– Если за всем, что происходит, действительно стоит этот выскочка, горе нашему Мати, – посетовал старший из мужчин. – Ни один из Домов его не знает и не станет ему доверять. Ни одна знатная семья утхайема с ним никак не связана. И даже если его не найдут, новому хаю придется править с оглядкой. Плохо, когда нет уверенности, что наследник трона один-единственный. Для города самое лучшее – это если Выскочку все-таки разыщут и проткнут ему брюхо. И все отродье, если он успел кого наплодить, тоже под нож.

Ота улыбнулся, потому что именно так поступил бы посыльный Дома Сиянти. Мужчина помоложе хмыкнул и глотнул чая. Женщина пожала плечами, отчего по воде в бассейне побежала рябь.

– Ну, смена власти может пойти на пользу городу, – сказала она. – Понятно же, что при ком-то из двоих оставшихся к лучшему ничего не изменится. А вот Биитра… Он хотя бы интересовался всякими механизмами. Гальты вон сколько всяких полезных вещиц наизобретали, а мы дураки, что закрываем на это глаза.

– Это все детские игрушки, – небрежно махнул рукой старший.

– Благодаря этим игрушкам гальты стали главной угрозой для Эдденси и Западных земель, – заметил мужчина помоложе. – У них теперь самая быстрая и маневренная армия. Нет ни одного правителя, который бы не ощутил на своей шкуре их укусы. Эти земли не захвачены, но они вынуждены платить дань Конвокату, что нисколько не лучше.

– Жители разграбленных поселений могут не согласиться с подобным утверждением, – попытался пошутить Ота, чтобы снять напряжение.

– Проблема гальтов в том, что они не способны удержать захваченное, – сказала женщина. – Каждый год – новый набег, и корабли с рабами и награбленным добром возвращаются в Гальт. А ведь гальты разбогатели бы в разы, если бы остались править в Западных землях. Или посадили своего правителя в Эймоне. Или в Эдденси.

– Тогда нам пришлось бы торговать только с ними, – произнес мужчина помоложе. – Перспектива хуже некуда.

– У гальтов нет андатов, – жестко сказал старший.

Продолжать не стал, любой мог закончить его мысль: нет андатов, значит и воспринимать гальтов как серьезных противников нет смысла.

– А если бы были? – предположил Ота, надеясь увести разговор подальше от темы престолонаследия в Мати, а значит, и от себя самого. – Или если бы у нас не было андатов?..

– Если небо поменяется с морем местами, будем ловить птиц на удочку, – проворчал старший. – Это все из-за Оты у людей в голове неразбериха. Я от надежного человека слышал, что Данат с Кайином заключили перемирие до тех пор, пока не изловят этого изменника.

– Изменника? – переспросил Ота. – Никогда не слышал, чтобы его так называли.

– Всякие истории рассказывают, – сказал молодой. – Только доказательств ни у кого нет. Шесть лет назад хай заболел, и несколько дней все ждали, что он умрет. Были подозрения, что его отравили.

– И что, разве не Ота прибег к яду снова? Взять хотя бы смерть Биитры. А хай так и не поправился. Точно вам говорю: даже если Ота предъявит права на трон, лучше его казнить за совершенные преступления, а власть доверить кому-нибудь из благородных семей.

– Он мог и рыбой отравиться, – сказала женщина. – В тот год было много плохой рыбы.

– Никто в это не поверит, – возразил старший.

– А кто из двух оставшихся братьев будет для Мати лучшим хаем? – спросил Ота.

Старший в компании его новых знакомых сказал «Кайин», а младший и женщина хором – «Данат». Имена словно столкнулись во влажном воздухе, и тотчас разгорелся спор.

Кайин – мастер переговоров. Данат – любимец Мати. Кайин вспыльчив и гневлив. А Данат – лентяй и может неделями не вылезать из постели.

Каждый из братьев, если послушать обе стороны, и воплощение добродетели, и ничем не лучше какого-нибудь уличного грабителя.

Ота внимал, иногда вставлял замечания и задавал вопросы, рассчитанные на то, чтобы разговор не свернул в сторону. Но все это время думал о своем.

Когда он наконец с притворным сожалением сказал, что ему пора, троица только кивнула в ответ и продолжила спорить.

Ота постоял немного у жаровни, чтобы обсохнуть, забрал у прачки свои вещи – чистые, еще теплые, пахнущие кедровым маслом – и оделся.

Людей на улице заметно прибавилось. Небо над Мати, после того как солнце исчезало за горными вершинами, еще долго оставалось светлым, но, когда Ота вышел из бани, даже до столь раннего заката оставалось еще две ладони.

Ота шагал, не выбирая направления. Черная брусчатка под ногами и высокие дома казались знакомыми и в то же время чужими. К небу вздымались сверкающие в лучах солнца башни. На пересечении трех улиц Ота набрел на впечатляющих размеров арочный проход, который вел во внутренний двор жилого дома. Каменная арка была украшена деревянными и металлическими символами хаоса и порядка.

Доносившийся с востока горьковатый дыма из кузниц смешивался с чадом растопленного жира – уличный торговец жарил утку. Ота вдохнул эти запахи и на мгновение оказался во власти воспоминаний.

В этих воспоминаниях ему было не больше четырех лет и все сливалось в одну картину: запах дыма, вкус горячего медового хлеба, вид на долину с вершины башни и нежная женская кожа… матери, или сестры, или служанки. Теперь уже не узнать.

Картины были четкими и эмоционально сильными, но это были воспоминания призрака – им не место в теперешней жизни Оты.

Какое-то событие в прошлом связало все эти обрывки вместе, но прошлое ушло и уже никогда к нему не вернется.

Он изменник и выскочка. Отравитель и злодей. Все это ложь, как будто специально выдуманная для того, чтобы было о чем поговорить в чайных и комнатах для встреч. Очередная вариация на тему братоубийства, пьеса, которую из поколения в поколение разыгрывали в Хайеме.

Ота почувствовал страшную усталость. Наивно было думать, что его забудут, что Ота Мати не станет жертвой злобных измышлений торговцев и купцов, выходцев из благородных семей и безродных горожан. Кому нужна правда, когда вымысел доставляет столько удовольствия? И уж тем более в этом городе никому нет дела до полузабытых воспоминаний детства какого-то посыльного. Для всех этих людей жизнь Оты не дороже горстки золы, а его смерть стала бы облегчением.

В Дом Нан Ота вернулся, когда в черном, как омут, северном небе уже замерцали звезды.

На ужин были запеченный ягненок, свежий хлеб, перегнанное рисовое вино и холодная вода. Соседи Оты по комнате тоже подсели к столу. Они шутили, смеялись, обменивались новостями и сплетнями со всего мира.

Ота без особых усилий снова превратился в Итани Нойгу, с наступлением ночи улыбаться становилось все легче, но ощущение ледяного холода все не уходило из груди. И только перед тем, как лечь спать, он нашел управляющего и забрал у него свою сумку с письмами.

Письма, естественно, были зашиты, но Ота все равно проверил узлы, убедился, что их никто не развязывал. Вскрывать оставленные на доверенное хранение письма было недостойно «благородного ремесла», но все же глупо доверять без оглядки. А если Дом Нан пошел на подрыв доверия, об этом тоже полезно узнать.

Ота разложил бумаги на кровати и задумался.

Письма в торговые Дома и наименее знатные семьи утхайема – это обычное дело. Письма́ непосредственно для хая не было – сам Ота не стал бы так рисковать, – но у посыльного всегда найдется повод попасть в дворцовый городок.

Например, можно раздобыть приглашение на какую-нибудь аудиенцию. А если очень захотеть, можно обратиться к Господину вестей и заявить, что есть дело при дворе. Что, кстати, сейчас не так далеко от истины.

Ота сидел в тишине и чувствовал, как в нем сталкиваются два разных человека.

Одному страстно хотелось поддаться страху и сбежать на какой-нибудь далекий остров, чтобы счастливо жить там, гадая, ищут ли его все еще братья или давно погибли в междоусобице.

Другим двигала злость, гнала его в город, где он появился на свет, к семье, которая сначала от него отказалась, а потом превратила в убийцу из прошлого.

Страх и злость.

Ота ждал, что в сознании зазвучит третий голос, спокойный и мудрый, но этого не случилось.

Что ж, раз никто из этих двоих не одержал верх, остается одно – по-прежнему вести себя как Итани Нойгу, кем он для всех и является.

Сложив письма в наплечную сумку, Ота приготовился к бессонной ночи и улегся на кровать. И не заметил, как почти сразу уснул, а проснувшись утром, не сразу понял, где он, и удивился, что рядом нет Киян.

Дворцы хая находились в самом сердце Мати, в окружении обширных садов, из-за чего путешествие к ним больше напоминало прогулку по богатым предместьям, а не по центру большого густонаселенного города.

Ветви деревьев с яркой молодой листвой смыкались над тропинками. Порхающие над головой птицы напомнили Оте про Удун и постоялый двор, который чуть не стал для него домом.

Впереди возвышалась самая знаменитая из башен Мати – построенная из черного камня, высотой в двадцать дворцов, поставленных друг на друга.

Ота остановился во дворе перед малым дворцом Господина вестей. Сощурившись, он смотрел на великую башню, гадая, довелось ли ему когда-нибудь побывать на ее вершине. А еще он ломал голову, чем все-таки продиктовано решение заявиться сюда – доблестью или трусостью, глупостью или мудростью? Победой злости или страха? Или детским желанием доказать, что он, если захочет, сможет бросить вызов всем?

Ота назвался стоявшим у парадных дверей слугам, и его отвели в прихожую, которая была гораздо больше, чем все его жилье в Удуне.

Молодая рабыня играла на лежащей у нее на коленях небольшой арфе, наполняя пространство негромкой сладкозвучной мелодией. Ота улыбнулся девушке и изобразил позу одобрения. Она, пощипывая струны, кивнула и улыбнулась в ответ.

Появился слуга в темно-красных с золотым шитьем одеждах и с серебряным браслетом на запястье. Изображенная им поза приветствия была столь мимолетной, что можно и не заметить.

– Итани Нойгу, да? Хорошо, – сказал он. – Я Пиюн Си, помощник Господина вестей. Он сейчас слишком занят и не сможет принять вас лично. Итак, Дом Сиянти проявляет интерес к Мати?

Ота улыбнулся, но только потому, что этого требовал этикет.

– Об этом не мне судить, Пиюн-тя. Я посыльный, следую туда, куда меня посылают.

Помощник Господина вестей принял позу согласия.

– Я надеюсь узнать распорядок двора на следующую неделю, – продолжил Ота. – У меня дело…

– К поэту. Да, я в курсе. Он называл ваше имя, предупредил, что вы можете явиться. Вы мудро поступили, что сначала обратились к нам. Даже не представляете, сколько людей приходит к поэтам прямо с улицы, как будто те не принадлежат ко двору.

Ота снова улыбнулся. Во рту появился привкус страха, сердце чаще застучало в груди. Поэт Мати – Семай Тян – не может знать, кто такой Итани Нойгу, и не может его ожидать. Это либо ошибка, либо западня. Если западня, то неумело подстроенная, если ошибка, то опасная.

Но Ота умел врать как по писаному.

– Для меня большая честь быть упомянутым поэтом. Не ожидал, что он запомнит мое имя. Но боюсь, он не мог знать заранее о деле, которое привело меня сюда.

– Об этом не мне судить, – сказал Пиюн Си. – Высокие гости доверяются Господину вестей. Я так же, как и вы, лишь следую распоряжениям. А теперь дайте подумать… Я могу послать гонца в библиотеку, и если он сейчас там…

– Возможно, будет лучше, если я пойду в дом поэта? – предложил Ота. – Не застану его там – смогу подождать…

– О боги! Нет-нет, мы поселили его не в доме поэта. Для него отвели покои во дворце.

– Во дворце?

– Ну конечно. У нас в Мати есть свой поэт. Не выселять же его в сарай с жесткой койкой всякий раз, когда дай-кво присылает гостя. Маати-тя проживает рядом с библиотекой.

Оте показалось, что из комнаты выкачали весь воздух. В ушах загудело. Чтобы не пошатнуться, пришлось рукой опереться о стену.

Маати-тя. Имя – как неожиданный удар под дых.

Маати Ваупатай.

Маати, с которым Ота совсем недолго был знаком в школе. Маати, с которым он поделился знаниями, прежде чем порвал с поэтами и отверг все, что они предлагали.

Маати, которого он снова встретил уже в Сарайкете.

Маати, который стал его другом и один на всем белом свете знал о том, что Итани Нойгу – сын хая Мати.

В последнюю ночь, когда они виделись, – тринадцать или четырнадцать лет назад – Маати увел у Оты возлюбленную, а Ота убил его учителя.

И этот человек сейчас здесь, в Мати. Разыскивает Оту.

В этот момент Ота понял, что чувствует олень, которого спугнул охотник.

Арфистка как будто перепутала струны, гармония мелодии нарушилась, и Ота посмотрел на рабыню так, будто она вдруг закричала. На миг их взгляды встретились, Ота заметил промелькнувшую в ее глазах тревогу. Девушка поспешно заиграла снова.

Ота подумал, что она могла что-то понять по его лицу, могла догадаться, кто он на самом деле. Он прижал кулаки к бедрам, чтобы не было заметно, как затряслись его руки.

Помощник Господина вестей продолжал говорить, только Ота не понимал о чем.

– Прошу меня простить, но, прежде чем мы придем к какому-нибудь решению, не будете ли вы так добры… – Ота изобразил смущенную улыбку. – Я утром выпил лишнюю пиалу чая, и теперь…

– Ну конечно. Распоряжусь, чтобы раб вас проводил до…

– Не стоит… – сказал Ота, отступая к двери; никто не закричал, никто не попытался его остановить. – Я быстро.

Ота вышел из аванзала. Сердце бешено колотилось, а ребра не давали дышать полной грудью, но он заставил себя идти размеренным шагом.

Шел и ждал, что сейчас поднимут тревогу и прибегут стражники с мечами наголо… Или просто одна-единственная стрела вонзится в грудь.

Поколения его предков по мужской линии проливали кровь и испускали дух под этими сводами. Настала его очередь. Итани Нойгу не сможет его защитить.

Ота контролировал каждое свое движение, но, когда дошел до сада и понял, что ветви деревьев заслоняют его от дворцов, кинулся бежать что было сил.

Идаан сидела в распахнутых небесных дверях, свесив ноги над пустотой, и блуждала взглядом по залитой лунным светом долине. Огни предместий на юге. Рудник Дайкани, куда в свое последнее утро отправился ее брат. Шахты Пойниат на западе и юго-востоке. А под ее босыми ногами распростерся Мати, с дымками кузниц, с мерцающими крапинами факелов и фонарей на улицах, с окнами поменьше и потусклее, чем светлячки.

Где-то в темноте над ее головой стояла лебедка, от которой по закрепленным на стене направляющим тянулись вниз длинные железные цепи. С помощью этого поднимали на башню или, наоборот, спускали различные грузы. Ветер чуть раскачивал цепи, они нестройно и как будто тревожно гремели и лязгали в ночной темноте.

Идаан подалась вперед, нарочно, чтобы от высоты закружилась голова, чтобы скрутились в узел кишки и перехватило горло. Она наслаждалась. Наклониться еще чуть-чуть так же просто, как встать со стула, и сразу в ушах засвистит ветер. Идаан просидела, сколько смогла выдержать, и отпрянула, хватая ртом воздух, перебарывая тошноту и содрогаясь всем телом. Но ноги на порог двери не подняла – это было бы слабоволием.

Ирония заключалась в том, что башни, эти главные символы величия Мати, почти не использовались.

Зимой их невозможно было отапливать, и все передвижения людей и грузов осуществлялись по городским улицам либо по сети подземных тоннелей.

И даже летом необходимость поднимать по бесконечным винтовым лестницам вино, еду и музыкальные инструменты заставляла желающих устроить празднество отдать выбор городским садам или дворцовым залам поближе к земле.

Башни были символами власти, смысл их существования заключался в том, чтобы продемонстрировать всему миру: они стояли, стоят и еще наверняка простоят какое-то время.

Воплощенное в камне и железе бахвальство, сооружения, вечно пустующие, если не считать редких пышных празднеств, когда надо пустить пыль в глаза придворным визитерам из какого-нибудь крупного города Хайема.

И все же именно башни дарили Идаан возможность хотя бы вообразить, что такое полет. В последнее время мало что вызывало отклик в ее сердце, но башни Мати она по-своему любила.

Вот что странно: у нее теперь два любовника, но она все равно чувствует себя одинокой.

Адра пробыл с ней, как ей порой казалось, дольше, чем она жила без него. Поэтому Идаан поразилась той легкости, с какой изменила ему, переспав с другим мужчиной.

Быть может, она думала, что с появлением нового мужчины удастся сбросить старую, оскверненную кожу и снова стать невинной?

Или дело лишь в том, что Семай, этот новый мужчина, симпатичен и откровенно вожделеет ее?

К тому же Идаан считала себя еще слишком молодой, чтобы отказываться от флирта и ухаживаний. Она злилась на Адру за то, что на балу он поставил Семая в неловкое положение.

И наконец, после убийства Биитры в ее душе образовалась пустота, сравнимая с голодом, который никак не утолить.

– Идаан! – властно прошептал кто-то в темноте у нее за спиной. – Выбирайся оттуда! Живее, тебя могут увидеть!

– Только если ты додумался прийти сюда с факелом, – ответила Идаан, но все же поднялась на ноги и с трудом закрыла тяжелые небесные двери из обитого бронзой дуба.

Сначала она ничего не видела, как будто стояла с закрытыми глазами. Но вот скрипнула шторка фонаря, и пламя свечи выделило из мглы коробки и ящики, что отбрасывали длинные тени на каменные стены и резные шкафы.

Даже при таком тусклом свете было видно, что Адра очень бледен. Идаан это забавляло и в то же время раздражало. Хотелось утешить его, но не меньше хотелось напомнить, что они, вообще-то, убивают ее родных, а не его.

А еще было любопытно: он уже знает, что она затащила поэта в постель? И если узнает, как к этому отнесется? Может, не придаст значения? А она? Для нее самой это важно?

– Он не пришел.

– Явится, не беспокойся, – буркнул Адра и, чуть помолчав, заговорил о другом: – Отец составил черновик письма. Предложение о нашем браке. Завтра пошлет хаю.

– Хорошо, – ответила Идаан. – Надо все устроить до того, как прекратятся эти смерти.

– Перестань…

– Адра-кя, если мы с тобой не будем об этом говорить, то что нас ждет дальше? Я ведь не могу пойти с этим к нашим друзьям или к священнику. – Идаан приняла позу вопроса и обратилась к воображаемой наперснице: – Адра хочет взять меня в жены, но для нас важно заключить брак сейчас, чтобы, когда я закончу убивать моих братьев, он мог повысить свои шансы стать новым хаем и при этом было бы не так очевидно, что мной торгуют, как на рынке. Кстати, тебе нравится мое новое платье? Настоящий шелк с Западных земель. – Идаан горько рассмеялась.

Адра не отступил назад, но как будто оказался чуть дальше от нее.

– Что происходит, Идаан-кя? Почему ты злишься на меня?

Идаан удивилась искренней боли в его голосе.

На мгновение она увидела себя глазами Адры. Резкая, язвительная, жестокая. До того как они заключили сделку с Хаосом, она могла позволить себе роскошь быть мягкой и ласковой. Злой была всегда, но не с Адрой. И сейчас он, наверное, совсем растерялся, не может понять, что с ней происходит.

Идаан приблизилась к Адре и поцеловала.

И в какой-то момент этот поцелуй был настоящим. Когда ее губы прикоснулись к мягким губам мужчины, в ее душе что-то шевельнулось, она захотела овладеть им и отдаться ему, хотела разрыдаться, завыть и обрести утешение.

Но ее тело не забыло поэта, она помнила непривычный вкус кожи другого мужчины, помнила иллюзию надежды и безопасности, которую обрела, предавая того, с кем ей было суждено разделить свою жизнь.

– Я не злюсь, милый, просто устала. Я очень устала.

– Это пройдет, Идаан-ка. Ты же знаешь, эта часть нашего плана займет лишь какое-то время…

– А потом станет лучше?

Он не ответил.

Пламя свечи еще не опустилось до следующей метки, когда появился луноликий наемный убийца. Его фигура в черном халате из хлопковой ткани двигалась так, будто была частью темноты.

Опустив фонарь на пол, он принял позу приветствия, затем протер рукавом пыльную крышку ящика и сел.

Выражение его лица было угодливым, как у торговца фруктами на летнем рынке, но от этого он казался Идаан еще противнее.

– Итак, – сказал Ошай, – вы позвали, я пришел. Возникли какие-то проблемы?

Идаан хотела начать с Маати Ваупатая, но ее разозлило притворное непонимание в глазах Ошая. Она молча вскинула подбородок и с презрением посмотрела на него как на копающегося в земле раба-садовника.

Адра переводил взгляд с нее на Ошая и обратно, совсем как ребенок, наблюдающий за ссорой родителей.

– Я хочу знать, как продвигается наш план, – едва не брызжа слюной, прошипела Идаан. – Мой отец смертельно болен, а я получаю больше новостей от Адры и дворцовых рабов, чем от тебя.

– Прошу принять мои извинения, высочайшая, – без тени иронии сказал Ошай. – Но встречаться с вами рискованно, а письменные доклады в таком деле неприемлемы. Наши общие друзья…

– Высокий Совет Гальта, – уточнила Идаан.

Ошай продолжил, как будто она ничего не говорила:

– …отправили своих агентов и гарантийные письма в шесть Домов. Контракты на поставки и перевозку железа, серебра, стали, меди и золота. Переговоры уже ведутся, и, думаю, при необходимости мы сможем затянуть их на все лето. А когда все три брата высочайшей покинут сей мир, вы уже будете состоять в браке с Адрой. И, учитывая сильные позиции его Дома, ваш брак и поддержку шести влиятельных Домов, чьи контракты будут зависеть от того, станет ли Адра новым хаем, в Ночь свечей вы уже будете спать в постели вашей матери.

– Моя мать никогда не имела своей постели. Она была всего лишь женщиной, ее дали хаю для утех, в качестве подарка.

– Это всего лишь фигура речи, высочайшая. И не забывайте: вы, в свою очередь, будете делить Адру с другими его женами.

– Я не возьму других жен, – вмешался Адра. – Это часть нашего договора.

– Ну конечно. – Ошай кивнул и фальшиво улыбнулся. – Виноват, совсем из головы вылетело.

Идаан почувствовала, что краснеет, но смогла ровным голосом задать следующий вопрос:

– А мои братья? Данат с Кайином?

– Пока они доставляют некоторые неудобства, что правда, то правда. Они скрываются. Слышал, боятся призрака вашего брата Оты. Возможно, придется подождать, пока не умрет ваш отец, – тогда они наконец вспомнят о традиции престолонаследия и выступят друг против друга. И когда это случится, я буду наготове. Но вам все это и так известно, Идаан-тя. Вы ведь не для этого меня позвали? – Круглое бледное лицо наемного убийцы как будто затвердело. – Должна быть причина более веская, чем простое желание проверить, могу ли я разглагольствовать на заданные темы.

– Маати Ваупатай, – сказала Идаан. – Дай-кво прислал своего поэта, чтобы тот провел какие-то поиски в нашей библиотеке.

– Это ни для кого не секрет, – ответил Ошай, но Идаан показалось, что в его глазах мелькнула тревога.

– А твоих хозяев разве не беспокоит, что этот новый поэт может преследовать ту же цель, что и они? И что такого в этих древних свитках? Ради чего ты так рискуешь?

– Этого я не знаю, высочайшая, – ответил наемный убийца. – Мне доверяют работу деликатного свойства, потому что я не стремлюсь узнать то, чего мне знать не следует.

– А гальты? Им не интересно, что Маати Ваупатай добрался до библиотеки Мати раньше их?

– Им это… небезынтересно.

– Это единственное, на чем ты настаивал. – Идаан шагнула к сидящему на ящике Ошаю. – Заявившись к Адре и его отцу, ты согласился нам помочь при условии, что в обмен получишь допуск в библиотеку Мати. А теперь твой трофей может достаться другому.

Логичный после всего сказанного вопрос повис в воздухе. Если гальты не получат желаемого от Адры и Идаан, если их человек не добудет в библиотеке то, за чем они охотятся, продолжат ли они содействовать осуществлению безумного и кровавого плана?

У Идаан чаще забилось сердце. В глубине души она даже надеялась, что ответом будет «нет».

– Поэтам положено изучать древние тексты, – ответил Ошай. – Было бы очень странно, если бы посланный в Мати поэт не проявил интереса к вашей прекрасной библиотеке. Совпадение по времени – это действительно любопытно, но, думаю, волноваться пока не о чем.

– Он расследует смерть Биитры. Уже спускался в шахту. Он задает вопросы.

Улыбка слетела с лица Ошая.

– О чем? – уточнил он.

Идаан выложила все, что знала, начиная с того, как выглядит поэт, и заканчивая его заинтересованностью в знакомстве с придворными, со знатными семьями, с предместьями и шахтами. Она перечислила приемы, побывать на которых он изъявил желание, и тех, кому он хотел быть представлен. И сказала, что он постоянно упоминал какого-то Итани Нойгу. И заметила, что его интерес к восхождению нового хая на престол тоже показался ей далеко не академическим. И под конец добавила, что слышала о посещении поэтом рудника Дайкани и его визите на постоялый двор, где ее брат умер от руки Ошая.

Когда она закончила, ответом было молчание.

Адра выглядел растерянным, а Ошай просто о чем-то задумался.

Наконец наемный убийца принял позу благодарности и сказал:

– Вы правильно сделали, что позвали меня. Сдается мне, этот поэт сам не знает, что именно ищет. Но то, что он занимается поисками, уже плохо.

– И что же нам делать? – с отчаянием в голосе спросил Адра.

Ошай вскинул голову, как охотничья собака, услышавшая крик птицы:

– Вам – ничего, высочайший. Вы, высочайшая, тоже не станете ничего предпринимать. Я сам обо всем позабочусь.

– Ты его убьешь, – сказала Идаан.

– Если сочту это наилучшим выходом…

Идаан приняла позу, которой хозяева указывают слугам на их ошибку.

– Я не спрашивала, убьешь ли ты его. Я сказала, что ты его убьешь.

Наемный убийца на мгновение сузил глаза, губы дрогнули в подобии улыбки, а отблеск свечи в глазах стал как будто ярче. Он прикинул что-то и изобразил позу согласия.

Идаан опустила руки.

– Что-нибудь еще, высочайшие? – спросил Ошай, продолжая смотреть на Идаан.

– Нет, это все, – сказал Адра.

– Когда я уйду, подождите пол-ладони, – попросил Ошай. – Мое появление возле башни я еще смогу объяснить. Вам и объяснять ничего не надо. А вот втроем нам показываться не стоит.

И с этими словами наемный убийца исчез в темноте.

Идаан посмотрела на небесные двери, отчаянно желая открыть их и хоть на мгновение снова увидеть небо и простирающуюся внизу долину.

– Просто удивительно, как все складывается, – сказала она. – Если бы я родилась мужчиной, меня бы сослали в эту школу. Там я бы стала поэтом или приняла клеймо. Но вместо этого меня держали здесь, и я превратилась в то, чего они так боятся. Кайин с Данатом прячутся от брата, который нарушил традиции и вернулся, чтобы убить их и занять трон хая. И вот она я, прямо перед ними. Я – Ота Мати. Только они этого не видят.

– Я люблю тебя, Идаан-кя.

Она улыбнулась, просто потому, что больше ничего не оставалось. Адра слышал, что она сказала, но ничего не понял. С таким же успехом она могла говорить с собакой.

Идаан взяла Адру за руку так, что их пальцы сплелись в замок:

– Я тоже тебя люблю, Адра-кя. И буду счастлива, когда мы со всем этим покончим и престол достанется нам. Ты будешь хаем Мати, а я твоей женой, и мы будем править городом вдвоем. Все как мы задумали… Уже прошла половина ладони. Нам пора, идем.

В одном из ночных садов они расстались. Адра направился на восток, к домам, которые занимало его семейство, а Идаан на юг, к своим покоям, но миновала их и пошла дальше на запад по обсаженной деревьями дорожке, которая вела к жилищу поэта.

Про себя Идаан решила: если ставни закрыты и горит только ночная свеча, она входить не станет.

Но фонари светили ярко, и ставни были открыты.

Идаан тихо шагала вдоль стен и заглядывала в окна, пока не услышала разговор. Один голос принадлежал Семаю – спокойный, но убеждающий. Его собеседник говорил громко и, похоже, считал себя очень важной персоной. Идаан почти сразу узнала его – Баараф, библиотекарь.

Идаан присмотрела дерево с низкими ветвями, уселась под ним и стала ждать, мысленно приказывая Баарафу поскорее уйти.

Прежде чем на крыльце появились два мужских силуэта, луна уже успела преодолеть по ночному небу половину своего пути.

Баараф пьяно покачивался, а Семай, хоть смеялся так же громко и пел так же нестройно, на ногах стоял уверенно.

Идаан из своего укрытия наблюдала, как Баараф неуклюже изобразил позу прощания и нетвердой походкой пошел от дома поэта по обсаженной деревьями дорожке.

Семай проводил его взглядом и, покачав головой, повернулся к двери.

Идаан встала и вышла из тени. Она увидела, что Семай успел ее заметить, и остановилась.

У него в доме может быть еще один гость. Если Семай махнет ей, чтобы уходила, и она вернется в свои покои и ляжет в свою постель… При этой мысли ее затопило черным ужасом, она тонула в этом мраке, но тут поэт подошел, взял ее за руку и повел в свое освещенное жилище.

Размягченный Камень сидел за игральным столом, подперев массивную голову ладонью, которая была в два раза шире ладони Идаан, и мрачно смотрел на доску с черными и белыми каменными фишками. Идаан сразу поняла, что позиция белых проигрышная и сделать уже ничего нельзя.

Андат медленно поднял на нее глаза и, удовлетворив свое любопытство, вернулся к игре с предрешенным финалом.

В комнате пахло горячим вином с пряностями.

Семай закрыл за ней дверь и сразу принялся затворять ставни.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – сказал он.

– Мне уйти?

У поэта было множество вариантов ответа, он мог самым изящным образом согласиться с ее предложением, а мог и грубо сказать «нет». Но он лишь обернулся, посмотрел на нее с еле заметной улыбкой и снова занялся ставнями.

Идаан села на низкую кушетку и постаралась взять себя в руки. Она сама не понимала, почему сюда пришла, но это было очень похоже на то, что побуждало ее усаживаться в небесных дверях и болтать ногами над бездной. А еще она знала, что это ее выбор, что она этого хочет.

– Завтра Даая Ваунеги встречается с хаем. Будет просить согласия на наш брак с Адрой.

Семай остановился, вздохнул и повернулся к Идаан. В его глазах она увидела тоску, но не печаль. Подумалось, что поэт похож на старика, которого забавляет этот мир и роль, отведенная судьбой. Во взгляде поэта отражались сила и смирение.

– Я понимаю, – сказал он.

– Правда?

– Нет.

– Он из хорошего Дома. Родословная…

– И он богат и после смерти отца наверняка станет распорядителем Дома. К тому же он неплохой человек, по-своему. Тут дело не в том, что я не могу понять, почему он решил взять тебя в жены или почему ты решила выйти за него. Но, учитывая сложившиеся обстоятельства, возникают вопросы.

– Я его люблю, – сказала Идаан. – Мы уже давно это планировали… Мы близки уже два года.

Семай присел возле жаровни и посмотрел на Идаан терпеливо, как на еще не сложившуюся у него в голове картинку-головоломку. Угли в жаровне уже выгорели до мягкого белого пепла.

– И ты пришла удостовериться, что я никогда и никому не расскажу о случившемся в ту ночь. Пришла сказать, что это никогда не повторится.

Головокружение вернулось, ее ноги снова висели над бездной.

– Нет, – сказала Идаан.

– Ты пришла, чтобы провести ночь со мной?

– Да, если ты примешь меня.

Поэт посмотрел на свои руки и сцепил пальцы. Запел сверчок, потом другой. Воздух словно стал разреженным.

– Идаан-кя, я думаю, для нас будет лучше, если…

– Тогда дай мне кушетку с одеялом. Позволь переночевать у тебя как друг. Мы ведь можем остаться друзьями? Только не вынуждай возвращаться к себе. Я не хочу видеть людей и не вынесу, если останусь одна. А здесь… здесь мне хорошо.

Идаан изобразила мольбу.

Семай встал. Ей показалось – нет, она была уверена, что сейчас он откажет. Где-то в душе даже надеялась на это.

Стоит только наклониться вперед – а это так же просто, как встать со стула, – и в ушах засвистит ветер…

Но Семай принял позу, означавшую, что он согласен.

Идаан сглотнула, и дышать стало легче.

– Я сейчас вернусь. Ставни… Мы ведь не хотим, чтобы случайный прохожий увидел тебя в моем доме.

– Спасибо, Семай-кя.

Поэт наклонился к ней и поцеловал в губы. Поцелуй не был страстным, но не был и целомудренным. Семай снова вздохнул и ушел в глубину жилища.

Идаан сидела неподвижно и слушала глухое постукивание деревянных ставен. Посмотрела на свои дрожащие руки как на нечто не принадлежащее ей. Как на струи водопада или на очень редкую птицу.

Андат чуть шевельнулся и перевел взгляд с игральной доски на Идаан.

Она, сама не зная зачем, изогнула брови, дозволяя этому существу заговорить с ней.

Его голос напоминал рокот далекого камнепада.

– Передо мной прошли целые поколения, девочка. Я видел, как юноши взрослеют и умирают от старости. Не знаю, что ты задумала, но знаю одно: это закончится хаосом. Для тебя и для него.

И Размягченный Камень умолк. Он сидел неподвижно, как лишенная всякой жизни статуя, без сердца и потребности дышать.

Идаан, сверкая глазами, смотрела на бесстрастное лицо андата, а потом приняла позу вызова.

– Это угроза?

Андат лишь коротко качнул головой – направо и налево – и снова замер. Словно не двигался еще с тех времен, когда мир был совсем молод.

А когда он заговорил, Идаан чуть не вздрогнула от его голоса.

И это было одно-единственное слово:

– Благословение.

– Как он выглядел? – спросил Маати.

Пиюн Си нахмурился и посмотрел в окно. Он чувствовал, что сделал что-то не то, хотя не мог понять, что именно, и это отбивало охоту продолжать разговор с поэтом.

Маати потягивал чай из белой каменной пиалы и ждал, что скажет Пиюн.

– Обычный посыльный, – наконец сказал тот. – Одежда приличная. На полголовы выше вас. На вид симпатичный, лицо удлиненное, как у северянина.

– Да уж, такое описание точно мне поможет, – проворчал Маати, не сумев совладать с раздражением.

Пиюн принял формальную позу извинения, которая скорее говорила о том, что он не чувствует за собой никакой вины.

– У него было два глаза, две ноги и один нос, Маати-тя. Я-то думал, вы с ним знакомы. Разве вам не лучше знать, как он выглядит?

– Если это он.

– Мне показалось, что он не обрадовался, узнав, что вы о нем расспрашиваете. Как услышал о вас, сразу придумал оправдание и сбежал. И мне никто не говорил, что при нем не следует называть ваше имя.

– А кто-то просил ему обо мне рассказывать?

– Нет, но…

Маати только рукой махнул и продолжил:

– Дом Сиянти? Вы уверены?

– Конечно уверен.

– И как мне найти, где они разместились?

– У Дома Сиянти в Мати нет своего квартала, они ведь не торгуют с северными городами. А этот ваш посыльный мог остановиться на каком-нибудь постоялом дворе. Ну и местные торговые Дома, бывает, сдают посыльным комнаты.

– Выходит, кроме того, что он в городе, вы не можете ничего сообщить, – сказал Маати.

На этот раз поза извинения первого помощника Господина вестей выглядела более искренней.

Маати от досады скрипнул зубами, но заставил себя принять позу благодарности и на этом закончил беседу.

Пиюн Си вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь.

Итак, Ота в городе. Вернулся в Мати под тем же именем, что использовал в Сарайкете. А это означает…

Маати надавил подушечками пальцев на глаза.

Ничего конкретного это не означает. Тот факт, что в момент убийства Биитры Ота находился в городе, подталкивает к мысли, что он и убил брата. Но это всего лишь предположение, требующее доказательств. Правда, очень сомнительно, что дай-кво или хай согласятся с точкой зрения Маати. Для них само присутствие Оты в городе и есть прямое доказательство того, что Биитру убил он. И делать из этого секрет не имеет смысла.

Маати был уверен в том, что Пиюн Си уже разносит по всем дворцам слух о присланном даем-кво поэте и загадочном посыльном.

Оставалось одно – самому найти Оту, причем сделать это надо было как можно быстрее.

Маати расправил складки своей коричневой мантии и направился в сады, а уже оттуда вышел на дорогу, которая должна была привести его в центр города.

Начать решил с ближайших к кузням чайных. Именно в таких местах предпочитали собираться посыльные, чтобы выпить вина и обменяться слухами. Там он мог найти того, кто что-то слышал о Доме Сиянти и его торговых партнерах. Неплохо было бы узнать, работает ли вообще на Дом Сиянти посыльный по имени Итани Нойгу. Это хоть на один шаг, но приблизило бы Маати к цели. Других вариантов начала поисков у него не было.

На улицах было многолюдно. Дети играли с веревкой и палками, нищие просили милостыню, туда-сюда бегали с поручениями рабы. Маати то и дело приходилось огибать бочки водоносов и печи огнедержцев и уступать дорогу фермерским телегам, груженным первым урожаем зелени, или табунчикам овец и свиней, которых гнали к мяснику.

Вокруг не умолкали громкие голоса, люди обменивались приветствиями, перекрикивались, распевали песни; пахло дымом кузниц, жареным мясом и навозом.

Город был похож на муравейник, и у Маати, пока он выбирал дорогу, мысли путались и перескакивали с темы на тему.

Ота прибыл в зимние города. Он убивает своих братьев? Решил стать хаем Мати?

Если так, хватит ли у Маати сил его остановить?

Поэт сказал себе, что хватит.

Маати настолько увлекся своими мыслями, а вокруг царила такая неразбериха, что он долго не замечал слежки. И только когда оказался в переулке, вернее, в проеме между длинными домами, где стены едва не касались его плеч, зато не было людей, он понял, что за ним кто-то идет.

Шум улицы стих, единственным источником света здесь была узкая полоска неба между крышами. Под ногами Маати пробежала крыса и юркнула в накрытый железной решеткой водосток.

Пройдя еще немного, Маати оказался возле перекрестка. Остановился, посмотрел назад. Дорогу перегораживал темный силуэт. Широкоплечий человек в плаще с поднятым капюшоном.

Маати пытался решить, как действовать дальше. Человек не двигался. У Маати от напряжения занемела шея.

Он свернул в ближайший проулок и ускорил шаг. Человек в темном плаще достиг перекрестка и свернул следом за Маати. И тогда поэт побежал.

Этот проулок выходил на другую улицу, не такую многолюдную, как предыдущая. Воздух здесь из-за дыма кузниц был едким и туманным. К кузницам Маати и побежал, ведь там всегда есть люди – не только мастера по металлу и торговцы, но и огнедержцы и стражники.

На пересечении улицы и широкой дороги Маати оглянулся. На улице ни души. Он двинулся дальше уже не бегом, потом остановился и внимательно оглядел крыши и дверные проемы. Никого. Его преследователь, если это не был обычный горожанин, исчез.

Маати постоял немного, пока не восстановилось дыхание, а потом позволил себе рассмеяться. Никто за ним не следил. Вот так легко человек может стать жертвой собственных страхов.

Отдышавшись, Маати направился в квартал кузнецов.

Улицы здесь были широкие, в лавках на первых этажах жилых домов торговали не только украшениями из металла, но и инструментами. Кузницы и дома мастеров легко было узнать по зеленоватой от патины медной кровле, столбам дыма, громким голосам и ударам молота по наковальне.

Повсюду шла бойкая торговля: продавцы молотов и клещей, поставщики руды, восковых брусьев и гашеной извести напористо предлагали свой товар всем проходящим мимо их прилавков. Они размахивали руками, старались перекричать друг друга и даже без особой на то нужды изображали возмущение и ярость.

Маати выбрал чайную в самом центре квартала, где собирались компании и торговцев, и кузнецов. Там он как бы между делом поспрашивал о Доме Сиянти: где можно найти их посыльных и вообще, что о них говорят.

Коричневая мантия поэта вызывала у посетителей чайной уважение, как ему казалось незаслуженное, но в то же время не располагала к общению по душам. И только спустя три ладони Маати наконец сумел добыть полезную информацию. Распорядитель союза независимых серебродельцев получил весточку из Дома Сиянти. Посыльный сказал ему, что подписанные контракты могут быть доставлены в Дом Нан, но только после того, как их зашьют и опечатают. Маати поблагодарил этого человека, присовокупив к словам признательности две полоски серебра, направился к выходу из чайной и запоздало спохватился, что не узнал, как добраться до Дома Нан.

Пожилой мужчина в красных с желтым одеждах и с круглым и бледным, как луна, лицом услышал, о чем расспрашивал поэт, и вызвался его проводить.

– Вы Маати Ваупатай, я знаю кое-что о вас, – сказал луноликий по дороге.

– Надеюсь, ничего предосудительного, – ответил Маати.

– Обычные слухи. Не зря говорят, что топливо Мати – не золото и серебро, а скорее вино да слухи. Меня зовут Ошай. Рад возможности познакомиться с поэтом.

Они свернули на юг – дым и гвалт квартала кузнецов остались позади, – и когда оказались на узкой и тихой улице, Маати оглянулся назад, приготовившись снова увидеть человека в темном плаще. И снова никого.

– Говорят, вы приехали, чтобы познакомиться с нашей библиотекой, – сказал Ошай.

– Все так. Дай-кво пожелал, чтобы я провел для него кое-какие исследования.

– Понятно. Жаль только, что ваш визит пришелся на такое неспокойное время. Престолонаследие всегда и для всех проходит непросто.

– Меня это не касается, – сказал Маати. – Придворная политика и хранящиеся в библиотеке свитки – вещи малосовместимые.

– Я слышал, у хая сохранились книги Империи, написанные еще до Войны.

– Верно. Некоторые даже древнее, чем копии в собрании дая-кво. Но в остальном библиотеки дая-кво, конечно, богаче собрания хая Мати.

– И все же дай-кво мудр, что этим не ограничивается. Никогда не знаешь, какие находки ждут впереди, – сказал Ошай. – А в нашей библиотеке он рассчитывает найти что-то конкретное?

– Это сложно объяснить, – ответил Маати. – Только не обижайтесь, просто…

Ошай с понимающей улыбкой махнул рукой, как будто и не думал обижаться, но было в его облике что-то странное – усталость или даже пустота в глазах.

– Уверен, поэты знают много такого, что недоступно моему пониманию, – произнес он и тут же уверенно предложил: – Вот сюда, так можно срезать путь.

Ошай взял Маати за локоть и увлек в узкую улочку. Дома здесь были беднее, чем те, что возле дворцов и даже в квартале кузниц. Ставни потрескались от непогоды, а двери на уровне земли и зимние на вторых этажах висели не на металлических петлях, а на дешевых кожаных. Улица была безлюдной, почти все ставни закрыты. Ошай, хоть и ускорил шаг, держался уверенно, поэтому и Маати решил, что беспокоиться не о чем.

– Сам-то я не бывал в нашей библиотеке, – проговорил Ошай, – но слышал о ней множество впечатляющих историй. Эти книги и свитки – в них же заключена вся мощь людских умов. Нет, обычному человеку трудно такое постичь.

– Пожалуй, – согласился Маати, стараясь не отставать от проводника. – Простите, Ошай-тя, а далеко ли еще до Дома Нан?

– Уже близко, – ответил Ошай. – Свернем в следующий поворот, и считайте, что пришли.

Но когда они повернули, Маати увидел не здания торгового Дома, а мощенный каменными плитами дворик с пересохшим углублением для сбора воды в центре. Во двор выходило лишь несколько окон, и все они были закрыты.

Маати шагнул вперед и недоуменно огляделся.

– Это разве… – начал он, и тут Ошай ударил его в живот.

Не ожидавший нападения Маати отступил. Он еще успел удивиться, что старик оказался таким сильным, а потом увидел в руке у него нож, и лезвие было в крови.

Маати попятился и неловко наступил на полу мантии. Лицо Ошая исказилось то ли в приступе ненависти, то ли в предвкушении удовольствия, он изготовился прыгнуть на свою жертву… но споткнулся и упал. Падая, вытянул руки перед собой, и когда коснулся каменных плит, те чавкнули, как грязь, и намертво сковали кисти.

Маати и его несостоявшийся убийца не сводили глаз с каменной плиты. Время как будто остановилось. А потом Ошай стал вырываться. Он отчаянно дергал плечами, но все безуспешно. Старик бормотал проклятья, и поэт отчетливо слышал в его голосе нарастающий страх.

Боль в животе постепенно отступила, появилось ощущение приятного тепла. Поэт попытался встать, но на это потребовалось столько усилий, что он не замечал двух мужчин в темных одеждах, пока они не оказались прямо напротив него.

Высокий и широкоплечий откинул капюшон, и Маати увидел бесстрастное лицо андата.

Второй, пониже ростом и не такой внушительный, опустился рядом с Маати на колени и заговорил взволнованным голосом Семая:

– Маати-кво! Вы ранены!

– Осторожно! – предостерег молодого поэта Маати. – У него нож.

Семай посмотрел на наемного убийцу, который все еще пытался вырваться из каменной ловушки, и покачал головой.

Он был очень молод, но Маати показалось, что он видит знакомые черты, которые раньше не замечал. Умный, уверенный в себе… Маати вдруг почувствовал какую-то иррациональную зависть к этому юноше, а потом заметил у себя на руках кровь. Опустил глаза и обнаружил, что по мантии расползается темное пятно. Так много крови…

– Вы можете идти? – спросил Семай, и по тону Маати понял, что поэт задает этот вопрос не в первый раз.

Он кивнул:

– Да, только помогите встать.

Молодой поэт подхватил его под руку, андат – под другую. Маати осторожно поставили на ноги. Тепло в животе превратилось в очаг острой боли. Он постарался ее не замечать. Сделал два шага, потом еще один. Мир начал сужаться, и Маати обнаружил, что снова лежит на земле, а над ним склонился молодой поэт.

– Я пойду за помощью, – сказал Семай. – А вы не двигайтесь. Даже не пытайтесь. И не вздумайте умереть в мое отсутствие.

Маати хотел сделать жест согласия, но Семай уже быстро шел по улице, колотил в каждую дверь и кричал во все горло, призывая на помощь. Тогда Маати, повернув голову, посмотрел на наемного убийцу, который все еще дергался, пытаясь освободиться, и позволил себе улыбнуться.

Промелькнула какая-то смутная мысль. Маати встряхнулся, но так и не смог ее уловить. Понял только, что мысль очень важная, она как-то связана с Отой и с тем, как воображение рисовало их возможную встречу.

Неподвижный словно статуя андат сидел рядом и отстраненно наблюдал за распростертым на каменных плитах поэтом.

Маати даже не думал, что собирается с ним заговорить, пока не услышал свой собственный голос:

– Это не Ота.

Андат чуть повернулся, посмотрел на угодившего в каменную ловушку пленника, потом снова на поэта.

– Да, – сказал он. – Слишком старый.

– Да нет же, – с усилием выговорил Маати. – Я не о том. Ота бы так не поступил. Со мной – нет. Сначала бы поговорил. Это не он подослал.

Андат нахмурился и покачал массивной головой:

– Не понимаю.

– Если я умру, – слабеющим голосом сказал Маати, – передай Семаю: это сделал не Ота-кво. Кто-то другой.