От железного ошейника к черному как сажа кубу из шлифованного гранита, высотой по пояс взрослому мужчине, тянулась массивная цепь.

Ота сидел на полу спиной к камню – короткая цепь не позволила бы встать – и вспоминал бурого медведя, прикованного к столбу на главной площади одного из предместий Тан-Садара. Он был там и своими глазами видел, как на беднягу натравливали собак – по три зараз. А собравшиеся на площади любители подобных развлечений делали ставки – кто из этих тварей выживет.

Стражники в кожаных панцирях и с мечами наголо были расставлены вокруг гранитного куба так, чтобы все желающие могли видеть пленника. Все места в нижней части зала и оба яруса балконов, уходящие к куполообразному потолку, были заняты богато одетыми знатными горожанами.

Помост напротив пустовал. Оте стало интересно, как поведут себя стражники, если ему вдруг приспичит? Вряд ли позволят помочиться на красивый паркетный пол, но и вежливое сопровождение в уборную тоже маловероятно.

А еще Ота попытался представить, каким его видят утхайемцы. Он не хотел понравиться или вызвать сочувствие, потому что прекрасно понимал: все в этом зале рады видеть его, выскочку, в униженном положении.

Из потайной двери вышли первые члены хайской свиты и заняли места у трона. Ота сразу приметил коричневые одежды поэта, но это был не Маати, а Семай, и, конечно, трудно было не увидеть у него за спиной рослого и мускулистого андата. Семай о чем-то говорил с молодой женщиной в одеждах хайема. Ота догадался, что это его сестра, но имени ее он не знал.

Последние слуги и советники заняли свои места, толпа притихла. И появился хай Мати. Его движения были грациозными ровно настолько, насколько это возможно для умирающего, а роскошные одеяния лишь подчеркивали худобу старого правителя. Ота заметил, что на впалые щеки хая, чтобы хоть как-то их освежить, нанесли румяна.

Шептальники спустились с помоста и разошлись по залу.

Хай принял позу, свидетельствующую об открытии судебного ритуала.

Ота встал на колени.

– Мне сказали, что ты мой сын Ота Мати, которого я отдал в школу поэтов, – проговорил старый правитель.

Шептальники разнесли слова хая по залу. Теперь настал черед Оты, но унижение, страх и злость мешали найти нужные слова. Он молча поднял руки и принял позу приветствия, не формальную, а самую обычную – так крестьянский сын мог бы приветствовать родителя.

Утхайемцы зашушукались.

– Еще мне сказали, что однажды тебе были предложены одежды поэта, а ты отказался от этой чести, – продолжил хай.

Ота хотел встать и выпрямить плечи, но цепь позволяла стоять лишь сгорбившись. Тогда он откашлялся и заговорил, произнося слова четко и громко, чтобы могли услышать и на самой дальней галерее:

– Это правда. Я был ребенком, высочайший. И я был зол.

– Также я слышал, что ты явился в мой город и убил моего старшего сына. Биитра Мати погиб от твоей руки.

– Это неправда, отец. Не стану утверждать, будто от моей руки не погиб ни один человек, но Биитру Мати я не убивал. И у меня нет ни желания, ни намерений становиться хаем Мати.

– Тогда зачем ты сюда явился? – выкрикнул хай и встал с трона.

Лицо старика исказилось от гнева, костлявые кулаки задрожали от напряжения. Ота на своем веку побывал во многих городах, но никогда не видел, чтобы правитель был так похож на обычного человека.

Ота почувствовал, как сквозь унижение и злость пробивается нечто похожее на жалость, и сумел смягчить голос:

– До меня дошли слухи, что мой отец умирает.

Отклик толпы напоминал шорох набегающих на берег волн, и казалось, он будет длиться бесконечно.

У Оты от неловкой позы заболели шея и спина, да и попытки сохранять достоинство в такой ситуации не имели смысла, и он снова опустился на колени.

Отец и сын молча смотрели друг на друга. Хай стоял на помосте, Ота – возле гранитного куба, но казалось, их разделяет море.

Ота хотел ощутить некую связь, некое родство, которое в этот момент могло бы послужить чем-то вроде моста, но так ничего и не почувствовал. То, что хай Мати приходится ему отцом, – это случайность рождения, не больше.

У хая заблестели глаза. Ота заметил, что старик сморгнул, будто на мгновение потерял уверенность в себе. Он не всегда был таким – хаев очень жестко обучали ритуалам, изящным движениям и позам. Ота попытался представить его молодым, полным сил… и в окружении детей.

Хай поднял руку, толпа постепенно стихла. Ота даже не шелохнулся.

– Ты нарушил традицию, – сказал хай. – По поводу того, покушался ли ты на жизнь моего сына, существует множество мнений. Тут я еще должен подумать. Но сегодня пришла весть: Данат Мати завоевал право наследования престола и уже возвращается в город. Я посоветуюсь с ним насчет твоей дальнейшей судьбы. А до той поры ты будешь содержаться в самой верхней комнате Великой башни. И я не допущу, чтобы твои приспешники предали тебя смерти. Данат и я – хай Мати и будущий хай – вместе решим, что ты за существо.

Ота изобразил позу мольбы – на коленях она получилась особенно выразительной. Он понимал: что бы ни случилось, его судьба решена. Если и была слабая надежда на снисхождение, разговор хая с сыном ее точно перечеркнет.

Но среди всего этого мрака и ужаса у него еще оставалась возможность говорить от своего имени, а не от имени Итани Нойгу или кого-то еще. А если его слова оскорбят двор, так он уже приговорен и его положение вряд ли ухудшится.

Пока отец колебался, Ота взял слово:

– Высочайший, я бывал во многих городах Хайема. Я родился в благороднейшей семье и удостоился великих почестей. И если мне суждено принять смерть от рук тех, кто по всем правилам должен меня любить, то, прошу, хотя бы выслушайте меня. В наших городах творится неладное. Наши традиции устарели. Ты стоишь на этом помосте, потому что убивал своих родных. Вы все радуетесь возвращению Даната, который умертвил своего брата, и одновременно собираетесь судить меня по подозрению в таком же деянии. Традиция, которая вынуждает мужчин убивать своих братьев и отрекаться от сыновей, не может…

– Довольно! – взревел хай, и его речь разнеслась по залу без помощи шептальников. – Не для того я все эти годы тащил наш город на своих плечах, чтобы выслушивать нравоучения от смутьяна, изменника и отравителя. Ты мне не сын! Ты утратил право называться моим сыном! Пустил его по ветру! И теперь говоришь мне, что все это… – хай воздел руки, словно хотел обнять каждого мужчину, каждую женщину в зале, более того, хотел обнять дворцы, город, долину, горы, весь мир, – все это – зло? Зло, потому что наши традиции спасают мир от хаоса? Мы – Хайем! Мы правим с помощью силы андатов и не принимаем указаний или советов от посыльных и грузчиков, которые… которые убивают…

Хай закрыл глаза и покачнулся. Молодая женщина, с которой незадолго до этого разговаривал Семай, подскочила к старику и взяла его за локоть. Ота видел, как они шепчутся, но мог лишь догадываться о чем.

Наконец женщина помогла хаю вернуться к трону и сесть. Лицо старика как будто обвисло от боли. Женщина плакала – от слез на щеках появились черные дорожки, – но осанка у нее была величественная, и держалась она куда увереннее отца.

Она шагнула вперед и с вызовом, словно предлагая любому в зале оспорить ее слова, сказала:

– Хай утомлен. По его повелению аудиенция закончена!

Эти слова взбудоражили публику гораздо больше, чем то, о чем говорилось на суде ранее. Люди уже не перешептывались, они не стесняясь говорили во весь голос. Разве такое возможно? Женщина – пусть даже и хайская дочь – взяла на себя право выступать от имени хая? Это неслыханно! Настоящий скандал!

Ота легко представил, как эти благородные утхайемцы делают ставки: дотянет старик до утра или умрет прямо сейчас?

Если умрет, то не по вине ли этой женщины, которая покрыла его несмываемым позором, когда он и без того слаб?

И Ота видел, что она все прекрасно понимает. Презрительное выражение ее лица было красноречивее любых слов. Ота перехватил ее взгляд и сделал жест одобрения. Она же мельком посмотрела на него как на незнакомца, который произнес ее имя, и сразу отвернулась, чтобы сопроводить отца в его покои.

Винтовая лестница, что вела на самый верх башни, была до того узкой, что плечи касались стен и шагать приходилось с низко опущенной головой. Железный ошейник с Оты не сняли, а руки связали за спиной. Стражник перед ним не шел, а скорее карабкался по крутым ступеням.

Когда Ота замедлил шаг, шедший следом стражник ткнул его в спину древком копья и рассмеялся. Ота не мог выставить руки вперед и поэтому упал на ступени, рассадив колени и сильно ушибив подбородок. После этого он старался не отставать от первого стражника.

Бедра огнем горели от перенапряжения, из-за постоянных поворотов направо к горлу подкатывала тошнота. Хотелось остановиться и заявить: «Все, больше не могу», и пусть делают с ним что хотят. Там, куда его ведут, он все равно будет дожидаться смерти, так какой смысл подчиняться этим стражникам?

Но Ота не останавливался. Проклинал все на свете и продолжал подниматься по крутой и узкой лестнице.

Преодолев очередную ступень, он оказался в просторном зале. Небесные двери в северной стене были распахнуты настежь, за ними на толстых, крепких цепях висел помост, слегка покачиваясь на ветру.

Там дожидались четверо стражников.

– Смена? – спросил тот, который подталкивал Оту сзади.

Самый высокий из вновь прибывших принял позу подтверждения.

– Вторая половина подъема наша. Вы четверо, поднимайтесь, после спустимся вместе.

Стражники сменились, а для Оты пытка восхождением продолжилась. К концу пути он уже почти впал в забытье от боли. Чьи-то мускулистые руки втолкнули его в комнату. Закрылась дверь, как будто каменную плиту надвинули на свежевырытую могилу.

Стражник напоследок что-то сказал, но Ота, повалившийся на пол, не разобрал его слов, да и не хотел вникать. Он лежал почти в беспамятстве, пока не осознал, что его руки развязаны и ошейник снят. Кожа на запястьях и шее была содрана до крови.

Из-за двери просачивались мужские голоса, а потом Ота услышал скрежет лебедки – это опускали с башни помост со сменой стражников. Потом – только два голоса. Эти люди разговаривали беспечно, по-дружески, но Оте не удалось понять ни слова.

Ота заставил себя сесть и огляделся. Комната оказалась куда просторнее, чем он ожидал, – могла бы служить кладовой или, если принести стол со стульями, помещением для встреч. Вот только никакой обстановки – пол, потолок да голые стены. В углу стояла миска с водой – и больше ничего, ни еды, ни свечей. Хочешь спать – ложись прямо на каменный пол.

Превозмогая боль в бедрах и коленях, Ота встал и доковылял до зарешеченного окна, единственного источника света. Окно выходило на юг, и вид из него открывался как с высоты птичьего полета, а прутья были такими редкими, что любой узник мог при желании покончить с собой, выбросившись из окна.

Внизу на городских улицах, словно труженики-муравьи, сновали груженные разным товаром повозки. Ворона, должно быть сидевшая на каком-то архитектурном выступе башни, вспорхнула и описала круг ниже камеры Оты, блеснув на солнце черным оперением. Ставни отсутствовали, а искушение было велико, и Ота, содрогнувшись, заставил себя отойти от окна.

Он наудачу толкнул дверь, но та была заперта снаружи на засов, а петли из кожи и кованого железа даже крепкий мужчина при всем желании не смог бы перегрызть.

Закончив с осмотром камеры, Ота опустился на колени рядом с миской и выпил воды, пару раз зачерпнув ладонью. Промыл раны на шее и треть воды оставил на потом. Когда еще надзиратели решат, что узника может замучить жажда.

Наверное, на окно садятся птицы – вдруг удастся поймать хоть одну? Правда, без огня добычу придется есть в сыром виде.

Представив эту картину, Ота провел ладонями по лицу и невольно рассмеялся. Уж точно стража не позволит ему обзавестись чем-нибудь достаточно острым, чтобы побриться. Так что придется доживать свой век с этой жидкой бороденкой.

Он улегся в углу, прикрыл локтем глаза и постарался уснуть. А пока пребывал в полудреме, не мог понять, откуда это ощущение качки? Может, причиной тут изнеможение и боль во всем теле? Или шатается сама башня?

Маати стоял, глядя в пол. Любой по его лицу сразу бы догадался, что он не просто раздосадован, а по-настоящему разозлен.

– Высочайший, если желаете ему смерти, – сказал Маати, аккуратно подбирая слова, – хотя бы извольте его казнить.

Хай Мати поднес глиняную трубку ко рту. Со стороны казалось, он не вдыхает дым, а пьет. От смолистого нагара все в комнате было слегка липким. В плохо освещенном углу скромно сидел слуга в сине-золотых одеждах лекаря и всем своим видом демонстрировал полное отсутствие интереса к городским делам. Дверь из розового дерева была закрыта, а фонари из шлифованного песком стекла наполняли комнату теплым светом и рассеивали даже самую слабую тень.

– Я выслушал тебя, Маати-кво. Я не лишил его жизни на аудиенции. И я дал тебе время, о котором ты просил, – ответил старик. – Почему ты продолжаешь давить на меня?

– У него нет одеял, он не может развести огонь, чтобы согреться. Стражники за последние четыре дня кормили его всего лишь три раза. А Данат вернется в город раньше, чем я получу ответ от дая-кво. Высочайший, если это все, что вы можете предоставить Оте…

– У тебя будет шанс так же красноречиво поделиться соображениями и пожеланиями с Данатом-тя.

– Ни в моих пожеланиях, ни в моем красноречии не будет смысла, если к тому времени Ота умрет от холода или выбросится из окна. Позвольте отнести ему еду и теплую одежду. Позвольте поговорить с ним.

– Ты ничего этим не добьешься, – сказал хай.

– Но ничего не потеряю, кроме моего времени и моих же усилий. И перестану донимать вас просьбами.

– Маати-тя, ты выполнил данное тебе поручение, верно? Тогда почему никак не успокоишься?

– Мне было поручено узнать, причастен ли Ота к смерти Биитры, и если непричастен, то выяснить, кто стоит за убийством. Так что данное мне поручение я не выполнил. И не уеду из Мати, пока не выполню.

Хай скривился и неодобрительно покачал головой. Его кожа как будто истончилась, на висках проступили темные вены. Старик наклонился вперед и постучал чашечкой трубки по краю железной жаровни. Звук был как у падающих на каменный склон камешков, а плавные движения хая не могли скрыть от посторонних глаз, сколь трудно ему дается любое из них.

– Знаешь, Маати-тя, я уже подумываю, не скрываешь ли ты чего. Тебя послушать, так между тобой и моим сыном-выскочкой нет особой приязни. Ты привел его ко мне, и одного этого достаточно, чтобы я тебе поверил. Но все остальные твои действия заставляют меня усомниться в искренности. Ты утверждаешь, что это не Ота организовал убийство Биитры, но при этом не указываешь на того, кого можно было бы в этом заподозрить. Ты просишь о поблажках для заключенного, обращаешься к даю-кво в надежде…

Хай осекся, его лицо скривилось, как от приступа боли, и он прижал костлявую руку к впалому животу.

– По вашему городу бродит тень, – сказал Маати. – Вы нарекли ее именем Оты, но с Отой она никак не связана. Убийство Биитры, нападение на меня, устранение ассасина – все эти события никак не связаны с Отой. Ни один из посыльных, знакомых с Отой, не предположил в своем донесении, что он не один из них, а кто-то более важный по статусу. По его же собственным словам, Ота бежал из города до покушения на меня и вернулся, когда ассасин уже был убит. И что же, по-вашему, он мог провернуть все эти злодейства, не вызвав ни у кого подозрений? Так, что никто даже не знал его имени? И почему теперь, когда он сидит в башне, никто не предлагает свою жизнь в обмен на его свободу?

– Если виновен не он, то кто?

– Я не…

– Кто еще выигрывает от смерти Биитры и всего, что случилось после?

– Ваш сын Данат, – прямо сказал Маати. – Он нарушил уговор. Если все эти слухи об Оте были уловкой, а цель заключалась в том, чтобы Кийан забыл об угрозе его жизни, тогда, высочайший, уловка сработала. Данат станет новым хаем Мати.

– Спроси его об этом, когда он вернется. Данат станет хаем Мати, и если он поступил так, как ты говоришь, то это не преступление и у него не будет причин скрывать.

– Нападение на поэта…

– Тебя убили? Ты умираешь? Нет? Тогда не ищи у меня сочувствия. Ступай, Маати-тя, я тебя не держу. И отнеси узнику все, что посчитаешь нужным. Хоть пони приволоки, если так неймется доставить ему удовольствие. Пусть скачет по кругу в своей камере. Только ко мне больше не приходи. Если возникнут новые вопросы, обращайся к моему сыну.

Сказав это, хай принял позу, прямо указывающую на завершение аудиенции. Маати встал, изобразил позу благодарности, хотя никакой благодарности не чувствовал, и покинул комнату встреч.

По коридорам дворца он шел, сжимая кулаки от негодования, а вернувшись в свои покои, собрал в узел и перевязал бечевкой заранее приготовленные вещи: шерстяной халат отличного качества, торбу из грубого сукна с ореховым хлебом и сыром, флягу со свежей водой. Он еще до аудиенции решил, что стражники позволят ему пронести все это в узилище Оты.

У основания башни по дозволению хая можно было взойти на охраняемый стражей помост, который с помощью лебедки поднимали и опускали по закрепленным в стенах направляющим. На помосте могли разместиться человек двенадцать.

Маати назвался стражникам, рассчитывая, что мантии поэта, надменного тона и манеры смотреть свысока на любую прислугу будет достаточно, чтобы ему немедленно и беспрекословно подчинились. Не тут-то было – один из стражников отправился во дворец хая проверить, действительно ли поэту разрешено навестить узника и передать кое-какие вещи.

Дождавшись возвращения гонца, Маати забрался на помост, и сигнальщик протрубил в трубу.

Цепи натянулись, помост двинулся вверх. Маати вцепился в поручни до белизны в суставах. Потоки воздуха раздували рукава, крыши дворцов уплывали вниз и уменьшались в размерах. Только башни, птицы и горные вершины оставались вровень с помостом.

Вид с высоты открывался потрясающий, но Маати мог думать исключительно о том, что случится, если лопнет одна из цепей.

Когда помост поднялся до уровня небесных дверей, начальник стражи крепко взял Маати за руку, помог переступить на каменный пол и спросил:

– Что, первый раз на такой верхотуре?

Но в вопросе не было и намека на насмешку. И рядовые стражники тоже улыбались вполне добродушно. Все эти люди изо дня в день рисковали жизнью, поднимаясь на башню, которая была символом величия Мати, и ничем больше.

Маати улыбнулся и отступил на шаг от небесной двери.

– Я здесь, чтобы повидаться с вашим узником.

– Знаю, – сказал начальник. – Мне, как и всем моим людям, достаточно сигнала трубы. Но учтите: если он на вас нападет, если возьмет в заложники, я на сделку не пойду, и вниз отправится ваш труп. Стало быть, войти к нему – это ваш выбор. Дальше я за вашу жизнь не в ответе.

Маати по лицу начальника стражи понял, что тот не шутит. Но поскольку выбор уже был сделан, принял позу благодарности – не очень грациозно из-за узла, который держал под мышкой. Начальник молча кивнул и сопроводил его к массивной деревянной двери.

Там четверо стражников рангом пониже обнажили мечи и встали на изготовку.

Маати глубоко вздохнул и перешагнул порог.

Ота сидел в углу, обхватив колени руками. Он посмотрел на Маати и сразу опустил глаза.

Маати услышал скрежет засова за дверью и удивился тому, что все эти вооруженные люди всерьез считают опасной для его жизни встречу с обессилевшим узником.

– Вот, принес тебе еды, – сказал Маати. – Хотел захватить и вина, но передумал – праздновать вроде как нечего.

Ота рассмеялся, только вырвавшиеся из горла сиплые звуки были мало похожи на смех.

– Да уж, и в голову бы сразу ударило, а я не так молод, чтобы пить натощак, – слабым голосом проговорил он.

Маати сел на колени и, развязав узел, аккуратно разложил снедь. Теперь казалось, что ее слишком мало, но когда он отломил кусок орехового хлеба и протянул Оте, тот благодарно кивнул. Потом Маати открыл флягу с водой и поставил ее возле ног Оты, а сам замер в ожидании, положив руки на колени.

– Что нового? – поинтересовался Ота. – До меня слухи не часто доходят.

– Все просто и понятно, совсем как в лабиринте, – ответил Маати. – Дом Сиянти воспользовался всеми своими связями, чтобы сохранить торговлю с Мати. Твой старый распорядитель лично посещает городские гильдии. Говорят, даже ведет переговоры с наемной стражей.

Ота покачал головой:

– Видно, боится за свою жизнь. Все из-за меня. Жаль, не хотел я этого. Впрочем, теперь я никак не могу ему помочь. Выходит, за знакомство со мной людям приходится платить свою цену.

Маати опустил глаза. Он понимал, что давать ложные надежды – последнее дело, но, с другой стороны, больше нечего было предложить.

– Я послал весть даю-кво. Может, удастся сохранить тебе жизнь. До тебя никто не отказывался от предложения стать поэтом, так что…

Ота глотнул воды и вернул флягу на пол. Нахмурился и спросил:

– Ты попросил его даровать мне статус поэта?

– Я не утверждаю, что получится. Просто говорю, что предпринял такую попытку.

– Что ж, и на том спасибо.

Ота наклонился, отломил еще хлеба и снова откинулся назад. Даже такие простые движения стоили ему немалых усилий.

Маати встал и начал ходить по комнате. Вид из зарешеченного окна завораживал – как может человек с одного места окинуть взглядом такие просторы?

Этот вопрос натолкнул Маати на другой, не столь возвышенный.

– Тебе что, даже ночного горшка не дали?

Ота широким жестом указал на решетку:

– Зато есть окно.

Маати улыбнулся, Ота тоже, и они дружно рассмеялись.

– Вот уж небось люди внизу удивляются.

– Ага, думают, что за голуби такие огромные развелись? И проклинают бедных птичек, – подхватил шутку Ота.

Маати почти сразу стал серьезным.

– Они тебя казнят, Ота-кво. Хай и Данат. Не оставят в живых. О тебе теперь знают во всем мире, и твои родственники уверены, что ты выступишь против них.

– То есть просто выколоть мне глаза и забросить в дикие земли для них будет мало?

– Если хочешь, могу предложить им этот вариант, – сказал Маати.

Ота безрадостно рассмеялся, взял кусочек сыра, размял и протянул. Маати немного поколебался и, прикинув, что ореховому хлебу не помешает толика соли, принял сыр.

– Я, когда решал вернуться в Мати, хорошо понимал, чем это может закончиться, – сказал Ота. – Для меня – ничем хорошим, но это убережет Киян, согласен? Они ведь теперь ее не тронут?

– Согласен, не вижу причин от нее избавляться, – кивнул Маати.

– Ну тогда и умереть не жалко, – сказал Ота. – Если не от меня, так от моей смерти будет хоть какой-то прок.

– Ты серьезно?

– А почему нет, Маати-кя? Ведь если ты не вынесешь твоего приятеля Оту отсюда в рукаве, у него вряд ли будет возможность на собственной шкуре почувствовать, какие суровые тут зимы.

Маати вздохнул и молча кивнул. Потом встал и принял позу прощания. Скудное угощение явно пошло на пользу узнику – Ота хоть и не встал, но смог ответить подобающей позой.

Маати подошел к двери и с силой постучал кулаком.

Заскрипел отодвигающийся засов, и тут Ота снова заговорил:

– Спасибо. Я очень ценю то, что ты для меня сделал.

– Я сделал это не для тебя, Ота-кво.

– И все равно спасибо.

Маати не ответил. Дверь отворилась, Маати ступил за порог, начальник стражи открыл было рот, но, глянув на лицо поэта, тут же закрыл и не вымолвил ни слова. А Маати подошел к небесным дверям и спокойно ступил на помост, словно и не подозревал о бездне у себя под ногами. Так же спокойно поэт сцепил руки за спиной и обвел взглядом крыши Мати. Вид, который еще недавно вызывал восторг и головокружение, оставил поэта равнодушным, теперь его переполняли совсем другие эмоции.

Как только помост коснулся земли, Маати решительным шагом направился в свои покои. Рана в животе зудела, но он не позволил себе отвлекаться на нее. Быстро собрал бумаги, устроился на веранде, откуда открывался вид на сады с летними деревьями и ярко-красными, как кровь, декоративными цветами, и стал планировать остаток дня.

Он еще не опросил двух тюремщиков. Если узнает, кто убил ассасина, это приблизит его на шаг к истине. А слуги и рабы Третьего дворца охотнее станут рассказывать о Данате Мати, ведь он возвращается в город как настоящий герой. Еще бы – убил собственного брата и претендента на престол. Если Данат использовал историю о выскочке Оте, чтобы притупить бдительность Кайина…

Размышления Маати прервал мальчик-слуга, который сообщил о приходе Семая. Маати принял позу согласия, и к нему сразу допустили молодого поэта.

Маати сразу отметил, что Семай выглядит неважно – лицо бледное, в глазах тревога. Вряд ли юношу беспокоит судьба Оты-кво, но что-то его явно беспокоит.

Семай тем не менее смог широко улыбнуться:

– Вы за мной посылали, Маати-кво?

– Да, есть для тебя работа. Помнится, ты предлагал мне помощь. И я намерен ею воспользоваться, если ты не передумал.

– То есть вы не отступитесь?

Маати не сразу нашелся с ответом.

Можно было повторить, что дай-кво поручил ему найти убийцу Биитры Мати и выяснить, причастен ли к смерти старшего сына хая Ота-кво. А поскольку он еще не выполнил поручения, то и прекратить поиски не намерен. Для утхайема и даже для самого хая такие доводы прозвучали бы вполне убедительно, но Семай знал дая-кво не хуже Маати. К тому же в последние годы у младшего поэта, в отличие от старшего, был допуск к даю-кво.

В общем, Семай сразу бы понял, насколько слабы эти аргументы, поэтому Маати лишь покачал головой и сказал:

– Да, я не отступлюсь.

– Могу я спросить почему?

– Оту-кво казнят или просто убьют.

– Да, – спокойно согласился Семай, как будто Маати сообщил ему, что зимой будет холодно.

– И у меня есть несколько дней на выяснение личности того, в чьих преступлениях обвиняют Оту.

Семай нахмурился и принял позу, какой обычно выражают желание уточнить вопрос.

– Его в любом случае предадут смерти. Если это он убил Биитру, казнят за Биитру. Если же он невиновен, Данат убьет его, чтобы не мог претендовать на престол.

– Да, похоже на то, – согласился Маати. – На сегодняшний день я испытал все доступные средства. Но если окажется, что можно сделать что-то еще, я это сделаю.

– Чтобы спасти учителя, – понимающе кивнул Семай.

– Чтобы спать спокойнее, чем спал последние двадцать лет, – поправил его Маати. – И если кто-нибудь спросит, с чистой совестью ответить: я сделал все, что было в моих силах. Для меня иметь такую возможность даже важнее, чем спасти ему жизнь.

Семая определенно озадачили слова Маати, но тот просто не знал, как иначе выразить мысль, не упомянув о сыне и вообще не наболтав лишнего.

Повисла пауза.

Наконец Семай изобразил позу принятия такого объяснения и, чуть склонив голову набок, спросил:

– Маати-кво, простите, но… когда вы в последний раз спали?

Маати пропустил этот вопрос мимо ушей и с улыбкой сказал:

– Собираюсь поговорить со стражником из тех, что видели, как убили ассасина. И вот подумал: не мог бы ты найти какого-нибудь слугу из дворца Даната? Я бы позже вечером немного побеседовал с ним. Есть у меня несколько вопросов насчет его хозяина…

Даната Мати встречали как героя: улицы города заполнились толпами распевающих веселые песни горожан, на площадях устроили народные гулянья, на мостовых вдоль домов танцевали девушки с вплетенными в волосы летними цветами. Данат взирал на жителей из украшенного золотом и серебром паланкина, как заботливый отец на своих любимых расшалившихся чад.

Идаан была во дворце, когда пришла весть, что Данат Мати дожидается у моста отцовского позволения войти в город. Она спустилась следом за гонцом, чтобы своими глазами увидеть, как ворота распахнутся и праздник выплеснется на темные каменные улицы.

Этот город с тем же ликованием встречал бы Кайина, останься в живых он, а не его брат.

Пока процессия Даната медленно шествовала через толпы, Идаан вернулась в дворцовый городок.

Утхайемцы нарядились в лучшие одежды; свою радость они выражали почти так же невоздержанно, как простой люд. Представители знатных семей будто бы случайно собрались у входа в парадный зал Третьего дворца.

Идаан наблюдала за утхайемцами и внимала музыкантам и певцам – те вдохновенно исполняли прекрасные баллады о том, как великие воины возвращались с полей сражений, и о том, как с новыми поколениями наступали новые времена и менялась жизнь всего народа. Баллады восхваляли идеальный миропорядок, словно не было в этом мире ни Биитры, ни Кайина. Словно колесо этого миропорядка не было густо смазано кровью семьи Идаан.

Она воспринимала все это спокойно, с таким видом, будто сама испытывала если не восторг, то неподдельное удовольствие, но ее душа корчилась от отвращения к происходящему вокруг.

И когда Данат вышел из паланкина в просторном дворе, собравшиеся там ударились в ликующий крик… и Идаан тоже.

Данат поднял раскрытые ладони и широко улыбнулся. Он сиял от радости, точно ребенок, получивший подарки в Ночь свечей.

А потом он отыскал взглядом сестру и уверенно двинулся к ней через толпу. Идаан гордо вскинула подбородок и приняла позу приветствия. А как иначе? Ведь именно так и должна поступить дочь хая. Данат никак не среагировал на ее позу, просто заграбастал в объятия, оторвал от земли и закружил, будто она была легче пушинки.

Поставил ее перед собой и, с улыбкой заглядывая в глаза, сказал:

– Сестра! До чего же я рад тебя видеть! Никакими словами не передать.

– Данат-кя… – заговорила Идаан и осеклась.

– Как наш отец?

По крайней мере, тут не надо было изображать радость, и Идаат увидела на лице Даната такую же искреннюю печаль. Брат и сестра стояли так близко друг к другу, что Идаан разглядела красные прожилки в глазах брата, а еще заметила, что его бледные желтоватые щеки чуть подкрашены румянами, а губы – помадой теплого цвета. Нетрудно было догадаться, что вся эта косметика нанесена неспроста. Даже стало интересно: Данат просто прихворнул или этот цвет кожи – следствие медленно действующего яда?

– Он тебя заждался, – ответила Идаан.

– Да-да, конечно, – сказал Данат. – И я слышал, что ты войдешь в семью Вауенги. Рад за тебя. Адра хороший человек.

– Я люблю его, – произнесла Идаан и сама удивилась тому, что это пока еще не ложь. – А ты как, брат? С тобой все хорошо?

В какой-то момент показалось, будто в нем что-то надломилось – улыбка слетела с губ, а глаза заглянули в уже знакомую Идаан тьму… Но спустя мгновение Данат слегка встряхнулся, поцеловал ее в лоб и, повернувшись к толпе, направился во дворец хая Мати, приветствуя по пути всех, кто ликовал из-за его возвращения в город.

И это было только начало.

Согласно традиции, Данат сразу по возвращении должен был уединиться на какое-то время с отцом и только после этого принять семьи утхайема.

А уже после приема начинались пиры, танцы и попойки на улицах, во дворцах и в чайных домах.

Идаан направилась к дому Ваунеги, чтобы встретиться с Адрой и его отцом.

Слуги у входа приветствовали ее улыбками и почтительными позами, а затем главный распорядитель сопроводил в самую глубину дома, в небольшую комнату для встреч.

Летом все предпочитали устраивать встречи в садах и открытых павильонах, но если распорядителю и показалось странным, что хозяева решили принять гостью в темной комнате без окон, он не подал виду. Зимняя ночь прокралась в летний день – вот, пожалуй, самое подходящее сравнение для обстановки в этой комнате и царящего в городе веселья.

– В Доме Ваунеги забыли, где хранятся свечи? – спросила Идаан и, повернувшись к распорядителю, сказала: – Найди хоть один фонарь, а лучше пару. Эти двое прекрасных мужчин, возможно, уже страдают похмельем, но я еще и не начинала праздновать.

Распорядитель принял позу абсолютного согласия, быстро ретировался и почти сразу вернулся с зажженным фонарем.

Адра с отцом сидели за длинным каменным столом. На стенах комнаты висели гобелены, выполненные в красных, оранжевых и золотых тонах.

Как только двери закрылись, Идаан отодвинула от стола табурет, села и посмотрела на отца, потом на сына и снова на отца. Приняла позу, говорящую о желании подробнее обсудить назревший вопрос, и сказала:

– Вы как будто чем-то расстроены. Весь город празднует возвращение моего брата, а вы отсиживаетесь тут, точно какие-то преступники.

– Вообще-то, у нас есть повод для расстройства, – сказал Даая Ваунеги.

Он взял небольшую паузу, и Идаан успела задаться вопросом: у Адры в этом возрасте будут такие же водянистые глаза и обвисшие щеки?

– Мне наконец удалось связаться с гальтами, – продолжил отец Адры. – Они к нам охладели. Убийство Ошая обеспокоило их, а теперь, когда вернулся Данат… Мы рассчитывали, что соперничество между твоими братьями прикроет наш… наши дела. Теперь об этом можно забыть. А этот поэт, хоть Ошай и проделал в нем дырку, продолжает разнюхивать.

– Тут все просто: чем больше поводов для расстройства, тем важнее не подавать виду, что расстроен, – сказала Идаан. – К тому же у меня еще остались два живых брата.

– Так-так… и ты нашла способ убить Даната руками Оты? – спросил отец Адры.

В голосе старика явственно прозвучала насмешка, но Идаан расслышала и нотку надежды. И боязни. Старик знает, что́ она сотворила, и верит теперь, что она способна на все. Идаан резонно предположила, что это понимание стоит всех его страхов и надежд.

– Подробный план я еще не составила, но да, суть такова. Если будем медлить сейчас, это вызовет подозрение после смерти Даната и поэта.

– Ты все еще желаешь, чтобы Ваупатай умер? – спросил Даая.

– Ота в тюрьме, а поэт продолжает копать. Даже если город признает Выскочку виновным во всем, Маати это не удовлетворит. Между Адрой и троном моего отца стоят три человека: Данат, Ота и поэт. Но для того чтобы осуществить мой план, нужны воины. Сколько вы сможете собрать? Я о надежных, о тех, кто вас точно не предаст.

Даая посмотрел на сына, как будто ожидал прочесть ответ в его глазах. Адра ничего не сказал и даже не пошевелился, он вообще держался так, будто отсутствовал в комнате.

Идаан, у которой кончалось терпение, наклонилась вперед и медленно погладила ладонями холодную каменную столешницу. В одном из фонарей задрожал огонек и зашипела свеча.

– Я знаю подходящего человека, – наконец сказал Даая, хоть и не очень уверенно. – Лучший в своем деле наемник. Выполнял раньше для меня особые поручения и всегда держал язык за зубами.

И тогда Идаан выложила свой план:

– Мы освободим Выскочку и перережем горло поэту. Ни у кого не возникнет вопросов. Ни один здравомыслящий человек не усомнится в виновности Оты. И когда Данат бросится на поиски убийцы, мы сделаем так, что его будут сопровождать наши люди. Эта часть плана наиболее опасна для нас. Вы должны найти способ сделать так, чтобы Данат остался без свиты.

– А как же Выскочка? – спросил Даая.

– Он отправится туда, куда мы скажем. Ведь мы станем его спасителями, верно? У него не будет причин подозревать, что мы желаем ему зла. Все, кого мы хотим устранить, ко дню свадьбы будут мертвы. И если мы не допустим ошибок, празднества в честь нашего союза сделают нас фаворитами среди других претендентов на престол. Этого будет достаточно, чтобы гальты перешли к действию. Адра станет хаем еще до сбора урожая.

Идаан села прямо и мрачно улыбнулась.

Наконец подал голос Адра:

– Не выйдет.

Идаан хотела принять позу вызова, но, посмотрев в глаза Адре, передумала. Его взгляд был холоден, как зима. Адрой двигала не простая трусость, но что-то еще, и это вселяло в Идаан тревогу.

– Не понимаю почему, – сказала она.

– Убить поэта и освободить Оту будет несложно. Но другая часть плана провальная. Она предполагает, что Данат лично возглавит охоту. Но он этого не сделает. А если сделает, то все развалится. Ничего не выйдет.

– Я уверена, что он возглавит охоту, – стояла на своем Идаан.

– А я совсем не уверен в твоем умении планировать.

Адра встал из-за стола. Теперь свет фонаря падал на его лицо под другим углом, глаза находились в тени. Идаан тоже встала и почувствовала, как к лицу приливает кровь.

– Это я спасла нас, когда Ошай провалился! А вы двое мяукали, как котята, и чуть ли не рыдали от бессилия…

– Хватит! – перебил ее Адра.

– Что-то не припомню, чтобы ты имел право указывать мне, когда говорить и когда молчать.

Даая кашлянул и, как ягненок, оказавшийся между львом и волчицей, посмотрел сначала на Идаан, потом на сына.

Губы Адры растянулись в улыбке, но улыбка эта была слабой и безрадостной.

– Идаан-кя, – заговорил он, – я вскоре стану твоим мужем и хаем этого города. Смирись с этим. Твой план по освобождению Ошая провалился. Это ты понимаешь? Он провалился. В результате мы лишились поддержки гальтов, потеряли человека, который очень эффективно выполнял для нас крайне неприятные задачи, и, кроме того, под угрозой оказались моя жизнь и жизнь моего отца. Ты уже раз просчиталась, и этот твой новый план, если мы будем во всем его придерживаться, тоже рухнет.

Адра стал медленно прохаживаться вдоль стен, поглаживая ладонью гобелены.

Идаан тряхнула головой, припомнив эпическую пьесу, которую видела девчонкой. Там актер, исполнявший роль Черного Хаоса, двигался точно так же, как теперь Адра. У Идаан защемило сердце.

– То есть я признаю: твой план небезнадежен. Но только в общих чертах, а если рассматривать его подробно, никуда не годится. Данат может посреди ночи собрать первых попавшихся стражников или воинов и помчаться в погоню, но не для того, чтобы отомстить за поэта. Он должен быть возмущен чем-то другим, более сильным. И хорошо бы, чтобы он в этот момент был пьян, хотя не знаю, как мы сможем это устроить.

– Значит, если не Маати Ваупатай… – начала Идаан.

И тут у нее перехватило дыхание.

Семай! Он хочет убить Семая и освободить андата!

Идаан сжала кулаки, сердце заколотилось так, словно она не стояла, а бежала со всех ног. Адра повернулся к ней лицом и остановился, сложив руки на груди; его лицо было спокойным, как у мясника на бойне.

– Ты сказала, что у нас на пути стоят три жизни. Есть четвертая. Твой отец.

В комнате воцарилось молчание. А когда Идаан вместо ответа рассмеялась, этот смех даже ей самой показался похожим на визг.

Отсмеявшись, Идаан приняла позу категорического несогласия.

– Ты сошел с ума, Адра-кя! Ты потерял рассудок! Мой отец умирает. Он сам умирает, и нет необходимости его…

– А что еще разгневает Даната так, что он забудет об осторожности? Выскочка сбежал. Ваш отец убит. Данат будет плохо соображать, а тут мы с нашими людьми, уже готовыми отправиться на охоту. Прямо сегодня позаботимся о том, чтобы все узнали о наших охотничьих сборах. Якобы желаем добыть свежего мяса для свадебного торжества.

– Не выйдет! – вскинула подбородок Идаан.

– И почему же? – тоже с вызовом спросил Адра.

– Потому что я не позволю!

Идаан круто развернулась и потянулась к дверной ручке. Она уже начала открывать, но тут ее быстро обошел Адра и мощным толчком закрыл дверь. Даая тоже оказался рядом, он размахивал руками, пытаясь успокоить Идаан, и это еще больше ее разозлило. Она словно обезумела – визжала, выла, давилась слезами… Она царапалась, кусалась, пиналась, но Адра крепко обхватил ее, приподнял над полом и держал так, пока у нее не потемнело в глазах от удушья.

Потом Идаан обнаружила, что снова сидит за столом, хотя и не помнила, как ее усаживали. Адра поднес чашу к ее губам. Это было крепкое неразбавленное вино. Идаан отпила глоток и оттолкнула чашу.

– Успокоилась?

Тон снова был ровным и добрым, как будто Адра обращался к больной, только что пошедшей на поправку.

– Ты не можешь так поступить, Адра-кя. Он же старик…

Адра выдержал паузу, потом потянулся к Идаан и вытер ее влажные губы салфеткой из мягкой ткани. Идаан трясло, и она злилась на себя из-за этого, злилась на то, что ее тело оказалось таким слабым.

– Это будет стоить ему нескольких дней, – сказал Адра. – От силы пары недель. Идаан-кя, гибель твоего отца – единственное, что заставит Даната броситься в погоню за его мнимым убийцей. Любимая, ты сама говорила, если дрогнем – проиграем.

Адра улыбнулся и погладил Идаан по щеке тыльной стороной кисти. Даая тем временем пил вино, сидя за столом, и как будто не желал ничего вокруг замечать.

Идаан посмотрела в темные глаза Адры, и его улыбки, его проявление нежности не помешали ей увидеть в них решимость и жестокость.

«Надо было сказать „нет“, – подумала она. – Когда он спросил, не нашла ли я любовника, не надо было вилять, надо было просто сказать „нет“».

И она молча кивнула.

– Мы сделаем это быстро и безболезненно, – сказал Адра. – Если подумать, окажем ему услугу. Такая жизнь, как у него сейчас, в страданиях и немощи, – это не для мужчины.

Идаан снова кивнула. Отец… Радость в его глазах…

– Он так хочет увидеть нашу свадьбу, – пробормотала она. – Так хочет, чтобы я была счастлива.

Адра принял сочувственную позу, но Идаан была не настолько глупа, чтобы поверить в его искренность.

Она была еще слаба, но сумела встать из-за стола, и ни Адра, ни его отец не попытались ее удержать.

– Мне надо идти, – сказала Идаан. – Меня ждут во дворцах. Думаю, там до рассвета будут пировать и распевать баллады во славу героя.

Даая поднял глаза от чаши с вином и вяло улыбнулся. Адра принял позу уверенности, и старик опустил взгляд.

– Я верю тебе, Идаан-кя, – сказал Адра. – И поэтому отпускаю.

– Дело не в доверии: ты не можешь меня не отпустить, – парировала Идаан. – Ведь если я не появлюсь в дворцовом городке, это привлечет внимание всех, и в том числе моего брата. А нам это ни к чему, правда же? Все должно идти согласно традиции, и только так.

– Но запереть тебя здесь тоже было бы мудрым ходом.

Это было сказано в шутливой манере, однако Идаан видела, что ее жених еще не окончательно решил, как с ней поступить. И на миг перед ней возникла картина всей ее будущей жизни. Когда-то она действительно любила этого мужчину. Идаан еще помнила это. Она улыбнулась, и потянувшись к Адре, поцеловала его в губы.

– Мне просто очень грустно, – сказала она. – Все так печально, но я справлюсь. Завтра приду к тебе, и мы обсудим, как действовать дальше.

А за стенами дома Ваунеги горожане продолжали ликовать по поводу возвращения Даната. На улицах красовались сплетенные из цветов арки. По Мати, словно перезвон колоколов, разносились хоровые песнопения. Во всем чувствовались радость и облегчение, но в душе Идаан не было ни того ни другого.

Бо́льшую часть дня она ходила по празднующему городу, от пирушки к пирушке, и старалась, чтобы ее никто не задел, словно была куклой из сахарных волокон, которая может рассыпаться от одного толчка.

И только когда солнце зависло в трех ладонях на западе, Идаан наконец увидела того, кого так хотела увидеть.

Семай и Размягченный Камень сидели на лужайке в окружении дюжины утхайемских детей. Малыши нисколько не заботились о том, что на их шелковых одеждах останутся зеленые пятна от травы, а три раба с помощью кукол разыгрывали для них забавные сценки.

Рабы визжали, свистели и распевали песенки, а марионетки подпрыгивали, колотили друг дружку и разбегались в стороны.

Поэт сам, как ребенок, растянулся на траве, на коленях андата уместились две девчушки. Бесстрашные крохи сидели в обнимку, а Размягченный Камень выглядел довольным и снисходительно улыбался.

Завидев Идаан, Семай сразу встал и быстро двинулся к ней. Идаан уже в который раз за день улыбнулась и приветственно сложила руки.

И Семай, как ей показалось, единственный из всех правильно понял ее жест.

– Что-то случилось? – спросил он, подойдя.

Его глаза были темными, как у Адры, но в них не было холода. Это были глаза юноши. Заглянув в них, Идаан не увидела ни ненависти, ни боли.

Возможно, Идаан просто хотелось, чтобы это было так.

Улыбка слетела с ее губ, и прозвучал ответ:

– Нет, ничего.

Семай взял ее за руку. Сделал это там, где их могли увидеть посторонние – дети уж точно могли, – и она позволила ему.

– Что случилось? – уже тише повторил Семай.

Идаан тряхнула головой:

– Мой отец скоро умрет. – Голос сорвался, губы задрожали. – Мой отец умрет, а я ничего не могу… Не могу этому помешать. Слезы дают облегчение, но только когда я рядом с тобой. Странно, да?