца его сына Биитры, которого надлежит предать мечу, или законный сын Мати, которого следует отпустить, чтобы он пал от руки кого-нибудь из старших братьев. Я выступлю в твою защиту и предоставлю все, какие смог найти, свидетельства того, что убийство Биитры не твоих рук дело.

– Что ж, спасибо и на этом.

– Не благодари, я поступаю так, потому что уверен в твоей невиновности. Если бы считал, что заговор устроен тобой, не стал бы утаивать.

– Верность правде дорогого стоит.

Маати изобразил жест принятия благодарности и бессильно опустил руки.

– Есть еще кое-что, о чем ты должен знать, – сказал Ота. – Это… это и тебя касается. После Сарайкета у меня была женщина. Не Мадж, другая. Когда жил на островах, я делил с ней постель два… почти три года.

– Ота-кво, я восхищаюсь твоими победами, но…

– Она хотела ребенка от меня, но так и не забеременела. Почти три года прошло, а она все равно кровоточила каждый месяц. Потом, когда я уже перебрался с островов, узнал, что она стала жить с рыбаком из северного племени и родила девочку.

– Понятно. – В голосе Маати появилась какая-то легкость. – Спасибо тебе, Ота-кво.

– Я тоже по тебе скучал. Жаль, что у нас нет времени, и жаль, что все так сложилось.

– Мне тоже. Но тут не нам выбирать. Ну как, идем?

– Хотя бы побриться мне дадут? – Ота провел ладонью по подбородку.

– Вряд ли, – ответил, вставая со скамьи, Маати. – Но думаю, мы сможем раздобыть для тебя одежду поприличнее этой робы.

Оте было не до шуток, но он неожиданно расхохотался. А за ним рассмеялся и Маати. Птицы, сидевшие в кронах деревьев, всполошились и взлетели в небо.

Ота тоже встал и принял позу уважения к собеседнику, которой обычно заканчивают разговор. Маати ответил тем же, и они пошли к выходу из сада.

Как только Маати отодвинул дверь, Ота оценил строй стражников – не найдется ли в нем брешь, через которую можно проскользнуть, а потом и выбежать на улицу за стеной дворцового городка. С тем же успехом он мог бы высматривать облако в щелях между каменными плитами. Стражников стало вдвое больше, и некоторые уже обнажили мечи.

Молодой поэт, который, как оказалось, не был учеником Маати, стоял в одном ряду со стражниками, и его лицо было очень серьезным и озабоченным.

Маати обратился к нему так, будто не замечал ни решительно настроенных мускулистых воинов, ни их клинков:

– Семай-тя, как хорошо, что ты здесь. Позволь представить моего старого друга Оту, шестого сына хая Мати. Ота-кво, это Семай Тян, а вон та гора у него за спиной – его андат Размягченный Камень. Семай думал, что ты наемный убийца, явился во дворец, чтобы меня прикончить.

– Я не убийца и пришел не за этим, – непринужденно сказал Ота, что было странно в его обстоятельствах, но прозвучало вполне искренне. – Но понимаю, чем вызвано это ложное представление обо мне. Моей бородой. Обычно я гладко выбрит.

Семай хотел что-то сказать, но передумал и принял формальную позу приветствия.

Маати посмотрел на стражников:

– В цепи его.

До полудня было еще далеко, но в покоях хайских жен царила невеселая атмосфера, как на уличном рынке в сумерках перед закрытием.

За свою жизнь хай Мати взял в жены одиннадцать женщин. Некоторые стали его подругами, любовницами и компаньонками, другие по своему статусу были не намного выше постоянных гостей. Когда-то их прислали во дворец, чтобы заручиться благосклонностью хая, – так дарят знатным особам охотничьих собак или талантливых рабов.

Идаан слышала, что с несколькими из этих женщин хай ни разу не разделил ложе. Об этом ей, еще совсем юной, рассказала Хиами, жена Биитры, когда пыталась объяснить, что отношение хаев к женщинам более традиционное, не такое, как у простых мужчин. Но у Хиами ничего не вышло. Одни только слова, которые она использовала, – «твой отец предпочитает» или «твой отец не любитель» – служили доказательством того, что жены хая обитали в доме утех, где их клиентом был один-единственный человек.

И вот приблизились перемены, не по сути, но в частностях. Не важно, кто станет хаем, престолонаследие изменит судьбы восьми оставшихся жен. Им придется вернуться в те места, откуда они родом, к семьям, которые когда-то отослали их в хайский дворец.

Самая старшая, острая на язык Карай, вернется в знатную семью Ялакета, ее возьмет под опеку мужчина, который в последний раз, когда Карай его видела, был жизнерадостным, непрестанно улыбающимся и какающим в штанишки малышом.

Другая – ее недавно прислали во дворец, и она была немногим старше Идаан – нашла при дворе любовника. Теперь ее вернут в Чабури-Тан и уже оттуда, вероятнее всего, пошлют в подарок другому хаю или заставят кочевать по Домам утхайема как залог крепости политического альянса.

Многие жены прожили вместе не один десяток лет, и теперь их ждет разлука с лучшими подругами и наперсницами.

И так будет продолжаться. Судьба каждой из них зависит от воли мужчин, она не может выйти за жесткие рамки традиции.

Идаан шла по широким, светлым коридорам и невольно прислушивалась к голосам женщин, которые готовились покинуть дворец, как только придет неизбежная весть, и это предчувствие беды в каком-то смысле было ничем не лучше самой беды. А может, даже хуже.

По пути Идаан, не задерживаясь, принимала поздравления по поводу бракосочетания с Адрой и думала, что, если переживет мужа, сможет остаться в городе и семья ее поддержит. Ее хотя бы не вырвут с корнем из родной земли. Хиами никогда не понимала, почему Идаан против такого уклада жизни. А Идаан никогда не понимала, почему эти женщины еще не спалили хайский дворец дотла.

Покои Идаан – небольшие комнаты с дорогими белыми с золотом гобеленами на стенах – располагались в самой дальней от парадного входа части дворца. В таких мог жить и распорядитель какого-нибудь торгового Дома или, например, Мастер ремесел, обладающий правом выступать от имени всех ремесленников города. Вот только происхождение Идаан было иным, и с этим она ничего не могла поделать.

Едва она достигла двери, навстречу вышла служанка, и по лицу было видно – есть новости.

Идаан приняла позу вопроса.

– Адра Ваунеги желает вас видеть, Идаан-тя, – сказала служанка. – Скоро полдень, и я сопроводила его в обеденный зал. Еда на столе. Надеюсь, я не…

– Все хорошо, – сказала Идаан, – ты правильно поступила. Только проследи, чтобы нам никто не помешал.

Сидевший за длинным деревянным столом Адра не поднял глаз на жену. Идаан тоже решила его игнорировать. Собрала на тарелку еды из расставленных на столе блюд: липкий от сока ранний виноград с юга, твердый крошащийся сыр с насыщенным запахом, что отвращает и одновременно вызывает аппетит, и дважды пропеченные, ломающиеся с громким треском лепешки. И устроилась на диване.

Она заставила себя забыть о присутствии Адры, бездумно глядя на пустой очаг. Злость придавала ей сил, и она не собиралась отказываться от этой поддержки.

Идаан слышала, как Адра встал из-за стола, слышала его приближающиеся шаги. Пусть маленькая, но эта победа подняла ей настроение.

Адра сел перед ней на пол, скрестив ноги. Она приподняла бровь, небрежно изобразила жест приветствия и отщипнула от виноградной кисти очередную ягоду.

– Я приходил вчера поздно вечером, – сказал Адра. – Хотел тебя увидеть.

– Меня здесь не было, – ответила она.

Последовала пауза, которая должна была ее задеть, – «Смотри, как ты меня опечалила». Детская тактика, и то, что она почти сработала, особенно разозлило Идаан.

– Мне не спалось, – сказала она, – и я решила прогуляться. В противном случае пришлось бы всю ночь смотреть на полог над кроватью или на горящую свечу. Такие радости не по мне.

– Я тоже в последнее время плохо сплю, – сказал Адра. – Отец не может связаться с гальтами. И Ошай… После того, что с ним случилось, отец опасается, что гальты откажутся нас поддерживать.

– Твой отец как та старушка, которая боится, что в ее ночном горшке притаилась змея, – с хрустом отломив кусок лепешки, сказала Идаан. – Понятное дело, гальты сейчас не высовываются, но как только станет ясно, что ты вот-вот станешь хаем, выполнят все, что наобещали. А не выполнят – ничего не получат.

– Даже когда стану хаем, я все равно буду от них зависеть, – возразил Адра. – Они смогут меня шантажировать. И если огласят все, что им известно, только боги знают, чем это закончится.

Идаан положила в рот виноградину, откусила кусочек сыра и, насладившись приятным сочетанием соленого и сладкого, сказала:

– Не будут они тебя шантажировать, Адра. Не осмелятся. Давай представим худший из вариантов. Гальты нас разоблачают. Мы свергнуты, убиты прямо на улице, и смерть наша ужасна. Прекрасная картинка. А теперь на мгновение оторви взгляд от собственного растерзанного трупа и скажи мне, что будет дальше?

– Борьба за престол. К власти придет другая семья.

– Вот именно. И что первым делом предпримет новый хай?

– Убьет всю мою семью, – едва слышно ответил Адра.

Идаан наклонилась к нему и потрепала по щеке.

– Он прикажет Размягченному Камню сровнять с землей несколько гальтских горных хребтов и потопить парочку островов. Думаешь, любой хай будет как ни в чем не бывало сидеть на своем троне, когда узнает, что гальты организовали заговор, явившийся причиной смерти одного из его предшественников? Нет, гальты не станут тебя шантажировать, потому что твое разоблачение означает уничтожение их народа до последнего человека. Прекрати волноваться. Вообще-то, тебе полагается радоваться оттого, что мы с тобой теперь муж и жена.

– А тебе разве не полагается тоже радоваться?

– Я глубоко опечалена из-за болезни отца, – без выражения сказала Идаан. – Кстати, вино у нас есть?

– Как он? Твой отец?

– Не знаю. Я в эти дни стараюсь с ним не встречаться. Когда его вижу, он… отбирает у меня силы. А я сейчас должна быть сильной.

– Слышал, он слабеет.

– Все мужчины с годами теряют силы.

Идаан встала, оставив тарелку возле дивана, и пошла в спальню с вытянутыми вперед руками, липкими от сока.

Адра проследовал за ней и улегся на ее кровать. Идаан посматривала на него, пока наливала воду в каменную миску и мыла руки, и видела мальчишку, совершенно потерянного в этом мире мальчишку.

Наконец решила, что момент самый подходящий, глубоко вздохнула и сказала:

– Я тут думала, Адра-кя… о том, с чего важно начать, когда ты станешь хаем.

Адра повернул голову в ее сторону, но не приподнялся и не заговорил.

– Важно, особенно вначале, обзавестись надежными союзниками. Основание династии – дело тонкое. Да, мы договорились, что всегда будем только вдвоем, но, возможно, это ошибочное решение. Взяв и других жен, ты будешь выглядеть приверженцем традиций, и семьи твоих жен окажутся накрепко связаны с нами.

– Мой отец тоже так говорил.

«Вот как?» – раздраженно подумала Идаан, но ее лицо осталось спокойным.

Вытерев насухо руки полотенцем, она села на кровать рядом с Адрой и с удивлением увидела, что он плачет: слезы собирались во внешних уголках глаз и прокладывали блестящие дорожки на лице. Идаан, сама того не желая, потянулась к мужу и с нежностью погладила по щеке.

Он посмотрел на нее:

– Я люблю тебя, Идаан, люблю больше всего на свете. Я никого в жизни так не любил.

У него задрожали губы, а она прижала к ним указательный палец, потому что это были совсем не те слова, которые ей хотелось от него услышать.

Но он все равно продолжил:

– Давай покончим со всем этим. Давай выбросим из головы наш план и просто будем вместе. Я найду способ занять самое высокое положение при дворе. А твой брат… Ты все равно хайской крови, у нас будет хорошая жизнь. Мы ведь еще можем остановиться? Прошу, давай остановимся.

– Ты так расстроился потому, что ты не хочешь брать другую жену? – словно поддразнивая его, спросила Идаан. – В это трудно поверить.

Адра взял ее руку в свои. У него были такие мягкие ладони. Идаан оценила это, когда они впервые оказались в ее постели. Сильные, мягкие, широкие. Идаан почувствовала, что сама вот-вот заплачет.

– Отец говорил, что мне следует взять других жен, – продолжил Адра. – А мать сказала, что хорошо тебя знает и ты согласишься, только если сама сможешь иметь любовников. И вот… прошлой ночью тебя не было в этой спальне. Я прождал почти до рассвета. И ты… ты хочешь, чтобы я…

– Думаешь, я завела любовника? – спросила Идаан.

Адра сжал губы так, что они превратились в тонкие бескровные нитки, и кивнул. Он стиснул ее руку, как будто Идаан могла спасти ему жизнь, главное – не отпускать.

В голове у Идаан вихрем пронеслась сотня возможных ответов.

«Да, конечно, у меня есть любовник».

«Как ты смеешь обвинять меня в таком?»

«Семай – единственное светлое и чистое, что осталось в моем мире, я не позволю его запятнать».

Но она лишь улыбнулась Адре, как наивному мальчишке.

– В нынешней ситуации это был бы наиглупейший поступок, какой я только могла бы совершить, – ответила Идаан, не солгав, но и не сказав правды.

А потом наклонилась, чтобы его поцеловать. Но прежде чем их губы соприкоснулись, из атриума донесся возбужденный крик:

– Идаан-тя! Идаан-тя! Скорее!

Идаан соскочила с кровати, как будто ее застали за чем-то предосудительным, но быстро овладела собой и поправила смявшиеся одежды. Глянув в зеркало, увидела, что помада на губах смазалась во время еды, а краска на глазах потекла от слез, но поправлять макияж не было времени, поэтому она только убрала за ухо выбившуюся прядь и стремительно вышла из спальни.

Служанка, увидев Идаан, приняла позу извинения. Девушка была одета в цвета личной свиты хая. У Идаан перехватило дыхание. Он умер. Его больше нет.

Но тут она заметила, что девушка улыбается и ее глаза сияют.

– Что случилось? – требовательно спросила Идаан.

– Так много всего! – выпалила служанка. – Вас зовут ко двору. Хай всех зовет.

– Почему? Что происходит?

– Мне нельзя говорить, Идаан-тя.

У Идаан от ярости кровь прилила к лицу, стало так жарко, будто она стояла рядом с открытым огнем.

Она ни о чем не думала, ничего не собиралась предпринимать, но тело двигалось само по себе, помимо ее воли. Она шагнула вперед и, схватив служанку за горло, с силой прижала ее к стене.

У девушки зрачки расширились от ужаса, а Идаан, заметив это, ехидно улыбнулась. При этом боковым зрением видела, что Адра стоит сбоку и всплескивает руками, как беспомощный птенец – крыльями.

– Говори, – потребовала она. – Второй раз спрашиваю, что происходит?

– Выскочка, – сказала служанка. – Его поймали.

Идаан отпустила служанку и шагнула назад. Девушка продолжала смотреть на нее распахнутыми глазами, но ни блеска, ни радостного возбуждения в них больше не было.

Адра положил руку на плечо Идаан, но та ее сбросила.

– Он был там, – продолжила служанка, – в дворцовом городке. Его поймал поэт, который гостит у хая. Поймал и привел к хаю.

Идаан облизала губы. Ота Мати здесь, и сколько он пробыл в городе, одни лишь боги знают. Она посмотрела на Адру, но тот, судя по лицу, тоже ничего не понимал. А еще она увидела в его глазах страх. Вызванный не одним лишь предположением, что их заговор может быть раскрыт.

– Как тебя зовут? – спросила Идаан служанку.

– Чойя, – ответила девушка.

Идаан приняла позу, которой смиренно просят о прощении. Обычно знатные утхайемцы не делали так перед слугами, но Идаан в этот момент переполняло раскаяние.

– Прости меня, Чойя-тя. Я не должна была так…

– Но это еще не все, – сказала служанка. – Этим утром прибыл посыльный из Тан-Садара. Он три недели верхом добирался в Мати. Кайин Мати мертв. Ваш брат Данат убил его и теперь возвращается в город. Посыльный говорит, что примерно на неделю опередил вашего брата. Данат Мати станет новым хаем. Идаан-тя, он успеет вернуться к вашей свадьбе!