Зал торжественных приемов походил на храм или театр: вместо сцены или амвона – помост, наклонный пол и ряды подушек и низких табуретов. Первые ряды занимали представители знатных семей Мати, за ними сидели послы торговых Домов и уважаемые горожане, а дальше стояли десятки слуг и рабов.

В воздухе густо пахло благовониями и человеческими телами.

Идаан окинула толпу взглядом, хотя и знала, что должна сидеть на коленях с опущенными глазами. На помосте рядом с ней, тоже на коленях, но с поднятой головой, сидел Адра, в темно-красных с золотым шитьем одеждах, волосы были убраны назад и, по обычаю Империи, переплетены лентами из золота и железа.

Он был красив как никогда. Ее возлюбленный. Ее муж. Идаан смотрела на него как на тонкой работы чеканку или искусно выполненный рисунок. Как на некое подобие Адры.

На скамье рядом с Адрой сидел его отец в одеяниях, вышитых драгоценными камнями.

Даая Ваунеги излучал гордость, но по тому, как он держался, Идаан видела, что ему тревожно. Для всех собравшихся в этом зале Даая был главой знатного семейства, который женит сына на дочери хая, а это оправдывает любое волнение. И только Идаан, глядя на него, видела человека, предавшего Мати. Этот негодяй сидел перед человеком, чьих сыновей он замыслил умертвить, и делал вид, будто его ручной убийца не пойман и не сидит под стражей в клетке, а тот, с кем он должен был расправиться, цел и невредим.

Идаан было противно смотреть на Дааю, изо всех сил скрывающего страх, и она с трудом подавила злорадную усмешку.

Заговорил отец. Голос у него был хриплым и как будто булькающим, а руки тряслись так сильно, что он не стал принимать формальные позы.

– Я получил петицию от Дома Ваунеги. Они предлагают, чтобы сын их плоти Адра и дочь моей крови Идаан соединились в брачном союзе.

Старый хай подождал, пока специально нанятые шептальники не повторят его слова. Их голоса прошелестели по залу легким ветерком. Пока это продолжалось, Идаан сидела с закрытыми глазами и размежила веки, лишь снова услышав голос отца.

– Это предложение меня обрадовало, и теперь я сообщаю о нем городу. Если существует причина, по которой петиция должна быть отвергнута, я желаю услышать о ней здесь и сейчас.

Шептальники и эти слова разнесли по залу.

Кто-то совсем рядом с помостом кашлянул, как будто приготовился заговорить. Идаан подняла глаза и увидела сидящих на подушках в первом ряду Семая и его андата. Оба любезно улыбались, и Семай, пристально глядя на Идаан, сложил ладони в жест предложения. Но это был не тот жест, который он мог бы использовать, предлагая ей чашу вина или желая узнать, не хочет ли она, чтобы он в холодный вечер укрыл ее ноги пледом.

Сейчас молодой поэт вложил в этот жест более глубокий смысл. Он как бы спрашивал: хочешь, чтобы я все это прекратил? Но Идаан не могла ему ответить. Никто не смотрел на Семая, зато с дочери хая не сводила глаз половина зала. И она, как и подобает достойной девушке, потупила взгляд, но успела заметить, что поэт сразу опустил руки.

– Очень хорошо, – сказал отец. – Адра Ваунеги, подойди ко мне.

Идаан не подняла глаз, когда Адра вставал, медленным отрепетированным шагом подходил к трону хая, снова опускался на колени и, склонив голову, изображал руками жест благодарности и подчинения.

Старый хай, хоть кожа у него была мертвенно-серая, а щеки запали, держался прямо, и слабость никак не отразилась на плавности его движений.

Он положил руку на голову Адры.

– Высочайший, я стою перед тобой как младший перед старшим. – Адра произносил ритуальные фразы громко и четко, и, хотя он стоял спиной к залу, шептальникам можно было их и не повторять. – Я стою перед тобой и прошу о соизволении взять Идаан, дитя твоей крови, в жены. Если тебе неугоден этот брак, прошу, скажи об этом и прими мои извинения.

– Угоден, – ответил отец Идаан.

– И ты даешь свое согласие, высочайший?

Идаан ждала отцовских слов согласия и завершения ритуала, но хай все не отвечал. Молчание затянулось, это было ужасно. У Идаан чаще заколотилось сердце, страх проникал в самую душу.

Что-то произошло. Ошай сломался и обо всем рассказал. Идаан подняла глаза, ожидая увидеть приближающихся к помосту стражников. Но вместо этого увидела, что отец наклонился к Адре – так близко, что они едва не соприкасались лбами. По впалым щекам хая катились слезы. Сдержанность, достоинство – все исчезло. Сам хай исчез. Остался только смертельно больной старик в излишне ярких для его состояния одеждах.

– Ты сделаешь ее счастливой? – спросил он и добавил: – Пусть хоть одно мое дитя будет счастливо.

Адра беззвучно открыл и закрыл рот, как рыба, выловленная из реки.

Идаан закрыла глаза, но уши заткнуть не могла.

– Я… Да, высочайший… Обещаю.

Идаан почувствовала, как к глазам подступили предательские слезы, и до крови закусила губу.

– Да будет известно всем, – сказал ее отец, – я признаю этот брак законным. Пусть кровь хая Мати снова войдет в Дом Вауенги. И пусть каждый, кто почитает Хайем, почитает и этот союз и присоединится к нашему празднеству. Церемония начнется с приходом лета и продлится тридцать четыре дня.

Шептальники начали передавать слова хая, но их тихие голоса почти сразу были заглушены ликующими криками и аплодисментами.

Идаан подняла голову и улыбнулась так, чтобы у всех создалось впечатление, будто темные потеки на ее щеках появились от радости.

Все сидевшие в зале, как мужчины, так и женщины, встали со своих мест. Идаан повернулась к ним и приняла позу благодарности, потом так же поблагодарила Адру и его отца и наконец своего.

Старый хай все еще плакал. Идаан прекрасно понимала, что это проявление слабости еще много дней будут пережевывать и обсасывать придворные сплетники. Но отец улыбнулся ей так искренне и с такой надеждой в глазах, что она в тот момент могла чувствовать только любовь к нему и привкус пепла во рту.

– Благодарю, высочайший, – сказала Идаан.

Отец склонил голову, словно в знак уважения.

Первым сошел с помоста хай Мати. Слуги помогли ему сесть в паланкин, другие подняли паланкин и вынесли из зала.

Затем удалилась Идаан.

А уже после нее должны были покинуть зал все остальные, согласно положению семей и старшинству внутри этих семей. Идаан, сознавая, что всего лишь через полторы ладони зал торжеств опустеет, быстрым шагом прошла по беломраморным коридорам в комнату для отдыха.

Слуг сразу отослала, заперла дверь и дала волю слезам – рыдала, пока в душе не поселилась пустота. Потом умыла лицо холодной водой из глубокой каменной чаши, аккуратно разложила перед зеркалом краску для век, румяна, белила и губную помаду и спокойно, методично превратила свое лицо в маску.

Да, конечно, пойдут разговоры. Отец проявил слабость, повел себя как обычный человек, что недостойно хая, – Идаан уже ненавидела всех, кто найдет в этом повод для шуточек, – но придворным сплетникам и без этого было что обсудить. Например, громкий голос Адры и его гордую осанку. Даже то, что он слегка растерялся, когда был нарушен ритуал, пойдет только на пользу его репутации.

Впрочем, это все мелочи. Главное то, что для всех, кто присутствовал на церемонии, стало ясно: дочерью хая ей оставаться недолго, а сестра хая ниже по статусу, чем дочь. Для них Дом Ваунеги приобретает товар, который очень скоро потеряет в цене. Люди станут говорить друг другу, что это не иначе как брак по любви, и притворяться, будто чуть ли не до слез растроганы.

Идаан подумала, что, наверное, было бы честнее просто сжечь город дотла со всеми его обитателями, включая и ее саму. Так раскаленное железо очищает и заживляет рану, в которую попала грязь. Картинка возникла в голове и сразу исчезла, но принесла облегчение.

В дверь постучали. Идаан расправила одежды и открыла. На пороге стоял Адра, за ним – его слуги. И он все еще был в ритуальных одеждах.

– Идаан-кя, – сказал он, – я надеялся, что ты придешь на чаепитие с моим отцом.

– Я приготовила дары для твоего достопочтенного родителя. – Идаан указала на огромную, размером с борова, коробку, упакованную в цветную бумагу и яркие ткани, которая уже была привязана к длинному шесту. – Только поднять не в силах. Может, твои слуги мне пособят?

Двое слуг вышли вперед и, взявшись за шест, подняли дары Идаан на плечи.

Адра принял позу приказа, Идаан в ответ – позу повиновения и последовала за ним из комнаты для отдыха.

Они шли по садам бок о бок, но не касаясь друг друга. Идаан чувствовала взгляды людей, мимо которых они проходили, и старательно сохраняла скромное и даже застенчивое выражение лица. К тому времени, когда они добрались до дворца Ваунеги, у нее даже щеки онемели от усилий.

Далее они в сопровождении свиты прошли по коридору со стенами из инкрустированного жемчугом розового дерева и оказались в летнем саду, где под карликовым кленом сидел в кресле Даая Ваунеги и мелкими глотками пил чай из каменной пиалы. Кожа у него будто задубела от ветра, но лицо было добрым. Эта картина напоминала гравюру на дереве времен Империи – почтенный старец предается созерцанию.

Коробку с дарами поставили на стол перед отцом Адры, словно обед.

Даая опустил пиалу и принял позу, приказывающую слугам удалиться.

– Сад закройте, никто не должен войти, – сказал он. – Нам с детьми многое надо обсудить.

Как только свита и слуги удалились, лицо старика сразу осунулось и он откинулся на спинку кресла, как человек, измученный лихорадкой.

Идаан, не обращая внимания ни на отца, ни на сына, налила себе чая. Чай перестоял и горчил.

– Как я понимаю, от них ничего не слышно, Даая-тя?

– От гальтов? – переспросил старик. – Мои посланцы вернулись с пустыми руками. А когда я решил нанести визит их послу, меня отказались принять. Что-то пошло не так. Риск слишком велик. Теперь они не будут нас поддерживать.

– Они сами так сказали? – уточнила Идаан.

Даая жестом попросил ее пояснить мысль.

Идаан наклонилась к нему и, хоть и смогла не зарычать от злости, все же почувствовала, как кривятся губы.

– Они сами сказали, что не будут нас поддерживать, или вы просто этого боитесь?

– Ошай, – сказал Даая. – Он обо всем знает. Он с самого начала был моим посредником. Если не выдержит, если расскажет…

– Тогда его убьют, – закончила за старика Идаан. – То, что он тяжело ранил поэта, уже ничем хорошим для него не закончится. Но если узнают, что он убил сына хая, не будучи при этом его братом… Ошай прекрасно понимает, чем ему это грозит. Его единственная надежда – на помощь со стороны. А если заговорит, смерть его будет ужасна.

– Мы должны его освободить, – сказал Адра. – Мы должны вытащить его из тюрьмы. Надо показать гальтам, что мы способны защитить их людей.

– Так и сделаем. – Идаан допила горький чай. – Мы втроем. И я знаю, как мы это сделаем.

Адра с отцом смотрели на нее так, словно она выплюнула на стол ядовитую змею.

Идаан изобразила позу вопроса.

– Или будем ждать, пока гальты сами что-нибудь не предпримут? Они уже начали от нас дистанцироваться. Или предлагаете довериться кому-нибудь из вашего Дома? Или наймем для такого дела стражников? Притом что чем меньше людей посвящены в наш тайный план, тем для нас безопаснее?

– Но… – хотел было возразить Адра.

– Дрогнем – проиграем, – сказала Идаан. – Я знаю, как добраться до клеток. Сейчас Ошая держат под землей; если переведут в башню, вызволить его оттуда будет гораздо сложнее. Я намеренно попросила о встрече в таком месте, где есть приватный выход. Из этого сада есть второй выход?

Адра принял позу понимания, но лицо при этом стало бледным, как сырое тесто.

– Я думал, ты сначала захочешь посоветоваться, – сказал он.

– Тут не о чем советоваться.

Идаан вскрыла коробку на столе и начала вытаскивать свои дары: три черных плаща с глубокими капюшонами, три меча в черных кожаных ножнах, два охотничьих лука с ослабленной тетивой и чернеными стрелами, два факела, горшок с дегтем и мешок, куда все это можно сложить. На дне коробки, под всеми этими вещами, лежало настенное серебряное панно, на котором были изображены выполненные из мрамора и кровавика символы хаоса и порядка.

Идаан раздала мужчинам плащи и мечи.

– Слуги будут знать только об этом панно, – сказала она. – Остальное отдадим Ошаю, когда его освободим, он сумеет от всего этого избавиться. Деготь подожжем ближе к клеткам, пустим дым и распугаем стражников. Луки и стрелы – для тех, кто не побежит.

– Идаан-кя, это безумие, – сказал Адра. – Нам нельзя…

Неожиданно для себя она дала ему звонкую пощечину. Адра прижал ладонь к щеке, его глаза заблестели.

Значит, разозлился, подумала Идаан, а это хорошо для дела.

– Сделаем все прямо сейчас, и слуги на любом суде поклянутся, что мы не можем быть к этому причастны. Управимся быстро – выживем. Будем колебаться и причитать, как старухи, – погибнем. Выбирайте.

Даая Ваунеги молча взял плащ и надел. Адра посмотрел на отца, потом на Идаан и дрожащими руками тоже стал надевать плащ.

– Тебе бы мужчиной родиться, – сказал, обращаясь к Идаан, ее будущий отец.

И в его голосе слышалось презрение.

Весной тоннели под дворцами почти не использовались. За долгие зимние месяцы, проведенные в этих подземных лабиринтах, даже рабы истосковались по дневному свету.

Идаан прекрасно там ориентировалась, еще девчонкой она зимой часто убегала от сопровождавших ее женщин, чтобы поиграть на замерзшей реке или на заметенных снегом улицах, и уже давно научилась незамеченной передвигаться по всем этим ходам.

В какой-то момент заговорщики миновали нишу, где она однажды целовалась с Дзянатом Сая. В ту пору они, совсем юные, не относились к поцелуям серьезно, просто делали что хотели.

Дальше Идаан повела по узкому проходу для слуг, который обнаружила, воруя из кухонь открытые пироги с яблоками.

Благодаря этим воспоминаниям каждая тень казалась Идаан старым другом из лучших времен, когда все ее выходки были вполне невинными.

Так они переходили из тоннеля в тоннель, незаметно пересекали просторные сводчатые пещеры и гуськом, пригнувшись, пробирались по узким коридорам. Учитывая пласты земли над головой, все это было похоже на прогулку по какой-нибудь шахте.

О том, что обитаемая часть подземелья уже близко, они догадались по вони человеческих испражнений, едкому дыму и свету факела, что мерцал в конце очередного коридора. Потолок и стены здесь были укреплены толстыми деревянными брусьями. Идаан остановилась.

Эта боковая галерея определенно редко использовалась, но Идаан решила, что она подойдет для осуществления ее плана.

– Что теперь? – спросил Адра. – Поджигаем деготь? Имитируем пожар?

Идаан достала из мешка горшок с дегтем и взвесила его на руке.

– Мы ничего тут не имитируем, Адра-кя.

И с этими словами бросила горшок к основанию массивной деревянной опоры, а потом туда же отправила свой горящий факел. Деготь зашипел, заплевался, но огонь разгорелся почти сразу.

Идаан сняла с плеча лук и, укрыв его в складках плаща, сказала:

– Будьте наготове.

И замерла, глядя на пламя. Если ждать слишком долго, оно может стать неодолимой преградой. Если поспешить, стражники справятся с ним.

На Идаан снизошло спокойствие, она даже улыбнулась.

Наконец поняла: вот он, нужный момент. Закричала, поднимая тревогу, и двинулась в темноту, по направлению к клеткам с узниками. Адра и Даая не отставали.

Всего два вздоха, и они оказались там, куда Идаан и надеялась попасть.

В широкую, освещенную факелами галерею уже заползал дым. В длинных стенах здесь были выдолблены ниши, и там стояли клетки, в которых узники ожидали хайского приговора за свои преступления.

К заговорщикам сразу подбежали двое стражников в панцирях из кожи и бронзы, с вытаращенными от страха глазами.

– В галерее пожар! – пронзительно закричал Даая. – Несите воду! Стража!

Все узники подскочили к передней стене своей клетки и, вцепившись в прутья, тоже завопили, боясь сгореть заживо. Из-за их криков суматоха в подземных застенках только усилилась.

Идаан притворно закашлялась, а сама огляделась по сторонам, оценивая обстановку. Из дальнего конца галереи к ним медленно приближались еще два стражника. Первые двое разделились: один побежал в сторону разгорающегося огня, второй – в хорошо освещенный тоннель, видимо за подмогой.

Наконец в одной из клеток, которые тянулись по левой стене, Идаан увидела приспешника гальтов. В его глазах отражался ужас.

Вторая пара стражников подошла совсем близко, и Адра запаниковал – выдернул меч из ножен и с диким воем, совсем как мальчишка, играющий в войну, бросился на противника.

Идаан выругалась под нос, но Даая среагировал быстрее ее – выхватил из-под полы лук и пустил стрелу в живот стражнику, в то время как Идаан целилась в грудь и промахнулась.

Адре повезло – он с одного удара снес нижнюю челюсть второму стражнику.

Идан метнулась к клеткам, вернее, к Ошаю. Луноликий убийца сперва изумился, разглядев ее лицо в тени глубокого капюшона, а потом прикрыл глаза и сплюнул под ноги.

Адра и Даая встали по бокам Идаан.

– Молчите, – сказал Ошай. – Ни слова. Даже ни звука. Здесь любой вас продаст, лишь бы выбраться на свободу. А покупатели всегда найдутся. Поняли меня?

Идаан кивнула и указала на массивный замок на дверях клетки.

Ошай покачал головой:

– Все ключи у Мастера мечей, без них клетки не открыть. Если вы хотели забрать меня отсюда, то плохо подготовились.

Адра шепотом выругался, но Ошай смотрел только на Идаан. Он вяло улыбался, а глаза были мертвыми, как у рыбы.

Увидев, что Идаан его поняла, Ошай кивнул, отступил на несколько шагов и широко раскинул руки, как человек, потрясенный красотой восходящего солнца.

Первая стрела угодила ему в горло. Идаан выпустила еще две, хотя понимала, что это уже лишнее.

Из тоннелей эхом доносились крики приближающихся стражников. Дым сгущался. Идаан увела сына и отца Ваунеги тем маршрутом, который мысленно проложила в тоннелях, готовя побег узников. Да, она хотела освободить всех, чтобы усилить хаос. Какой же она была дурой!

– Что ты наделала?! – набросился на нее Даая, как только они отошли на безопасное расстояние от выхода из подземного лабиринта. – Что ты натворила?!

Идаан даже не подумала отвечать.

Мечи и плащи они утопили в садовом фонтане – ночью Адра вернется и избавится от них.

Вот только дымом пропахли не только плащи, но и вся остальная одежда, этого Идаан тоже не предусмотрела. Оба Ваунеги старались не встречаться с ней взглядом.

Как бы то ни было, Ошай не сможет ничего рассказать утхайему, так что все закончилось не так уж и плохо.

Идаан попрощалась со старшим Ваунеги, и Адра пошел вместе с ней по сумеречным улицам к ее покоям.

В городе ничего не изменилось, и это казалось странным, хотя Идаан не смогла бы объяснить, каких именно перемен она ожидала. Как случившееся в подземелье способно повлиять на камни или на воздух в городе? Но все равно было ощущение неестественности.

Идаан задержалась возле нищего, чуть послушала его песню и бросила полоску серебра в черный лакированный ящичек возле его ног.

У входа в свои комнаты отослала всех слуг. Она не желала, чтобы за ней кто-то ухаживал. Если решат, что она пахнет сексом, пусть, так даже лучше.

Адра смотрел на нее серьезно и печально. Идаан подумала, что он похож на побитого щенка.

– У тебя не было выбора, – сказал он.

Пытается утешить? Или сам хочет поверить в то, что у нее не было выбора?

Идаан приняла позу согласия, он потянулся к ней, желая обнять.

– Не трогай меня! – резко сказала она.

Адра отступил на шаг и опустил руки. В его глазах словно что-то потухло, умерло навсегда. И в ее душе тоже.

– Раньше у нас все было хорошо, – проговорил Адра так, будто хотел, чтобы она сказала, что и после все будет хорошо.

Но лучшее, что могла для него сделать Идаан, – это кивнуть в ответ. Он прав, раньше у них все было хорошо. Раньше она желала его, восхищалась им, любила. И даже теперь какая-то частица ее сердца любит Адру. Но нет уверенности в этом.

Смотреть на его страдальческое лицо было просто невыносимо. Идаан приблизилась к Адре и чмокнула в губы, а потом вошла в свои покои, чтобы смыть с кожи этот день. Закрывая дверь, услышала удаляющиеся по коридору шаги.

Безумная усталость и опустошение – вот и все, что она чувствовала. На столе ее ждали сушеные яблоки и засахаренный миндаль, но от одной мысли о еде становилось тошно. А еще днем принесли подарки от тех, кто праздновал день ее продажи в другой Дом. Идаан на них даже не взглянула.

И только приняв ванну и трижды вымыв голову, пока волосы не запахли цветами, Идаан обнаружила записку.

На кровати лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Идаан голая села на кровать, протянула руку, помедлила немного, а потом резким движением схватила бумагу, развернула и прочла несколько строк, написанных нетвердым почерком.

Дочь моя, я надеялся, что ты сможешь провести со мной часть этого замечательного дня. Жаль, не получилось, и поэтому я пишу тебе. Знай, что я тебя благословляю и люблю так, как только может любить слабый, уставший от жизни старик. Ты всегда радовала мое сердце, и я верю, что ты будешь счастлива в этом браке.

Выплакав все слезы и обессилев от рыданий, Идаан аккуратно убрала записку под подушку. А потом склонила голову и воззвала ко всем богам, умоляя даровать отцу скорую смерть. И чтобы он умер, так и не узнав, какая она на самом деле.

Боль сменяло беспокойство, потом снова приходила боль. Маати мучили не столько кошмары, сколько неотступное чувство, которое подталкивало его к какой-то непонятной цели, и временами даже мерещилось, будто он лежит в раскачивающейся на волнах лодке. Сознание распадалось на части и выстраивало себя, подчиняясь воле физического тела.

И наконец, в одну из ночей он пришел в себя и понял, что какое-то время провел в полузабытьи. Даже говорил с кем-то в этом состоянии, но с кем и о чем, вспомнить не мог. Комната была незнакомая, но определенно одна из многих в хайском дворце. В очаге не горел огонь, однако стены накопили за день тепло. Окна были закрыты резными каменными ставнями, единственный источник света – прогоревшая до четверти ночная свеча.

Маати откинул тонкое одеяло и осмотрел серую сморщенную кожу вокруг недавно затянувшейся раны. Осторожно нажал пальцами на живот – убедился, что рана не откроется, если двигаться.

Встал и мелкими шажками пошел к ночному горшку. По пути обнаружил, что переоценил свои возможности, но боль все-таки была терпимой, и он смог помочиться.

Вернулся к кровати и в изнеможении вытянулся поверх одеяла. Хотел только полежать с закрытыми глазами и собраться с силами, но когда открыл их, уже наступило утро.

Он уже почти решился встать и дойти до небольшого письменного стола возле окна, и тут в комнату вошел раб и объявил: с господином, если он не возражает, хотят увидеться поэт Семай и андат Размягченный Камень.

Маати кивнул и осторожно сел на кровати.

Поэт принес большое блюдо риса с речной рыбой под соусом с ароматом слив и перца. Андат – воду, такую холодную, что запотел каменный кувшин.

При виде всего этого у Маати заурчало в животе.

– Выглядите уже лучше, Маати-кво, – сказал молодой поэт, опуская блюдо на кровать.

Андат придвинул к кровати два стула и сел на один. Его спокойное лицо, как обычно, ничего не выражало.

– То есть выглядел еще хуже? – полушутя спросил Маати. – Не думал, что такое возможно. И как давно я тут?

– Четыре дня. Из-за ранения началась лихорадка. Но когда лекари влили в вас луковый бульон, а из раны не запахло луком, они решили, что смерть вам не грозит.

Маати поднес ко рту ложку риса с рыбой. Вкус оказался божественный.

– Я должен вас поблагодарить, ведь вы спасли мне жизнь, – сказал Маати. – Плохо помню, как все случилось, но…

– Я следил за вами. – Семай принял позу раскаяния. – Мне было любопытно, что вы расследуете.

– Что ж, теперь-то ясно, что мне следовало вести себя осмотрительнее.

– А человека, которого наняли вас убить, вчера самого убили.

Маати подцепил ложкой еще кусочек рыбы.

– То есть казнили?

– Прикончили, чтобы не болтал. – Андат улыбнулся.

И Семай рассказал Маати всю историю по порядку.

Пожар в подземелье, гибель двух стражников. По словам узников, в налете на тюрьму участвовали трое мужчин в черных плащах. Они ворвались в галерею, застрелили наемного убийцу и сразу исчезли. Двое сидельцев задохнулись от дыма, прежде чем стражникам удалось потушить пожар.

– В утхайеме ходят слухи, будто вам удалось раскрыть Оту Мати. Пиюн Си, первый помощник Господина вестей, говорит, что вы сильно разозлились на него, когда он слишком легкомысленно реагировал на ваши вопросы о посыльном из Удуна. Далее это нападение на вас и пожар. Говорят, хай Мати поручил вам выследить его пропавшего сына. Это правда?

– Отчасти, – сказал Маати. – Меня послали сюда на поиски Оты. Я познакомился с ним, когда мы были молоды. Но я его не нашел, а тот, кто на меня напал… Это что-то другое. Его подослал не Ота.

– Вы так и сказали, – пророкотал андат. – Когда мы вас нашли, вы сказали, что это сделал кто-то другой.

– Ота-кво так бы не поступил. Это не в его натуре. Он мог бы выйти на меня сам, но подсылать кого-то? Нет. За покушением стоит кто-то другой. – И едва Маати это произнес, у него в голове выстроилась логическая цепочка. – Так что и Биитру, должно быть, убил кто-то другой.

Семай с андатом переглянулись, и молодой поэт протянул Маати кувшин с водой. Вода, как и еда, была невероятно вкусной, но Маати обратил внимание, что Семай как-то странно на него смотрит.

– В чем дело? – спросил он.

Семай расправил плечи, вздохнул и сказал:

– Вы называете его Ота-кво.

– Он был моим наставником. Когда я начинал обучение в школе, он уже носил черные одежды. И он… помог мне.

– И вы встретились снова, уже взрослыми.

– Да? – переспросил Маати.

Семай жестом попросил прощения и продолжил:

– Дай-кво вряд ли стал бы полагаться на столь давние воспоминания. В школе вы оба были детьми. Мы все в школе были детьми. Вы снова встретились спустя годы, ведь так?

– Да, – признал Маати. – Он был в Сарайкете, когда… когда умер Хешай-кво.

– И вы называете его Ота-кво, – заметил Семай. – Он был вашим другом, Маати-кво. Вы им восхищались. И он всегда оставался для вас учителем.

– Возможно. Но он перестал быть моим другом. По моей вине – но что сделано, то сделано.

– Простите, Маати-кво, но вы верите, что Ота-кво невиновен, потому что он невиновен или потому что вы в это верите? Трудно смириться с мыслью, что старый друг способен желать вам зла…

Маати улыбнулся и глотнул воды.

– Я бы понял, если бы это было так. Он в городе… Был в городе четыре дня назад, но не подсылал наемного убийцу.

– Не думаете, что он метит на трон хая?

– Не знаю. Но полагаю, это надо выяснить. Однако не менее важно узнать, кто убил его старшего брата и дал толчок всем последующим событиям.

Маати съел еще пару ложек риса с рыбой, но его мысли витали где-то далеко.

– Вы позволите помочь вам?

Маати не без удивления посмотрел на Семая. Лицо молодого поэта было серьезным, ладони сложены в традиционном просящем жесте.

Они словно вернулись в школу, и Семай выступал в роли ученика, умоляющего учителя. Андат сидел, положив руки на колени, – похоже, происходящее его слегка забавляло.

Маати не успел обдумать ответ, а Семай уже продолжил:

– Вы еще не совсем поправились, Маати-кво. К тому же сейчас при дворе только о вас и судачат. Любые ваши действия будут рассматривать со всех возможных сторон – попросту говоря, вам шагу спокойно ступить не дадут. А я знаю город, знаю, как все устроено при дворе. Могу расспрашивать людей, не вызывая подозрений. Дай-кво не пожелал мне довериться, но теперь, когда я в курсе происходящего…

– Риск слишком велик, – перебил его Маати. – Дай-кво послал меня в Мати, потому что я в свое время знал Оту. Но он это сделал и по другой причине: случись что со мной – невелика потеря. А у тебя андат.

– Я не возражаю, – вставил андат. – Нет, правда, поступайте как знаете, мешать не стану.

– Если начну задавать вопросы без вашего согласия, рисковать буду не меньше, но не смогу делиться добытыми сведениями, – возразил Семай. – Вы же понимаете, что я в любом случае займусь поисками.

– Хай Мати вышлет меня из города, если узнает, что я подвергаю риску его поэта, – ответил Маати. – И тогда от меня не будет никакой пользы ни для него, ни для дая-кво.

Взгляд молодого поэта был очень серьезным, но Маати показалось, что в темных глазах мелькнула лукавая искорка.

– У меня и раньше были секреты, которыми я не делился с хаем, – сказал молодой поэт. – Прошу, Маати-кво! Я хочу помочь.

Маати закрыл глаза.

Хорошо, когда есть кто-то, с кем можно поговорить, пусть даже с единственной целью разобраться в собственных мыслях. Дай-кво не указывал прямо на то, что расследование следует держать в тайне от Семая. К тому же Ота-кво в результате поисков пустился в бега, так что увиливать и пытаться ввести кого-то в заблуждение уже не имело смысла. И главное, в одиночку найти все ответы Маати вряд ли сможет.

– Ты и так спас мне жизнь.

– Я думал, нечестно об этом упоминать, – сказал Семай.

Маати рассмеялся, но боль в животе сразу дала о себе знать. Он откинулся назад и несколько раз глубоко вздохнул, пока не смог снова думать ясно. Подушки были такими мягкими, удобными, пожалуй даже слишком. А ведь он ничего не делал, лишь разок встал с кровати и сидя поел, а уже устал.

Маати недоверчиво покосился на андата и принял позу согласия.

– Я пока отдохну, а ты приходи вечером, – сказал он. – Обсудим, как действовать дальше. Мне нужны силы, а времени у нас не так много.

– Можно еще один вопрос, Маати-кво?

Из-за боли в животе Маати отважился только на кивок. Видно, смех ему пока противопоказан.

– Кто такие Лиат и Найит?

– Моя любимая женщина и наш сын, – ответил Маати. – Я их звал, да? В бреду?

Семай кивнул.

– Я часто их зову, – признался Маати. – Только не вслух.