Когда Маати думал о шахтах – правда, подобные мысли посещали его крайне редко, – он всегда представлял уходящие глубоко под землю тоннели и больше ничего.

Теперь он своими глазами увидел, сколько там разных ответвлений, по которым шахтеры упорно следуют за рудной жилой. Мог дышать смрадным сырым воздухом и слушать лай и повизгивание собак, которые тащат сани-волокуши со щебнем. А еще там было темно.

Свой фонарь Маати держал низко, как и все, кто шел вместе с ним. Поднимать выше не имело смысла, видимость бы не улучшилась, зато возникал риск разбить фонарь о низкие каменные своды.

– А еще бывают места, где воздух становится непригодным, – сообщил Семай, когда они сворачивали за очередной поворот. – Горняки берут туда клетки с птицами, потому что птицы умирают первыми.

– И что тогда? – спросил Маати. – Что делают горняки, когда птицы начинают умирать?

– Все зависит от ценности добываемой руды, – ответил юный поэт. – Жилу могут забросить, могут выветрить плохой воздух, если получится. Или использовать рабов. Есть люди, завербовавшиеся на условиях, которые позволяют их туда посылать.

За ними, держась на некотором расстоянии, шли двое слуг с горящими факелами. Маати не сомневался, что его спутники, как и он сам, предпочли бы провести этот день в дворцовом городке.

Все, кроме андата.

Размягченный Камень единственный во всей процессии совершенно спокойно чувствовал себя на такой глубине и никак не реагировал, когда огонь в фонарях начинал мерцать и границы освещенного пространства значительно сокращались. Его спокойное широкое лицо казалось Маати глуповатым, а мысли, которые он время от времени озвучивал, крайне примитивными по сравнению с многослойными умозаключениями Бессемянного, единственного андата, которого поэт знал близко.

Но Маати понимал, что это все наносное. Андат может отличаться от других по форме, удерживающие его ментальные узы способны накладывать на его разум иные ограничения, но по сути своей эти существа одинаковы. Размягченный Камень – андат, а значит, он всегда будет стремиться вернуться в свое естественное состояние.

Кроме того, Маати отлично сознавал, шагая по штольне с таким низким сводом, что невозможно было выпрямиться в полный рост, – над его головой тысячи тонн горной породы. И этот дух с глуповатым лицом способен обрушить ее и навеки похоронить под землей себя и попутчиков.

– В общем, все происходит таким вот образом, – продолжил Семай. – Мастера Дайкани решают, куда дальше вести шахту – либо вниз, либо вверх; это их дела. Потом призывают меня, и я вместе с ними все осматриваю, чтобы понять, что им нужно.

– И до какой степени вы размягчаете камень?

– По-разному, зависит от породы. Иную можно размягчить до консистенции замазки, главное – знать точно, в каком месте это делать. Бывает достаточно ослабить породу ровно настолько, чтобы облегчить проходку. Это когда горняки опасаются обрушений.

– Понимаю, – сказал Маати. – А водоподъемники? У них какая задача?

– Я к ним не имею отношения. Тут действует другой договор. Проблема воды в свое время очень увлекла старшего сына хая. Здешние шахты – самые глубокие из еще действующих. На севере почти все разработки ведутся в горах, так что там вряд ли наткнутся на воду.

– Получается, Дом Дайкани доплачивает за возможность добывать здесь руду?

– Вообще-то, нет. Подъемники Биитры работают очень даже неплохо.

– Но за них приходится платить?

Семай улыбнулся. В свете фонаря его зубы и кожа окрасились в желтый цвет.

– Это уже другой договор, – повторил он. – Дайкани позволяли Биитре экспериментировать с водоподъемниками, а он позволял использовать их.

– Но если подъемники работают очень даже неплохо…

– Другие шахты заплатили бы хаю за их использование, если бы им требовалась помощь в их установке. Впрочем, шахты обычно помогают друг другу в таких делах. У них… как бы это точнее назвать… Братство? Шахтеры помогают друг другу независимо от того, на какой из Домов работают.

– Мы можем взглянуть на эти водоподъемники? – поинтересовался Маати.

– Как вам угодно, – ответил Семай. – Они на самом нижнем уровне. Если вы готовы спуститься еще глубже…

Маати заставил себя улыбнуться и при этом не замечать широкое лицо андата, который как раз повернулся в его сторону.

– Еще как готов, – бодро сказал он. – Идем.

Устройство водоподъемников, когда наконец до них добрались, показалось Маати оригинальным и продуманным до мелочей. Несколько колес приводили в движение огромный спиралевидный вал, который подхватывал воду и поднимал ее до чана, откуда уже другой вал перекачивал ее выше.

Нижние штреки полностью осушить не удавалось, и хотя по стенам бежали ручейки, а передвигаться приходилось по колено в воде, добывать руду это не мешало.

Семай заверил Маати, что это самые глубокие шахты в мире. До какой степени они безопасные, Маати выяснять не стал.

Здесь, на самой глубине, они встретили старшего мастера. Голоса в этих сырых штреках разносились лучше, чем в верхних, но Маати все равно не смог разобрать слов, пока не подошел к мастеру почти вплотную.

Тот принял позу приветствия.

Это был невысокий, крепкий мужчина с темным от въевшейся пыли лицом. Маати подумал, что вряд ли он когда-нибудь сможет отмыться.

– В наш город прибыл почетный гость, – сообщил Семай.

– В нашем городе хватает почетных гостей, – с ухмылкой заметил горняк. – А вот на дне шахты их с десятком фонарей не сыскать. Дворцов-то у нас тут нету.

– Но главное богатство Мати – это его рудники, – сказал Маати. – Так что в каком-то смысле мы сейчас находимся в самой глубокой кладовой хая. В той, где хранятся его бесценные сокровища.

Мастер широко улыбнулся и сказал, обращаясь к Семаю:

– А он мне нравится. Быстро соображает.

– Вот, захотелось посмотреть на водоподъемники, которые изобрел старший сын хая, – сказал Маати. – Вы не могли бы о них рассказать?

Улыбка мастера стала еще шире, и он с видимым удовольствием заговорил о воде в штреках и о том, как сложно от нее избавиться. Маати слушал, стараясь понимать смысл, несмотря на разные словечки и обороты, которые используют в своей речи только те, кто трудится под землей.

– У него был дар, – с печалью закончил свой рассказ мастер. – Мы будем их улучшать – подъемники то есть, – но Биитру-тя нам никто не заменит.

– Насколько я понимаю, он был здесь в день своей гибели, – сказал Маати, как будто только что вспомнил об этом обстоятельстве.

Молодой поэт покосился с интересом, но Маати проигнорировал этот взгляд так же, как недавно проигнорировал взгляд андата.

– Да, был. Жаль, что так вышло. Его братья неплохие люди, но они не рудокопы. И… В общем, нам будет его не хватать.

– И вот что мне кажется странным, – продолжил Маати. – Кто бы из братьев ни убил Биитру, он должен был знать, где его искать. То есть был в курсе, что Биитру сюда вызовут, что работа затянется на весь день и он не возвратится в город.

– Похоже на то, – согласился мастер.

– Стало быть, кто-то знал, что ваш водоподъемник сломается, – сказал Маати.

Свет фонаря отражался в воде. По лицу мастера пробегали тени. Было видно, что он понял, к чему клонит Маати. Семай кашлянул. Маати не двигался, молча ждал.

Если кто-то в шахте причастен к случившемуся, этим человеком вполне может оказаться старший мастер. Но Маати не заметил, чтобы в глазах горняка мелькнула злоба или беспокойство, он видел перед собой человека, который только начинает задумываться о том, как готовилось убийство сына хая Мати.

Так что этот горняк может оказаться полезен.

– Вы хотите сказать, кто-то специально сломал мой подъемник, чтобы заманить сюда Биитру, – наконец медленно проговорил мастер.

Маати предпочел бы, чтобы Семай с андатом не присутствовали при разговоре, такие сделки лучше заключать без свидетелей, но он не мог не воспользоваться моментом.

Хорошо, что слуги держатся в стороне и, если говорить тихо, не смогут подслушать.

Маати выудил из рукава записку и маленький, но увесистый кожаный кошелек, набитый серебряными полосками. Вложил и то и другое в руки ничего не понимающего мастера.

– Если узнаете, кто это сделал, я буду рад побеседовать с ним или с ними раньше расследователей из утхайема или главы твоего Дома. В записке сказано, где меня искать.

Распорядитель быстро спрятал бумагу и кошелек и принял позу глубочайшей благодарности. Маати только рукой махнул. А Семай с андатом хранили гробовое молчание.

– И как давно вы трудитесь в этих шахтах? – с притворной заинтересованностью спросил Маати.

Мастер, провожая посетителей к выходу, всю дорогу рассказывал о своей многолетней работе под землей.

Когда Маати вышел из длинного наклонного горла рудника, ступни у него будто задеревенели. Поэтов и андата ожидал паланкин, двенадцать сильных мужчин были готовы отнести всех троих в дворцовый городок.

Маати задержался, чтобы отжать подол мантии и насладиться моментом, когда у тебя над головой бескрайнее небо, а не низкие каменные своды.

– И какое же на самом деле задание поручил вам дай-кво? – спросил Семай, когда они забрались в деревянный паланкин.

Вопрос был задан беспечным тоном, но даже глуповатый андат смотрел на Маати как-то странно.

– Дай-кво полагает, что в вашей библиотеке можно отыскать старинные тексты, которые очень ему пригодятся. Что-то насчет грамматики первых поэтов.

– Вот как, – сказал Семай. – И это все?

Паланкин вздрогнул и, слегка покачиваясь, поплыл на плечах носильщиков.

– Ну конечно, – ответил Маати. – Этого разве мало?

Он понимал, что не убедил ни Семая, ни его андата. Но это не имело значения.

В первые дни он знакомился с городом, с тем, как устроена жизнь двора, посещал чайные.

Дочь хая свела его с представителями молодого поколения утхайема, а Семай, соответственно, с представителями старшего.

Каждый вечер Маати бродил по какому-нибудь кварталу, кутаясь от холодного весеннего ветра в плотный плащ с капюшоном. Успел за это время многое узнать о придворных интригах: какие Дома с какими городами желают заключить брачный союз; кто пытается с помощью подкупа или шантажа уйти от ответственности за совершенные предосудительные поступки; какие мелочные войны ведутся в семье, состоящей из тысяч детей.

И при любой возможности упоминал имя Итани Нойгу, мол, это его старый друг, который, по слухам, может находиться в городе и с которым очень хотелось бы повидаться.

Нельзя было говорить, что это имя еще в Сарайкете придумал для себя Ота Мати, тем более что Маати вовсе не хотел выдать Оту. И чем дальше, тем меньше он понимал, как именно должен поступить.

Его послали в Мати, потому что он дружил с Отой, мог предсказать его реакцию в той или иной ситуации и, несомненно, узнал бы его при встрече.

В этом преимущество Маати, но как им воспользоваться, если нет опыта в подобных делах? Откуда взяться умению исподволь выведывать у собеседников нужную информацию, если ты всю жизнь провел в селении дая-кво, решая малозначительные задачи?

Какой-нибудь купец или посыльный больше бы подошел для такого дела. Даже Лиат справилась бы лучше. Лиат, женщина, которую он когда-то любил и которая когда-то любила его. Лиат, мать Найита, мальчика, которого он качал на руках и обожал больше жизни. Лиат, которая когда-то была возлюбленной Оты.

Маати в тысячный раз отогнал эти мысли.

Когда добрались до дворцового городка, Маати еще раз поблагодарил Семая за то, что нашел время его сопровождать. А Семай, в тот момент похожий на собаку, услышавшую какой-то незнакомый звук, заверил его, что сделал это с огромным удовольствием.

Маати проводил взглядом стройного поэта и его здоровякаандата. Они шли по мощенному каменными плитами двору, и подолы их одежд были черны от воды и грязи. Маати знал, что его наряд выглядит не лучше.

Ну, хоть в его покоях было тепло и сухо. Маати снял с себя всю одежду и оставил на полу в углу, чтобы слуги отнесли ее в стирку. И сразу оделся в самое теплое, что у него было, – в халат из ягнячьей шерсти с тонкой хлопковой подкладкой. Такие халаты служили местным жителям только зимой, но Маати твердо решил носить его вне дома, и плевать, что о нем подумают.

Зашвырнув сапоги в угол, он устроился возле очага и протянул бледные, онемевшие от холода ступни к самой решетке.

Следующий пункт плана – наведаться на постоялый двор, где умер Биитра.

Расследователи из утхайема, естественно, уже допросили хозяев, и те рассказали о некоем лунолицем мужчине, который прибыл с рекомендательными письмами, работал у них в кухне и как-то ночью, когда распорядители захворали, с готовностью их подменил.

Рассказ был подробным, но Маати был уверен: явившись туда лично, он сумеет выведать что-нибудь еще.

Но только не сегодня. Еще не скоро ноги снова станут его слушаться.

За ним прислали, когда солнце, красное и злое, уже собиралось соскользнуть на западе за горные хребты.

Маати натянул теплые сапоги из мягкой кожи, надел поверх халата коричневую мантию поэта и пошел следом за слугой в личные покои хая Мати. По пути миновали отделанный шлифованным мрамором медового оттенка зал с журчащим фонтаном, комнату для встреч, где за одним столом могли разместиться полтора десятка гостей, и вышли в коридор, который вел в помещения более скромных размеров. Прямо перед Маати коридор быстро пересекла смуглая женщина с иссиня-черными волосами, в желтых, как утреннее солнце, одеждах. Поэт почти не сомневался, что это одна из жен хая.

Наконец слуга плавно открыл раздвижную дверь из резного розового дерева, и Маати вошел в комнату немногим просторней его спальни.

Старый хай сидел на диване, грея ноги у очага. Его роскошные шелковые одежды переливались, словно повторяя движения пляшущего на решетке пламени, и казалось, что жизни в них больше, чем в теле хозяина.

Хай медленно, с задумчивым видом поднес глиняную трубку ко рту и пыхнул. Густой сладковатый запах дыма напоминал запах горящего камышника.

Маати поприветствовал хая почтительной позой. Тот в ответ лишь приподнял седую бровь и улыбнулся, а потом указал мундштуком на диван напротив.

– Вот, лекари заставляют курить эту мерзость всякий раз, когда желудок беспокоит, – сказал хай. – А я им говорю, что проще уж вырезать его и сжечь в печи огнедержца. Они смеются, будто это шутка, а я им подыгрываю.

– Понимаю, высочайший.

Последовала долгая пауза. Хай задумчиво смотрел на огонь. Маати ждал, что будет дальше, и успел заметить, что дыхание у хая прерывистое, как будто тот специально его задерживает, надеясь унять боль. Раньше такого не было.

– Как продвигаются поиски моего сына-изгоя? – наконец произнес хай.

– Еще рано судить, высочайший. Я стараюсь быть на виду. Позаботился о том, чтобы как можно больше людей в Мати узнали о моем расследовании причины смерти старшего сына хая.

– И ты все еще ожидаешь, что Ота выйдет на тебя?

– Да.

– А если не выйдет?

– Тогда это займет больше времени, высочайший, но так или иначе я его найду.

Старик кивнул и выпустил струйку бледного дыма, а затем его тощие руки с отработанным за многие годы изяществом изобразили жест благодарности.

– Его мать была хорошей женщиной. Мне ее не хватает. Ийра, так ее звали. Она и дочь Идаан мне подарила. Была так счастлива, что может оставить себе хоть одно дитя.

У старика заблестели глаза, когда тот на несколько мгновений погрузился в воспоминания. Правда, о чем были те воспоминания, Маати мог лишь догадываться.

Хай глубоко вздохнул и продолжил расспрашивать поэта:

– Как Идаан? Вежливо с тобой обращается?

– Она очень добра, – отвечал Маати. – И не жалеет для меня времени.

Старик тряхнул головой, улыбаясь скорее своим мыслям, чем собеседнику:

– Это хорошо. Идаан всегда была непредсказуемой. Но думаю, с годами поостыла. В былые времена, когда девочки ее возраста учились накладывать макияж и мечтали о сандалиях нового фасона, она была занята тем, что без конца придумывала новые проказы. То щенка на званый прием притащит, то украдет понравившееся платье у подружки. Всегда знала, что я не стану ее наказывать. – Хай тепло улыбнулся. – Своенравная девчонка моя дочь, но у нее доброе сердце. Горжусь ею. – Тут хай посерьезнел и продолжил: – Я горжусь всеми моими детьми. Поэтому и колеблюсь. Пока длятся твои поиски, длится и перемирие, а значит, Кайин и Данат еще живы. Еще подростком, когда я только начинал соображать, как все устроено в этой жизни, я знал: если займу этот трон, моим сыновьям придется убивать друг друга. И я неплохо уживался с этой мыслью, пока они обитали только в моем представлении о будущем. А потом на свет появились Биитра, Кайин и Данат. И я не желаю смерти никому из оставшихся сыновей.

– Но традиция… Высочайший, если они не…

– Я знаю, что таков их долг, – сказал хай. – Просто сожалею об этом. Говорят, сожаление – удел умирающих. Похоже, они приближают смерть не хуже болезней. Я порой сожалею, что все это не случилось много лет назад. Что сыновья не убили друг друга, когда были еще мальчишками. Тогда со мной сейчас был бы хоть один из них. Грустно умирать в одиночестве.

– Высочайший не одинок. Весь двор…

Маати осекся. Хай принял позу благодарности за такое дополнение, но блеск в глазах и наклон головы придали ей оттенок сарказма. Маати понимающе кивнул.

– Не могу сказать, кого из них я желал бы увидеть рядом в мой последний час, – признался старый хай, задумчиво попыхивая трубкой. – Я их всех люблю. Очень. И даже не могу описать словами, как мне не хватает Биитры.

– Если бы вы знали Оту, любили бы его не меньше.

– Думаешь? Ну да, ты же знаешь его лучше, чем я. Только вряд ли он обо мне хорошего мнения. – Чуть помолчав, хай спросил: – А ты возвращался домой? После того, как принял одежды поэта? Виделся с родителями?

– Когда меня отправили в школу, отец был уже очень стар, – ответил Маати. – Он умер до того, как я закончил обучение, так что мы не знали друг друга.

– Выходит, у тебя никогда не было семьи.

– Была, высочайший. – У Маати сжалось сердце, но он старался говорить спокойно. – У меня были любимая женщина и сын.

– Но сейчас у тебя семьи нет. Они умерли?

– Нет, живы. Но живут не со мной.

Хай внимательно посмотрел на поэта. Глаза у него были с красными прожилками, веки воспаленные, а кожа тонкая и сморщенная, как у очень старой черепахи или, наоборот, у новорожденного младенца. Хай медленно моргнул, взгляд его смягчился, брови изогнулись, что говорило о сочувствии и печали.

– Отцам всегда нелегко, – сказал он. – Возможно, если бы мир не требовал от нас таких жертв…

Маати заговорил, только когда понял, что голос не подведет.

– Да, высочайший.

Старый хай выдохнул облачко серого дыма и, не отрывая от него взгляда, сказал:

– В пору моей молодости мир был другим. Все изменилось после падения Сарайкета.

– Теперь у хая Сарайкета есть поэт, – сказал Маати. – И у поэта есть сила андата.

– Вот только на это у дая-кво ушло восемь лет и шесть неудачных попыток подчинения, – заметил хай. – И каждый раз, когда приходила весть об очередной неудаче, я видел это по лицам придворных. Утхайемцы могут ходить с гордым лицом, но это маска, и я способен разглядеть под ней страх, как любой из нас способен увидеть рыб, плавающих под тонким прозрачным льдом. А ты был там. Ты сам сказал об этом в нашу первую встречу.

– Да, высочайший.

– Но не рассказал все, что тебе известно. Так?

Хай пристально смотрел на поэта, и это был ясный и проницательный взгляд. Маати стало не по себе, он внутренне сжался, недоумевая: куда делся печальный умирающий старик с желтоватыми, в красных прожилках глазами, вот только что говоривший о своих сыновьях?

– Я… просто…

– Ходили слухи, что смерть поэта не следствие мести какой-то разозлившейся девчонки с Восточных островов. И о причастности гальтов не раз поминали.

– Эймон тоже поминали, и Эдденси, – сказал Маати. – Высочайший, кого только не обвиняли. Некоторые даже верили в то, что сами же и придумали. Когда обрушилась торговля хлопком, многие разорились, лишились не только состояний, но и своего положения.

– Они потеряли куда больше. – Старый хай чуть подался вперед и проткнул воздух мундштуком трубки. – Деньги, торговля, престиж города – это все мелочи. В Сарайкете погибла вера. Люди перестали верить в то, что хайем сохранит мир в равновесии, что война никогда не придет в Сарайкет. И мы здесь тоже утратили веру.

– Высочайшему виднее, – только и смог сказать Маати.

– Священники говорят – то, к чему прикоснулся Хаос, никогда не станет прежним, – произнес хай и снова откинулся на подушки. – Ты понимаешь, что это означает, Маати-тя?

– Есть одна мысль… – начал поэт.

Но хай не дал ему договорить.

– Это означает, что невообразимое может случиться лишь однажды. А после оно уже перестает быть невообразимым. Мы уже видели, что произошло, когда Хаос коснулся города. И теперь это сидит в голове каждого придворного в каждом городе Хайема.

Маати нахмурился и чуть подался вперед:

– Высочайший думает, что Семаю-тя угрожает опасность?

– Что? – переспросил хай и сразу отмахнулся от вопроса, заодно разгоняя висевший дым. – Нет, я не о нем. Мой город в опасности – вот что я думаю. И еще я думаю, что Ота… мой выскочка-сын…

В голове Маати прозвучал далекий тихий голос: «Он тебя простил». Голос андата Сарайкета. Эти слова Бессемянный сказал Маати за мгновение до того, как смерть Хешая освободила его от подчинения поэту.

Бессемянный говорил про Оту.

– Я не для пустых разговоров тебя призвал, Маати-тя, – сказал старый хай, и поэт вернулся из воспоминаний в реальность. – О расследовании смерти Биитры хотел поговорить с глазу на глаз, чтобы не давать пищу любителям сплетен. Ты должен поторопиться – мне нужны результаты.

– Даже если с окончанием расследования закончится перемирие?

– И мои сыновья вернутся к традиции престолонаследия. Да. Если я умру раньше, чем изберут наследника, – особенно если Данат и Кайин будут все еще в бегах, – на наших землях воцарится анархия. Семьи утхайема станут примеряться к моему трону, плести заговоры. Твоя задача не просто найти Оту. Ты должен защитить мой город.

– Понимаю, высочайший.

– Нет, Маати-тя, не понимаешь. Уже расцветают весенние розы, а я не увижу середины лета. Время – это роскошь, которую мы с тобой не можем себе позволить.

Вечер, с одной стороны, оправдал ожидания Семая, а с другой – разочаровал его.

Весенний ветерок приносил в павильон цветочные ароматы. Мелодии свирели, флейты и барабанов дополняло тихое потрескивание дров в расставленных по периметру жаровнях. В небе, словно россыпи драгоценных камней на черном бархате, блестели звезды.

За долгие зимние месяцы музыканты успели сочинить и разучить множество новых песен, а молодежь из знатных семей, как все, кого работа не выгоняет на снег, после бесконечно однообразных недель холода, темноты и вынужденного затворничества истосковалась по веселью на свежем воздухе.

Семай смеялся, хлопал в такт музыке и танцевал вместе со всеми. Женщины и девушки с интересом посматривали на поэта, он посматривал на них. Пыл молодости заменял теплые одежды, а притяжение тел кружило голову сильнее, чем сладкий аромат цветов. Даже близкая смерть хая дарила ощущение свободы. Происходило нечто важное, менялось мироустройство, но это никого не пугало, они были молоды и в переменах видели романтику.

И при всем этом Семаю не было весело.

Какой-то парень в маске орла вложил ему в руки пиалу и тут же присоединился к танцующим. Семай улыбнулся, глотнул подогретого вина и отступил к краю павильона.

В тени за жаровнями неподвижно стоял Размягченный Камень. Семай присел рядом с андатом, поставил пиалу на траву и стал наблюдать за гуляньем.

Двое юношей сбросили с себя одежду и забегали вокруг павильона в одних только масках и длинных развевающихся шарфах.

Андат шевельнулся – словно гора содрогнулась при оползне – и снова замер. А когда заговорил, голос был таким тихим, что, кроме Семая, никто не мог услышать.

– Это не впервые дай-кво солгал.

– Зато впервые я гадаю, почему он это сделал, – отозвался Семай. – Дай-кво волен сам решать, что говорить и кому.

– А ты?

– А я волен удовлетворить мое любопытство. Ты слышал, что Маати сказал распорядителю в шахте? Если бы он хотел скрыть это от меня, мог бы врать и поубедительнее. Маати-кво интересуется не только библиотекой, точно тебе говорю.

Андат вздохнул, хотя в дыхании нуждался не больше, чем горный склон. Любой его вздох можно было воспринимать как немую реплику.

То, что тема разговора сменилась, Семай понял еще до того, как андат подал голос.

– Она пришла, – сказал Размягченный Камень.

И действительно, среди танцующих появилась Идаан. Одежды ее были черными, как у разбойников, и белыми, как у скорбящих. Маска скрывала только половину лица, так что любой мог узнать дочь хая.

Семая в тени павильона она не могла увидеть.

Поэт наблюдал, как она идет сквозь толпу, отвечает на приветствия и будто высматривает кого-то. И на душе у него стало легко-легко.

Идаан не была красавицей, просто умело красилась; многие девушки и женщины были гораздо ближе ее к совершенству. Она не была самой грациозной или самой красноречивой, не обладала ни одним из сотни достоинств, которые перебирал в голове Семай, пытаясь понять, что в ней так завораживает его.

Она интересная. Этот ответ был ближе всех к истине. Ни одна другая женщина не возбуждала в нем такого интереса.

– Это плохо кончится, – пробормотал андат.

– Еще ничего не началось, – ответил Семай. – Как может кончиться то, что не начиналось?

Размягченный Камень снова вздохнул, а Семай встал и расправил складки одежды. Музыка смолкла, кто-то в толпе громко, заливисто засмеялся.

– Когда закончишь, возвращайся, продолжим наш разговор, – благодушно сказал андат.

Семай не стал отвечать и вышел из тени на свет.

Свирель снова заиграла в тот самый момент, когда поэт оказался рядом с Идаан.

Он слегка коснулся ее плеча, она обернулась. Ее лицо выразило сначала недовольство, потом удивление, а потом, как ему показалось, искреннюю радость.

– Идаан-тя, – подчеркнутая вежливость обращения лишь указывала на его желание использовать вместо «тя» более интимное «кя», – я уже решил, что ты не придешь.

– А я и не хотела, – ответила она. – Не думала, что увижу тебя здесь.

Барабаны подхватили заданный свирелью ритм, начался новый танец.

Семай протянул руку, и через пару мгновений, которые, как ему казалось, тянулись целую вечность, Идаан положила на нее свою ладонь.

Музыка зазвучала громче. Семай закружил Идаан, потом она закружила его. Полная жизни мелодия увлекала за собой, ее ритм ускорялся, как биение молодых сердец.

Люди вокруг улыбались, но не поэту.

Идаан смеялась, он смеялся вместе с ней.

Казалось, каменные плиты под ногами эхом отражают зажигательную мелодию и посылают ее прямо в звездное небо.

Двое сходились и расходились в танце, а когда после очередного разворота снова оказались лицом к лицу, Семай увидел на щеках Идаан румянец и почувствовал, что краснеет сам. А потом мелодия снова закружила и развела их в стороны.

В разгар танца кто-то взял Семая сзади за локоть и уверенно вложил ему в руки что-то твердое.

Мужской голос властно прошептал в ухо поэту:

– Подержи пока.

Семай растерялся и сбился с шага. Момент был упущен.

Теперь он стоял один в толпе танцующих с пустой пиалой в руках, влажной внутри от вина. А Адра Вауенги занял его место и повел Идаан Мати через все перемены в танце.

Пара удалялась от Семая, а он стоял и чувствовал, что румянец на щеках разгорается.

Наконец поэт развернулся, пробрался через толпу танцующих и на выходе из павильона отдал пиалу слуге.

– Он ее любовник, – сказал андат. – Все об этом знают.

– Я – нет.

– Я тебе сказал, теперь знаешь.

– Ты много чего мне говоришь, это не значит, что я должен со всем соглашаться.

– Того, о чем ты думаешь, – сказал Размягченный Камень, – делать не стоит.

Семай снизу вверх посмотрел в спокойные серые глаза и, хотя понимал, что андат прав, невольно вскинул подбородок.

Как это глупо и даже мелко.

К тому же Адра Вауенги не так уж не прав. Если подумать, легкое унижение, которому он подверг поэта, совсем небольшая плата за открытый флирт с его возлюбленной.

И все же…

Андат медленно кивнул и повернулся к танцующим в павильоне. Найти в толпе Идаан с Адрой было несложно. Издали Семай не мог хорошо их разглядеть, но показалось, что Идаан хмурится, и это было приятно. Впрочем, в тот момент его эмоции не имели значения, он сосредоточил все внимание на Адре, особенно на его ногах. Тот двигался в такт барабанам, а Идаан танцевала, следуя мелодии флейты.

Семай как будто раздвоился – он осознавал и свое физическое тело, и начинающуюся где-то в глубине разума бурю. А потом на мгновение стал одним целым, существом с двумя телами и непрекращающейся борьбой в душе. И когда Адра перенес вес тела на одну ногу, Семай сделал свой ход. Каменная плита поддалась и вдруг стала мягкой, как глина. Адра потерял равновесие, шлепнулся на задницу, да так и остался сидеть с широко раскинутыми ногами.

Еще через пару мгновений каменная плита вновь обрела твердость, и Семай позволил своему сознанию вернуться в обычное состояние.

Буря в его сознании – Размягченный Камень – была очень ощутимой, как опухшая плоть вокруг проделанной колючкой глубокой царапины. Но Семай знал: она утихнет. Любые царапины заживают.

– Лучше бы нам уйти, – сказал Семай, – пока я не выкинул еще какой-нибудь фокус.

Андат ничего на это не ответил, и Семай первым направился в сторону погруженных в темноту садов.

Музыка постепенно стихла, вдали от печей и разгоряченных плясунов воздух стал заметно прохладнее, зато звезды светили ярче, и на их фоне посеребренная лишь по краю луна напоминала черный отпечаток пальца.

Семай с андатом прошли мимо храма, потом мимо расчетного дома и бани, а после миновали Великую башню. Здесь Размягченный Камень свернул на боковую дорожку. Семай за ним не пошел.

Андат остановился и, приняв позу вопроса, спросил:

– Ты разве не туда направляешься?

Семай подумал немного и улыбнулся:

– Пожалуй, туда.

И он пошел за плененным им духом по извилистой дорожке к широким истертым ступеням, которые поднимались к парадному входу в библиотеку.

Массивные каменные двери были заперты изнутри, но Семая это не остановило, он спустился с крыльца и двинулся по узкой гравийной дорожке вдоль стен библиотеки.

Половина ночи уже прошла, но окна в комнатах Баарафа светились так ярко, что сразу стало понятно: библиотекарь бодрствует и запалил не только ночную свечу.

Семай потряс за плечо дремавшего у двери в покои библиотекаря старого раба, тот проснулся, сходил к хозяину и, вернувшись, сопроводил гостей в дом.

В кабинете пахло прокисшим вином и смолой сандалового дерева, которую Баараф жег у себя в жаровне. Столы и диваны были завалены книгами и свитками, а практически на всех разбросанных подушках красовались чернильные пятна.

Баараф, в темно-красном, плотном, как гобелен, халате, встал из-за своего рабочего стола и принял позу приветствия. Медный нашейный знак библиотекаря валялся на полу возле его ног.

– Семай-тя, чему я обязан такой честью?

Поэт нахмурился:

– Ты что, зол на меня?

– Ну что вы, о великий поэт. С чего бы какому-то презренному книжному червю злиться на такую высокопоставленную особу?

– Боги, – вздохнул Семай, сгребая кучу бумаг с широкого кресла. – Я не знаю с чего, Баараф-кя. Ты мне скажи.

– Кя? О великий поэт, ты говоришь так, будто мы на короткой ноге. Но тебе негоже водить дружбу с такой мелкой сошкой, как я.

– Ты прав, – сказал, усаживаясь в кресло Семай. – Я хотел к тебе подольститься. Не вышло, да?

– Лучше бы вина принес, – буркнул низкорослый толстяк и тоже сел. Притворная вежливость уступила место обиде. – И пришел бы в час, когда у нормальных людей принято обсуждать дела. Чего шатаешься посреди ночи, как очумелый заяц?

– В павильоне устроили вечеринку, вот, возвращался домой и увидел, что у тебя горит свет.

Баараф не то фыркнул, не то кашлянул.

Размягченный Камень с задумчивым видом разглядывал мраморные стены, совсем как дровосек, прикидывающий, как лучше повалить дерево.

Семай хмуро глянул на андата, тот ответил жестом более красноречивым, чем любая поза: «не сваливай все на меня, он твой друг, а не мой».

– Хотел спросить, как дела у Маати Ваупатая, – сказал Семай.

– Ну наконец хоть кто-то проявил интерес к этому никчемному идиоту. Иная корова и то смышленее его, точно тебе говорю.

– Значит, пока никаких успехов?

– А мне откуда знать? Он тут уже которую неделю. Да только поработает до полудня и убегает обедать со всякими придворными, с торговцами из разных домов якшается, шляется по предместьям. На месте дая-кво я бы отозвал его и запряг в плуг, пускай землю пашет. Я едал кур поумнее всех этих ученых.

– Коровы, куры… Тебя послушать, так он не поэт, а целый скотный двор, – заметил Семай, хотя его мысли были заняты совсем другим. – А что он изучает по утрам, пока сидит у тебя в библиотеке?

– Ничего конкретного. Читает, что под руку подвернется, а на другой день приходит и берет книгу, которая с первой вообще никак не связана. Я не сказал ему про личные архивы хая, а он не удосужился спросить, существуют ли они вообще. Знаешь, я ведь поначалу был уверен, что он явился с намерением порыться в этих архивах. А теперь, как посмотрю, его и библиотека не очень-то интересует.

– Возможно, он выбирает книги по какой-то системе. Возможно, через все эти книги красной нитью проходит одна главная мысль…

– Хочешь сказать, что старый Баараф настолько глуп, что не в состоянии увидеть картинку, которую рисуют прямо у него перед носом? Ошибаешься. Я знаю эту библиотеку лучше любого из ныне живущих. Я разработал собственную систему расстановки книг по полкам. Я прочел уйму текстов и выявил прорву связей между ними. И если говорю, что он болтается тут, как залетевшая в окно пушинка на сквозняке, значит так оно и есть.

Семай и хотел бы удивиться, да не смог. Исследования в библиотеке – лишь предлог, дай-кво послал Маати Ваупатая расследовать гибель Биитры Мати. Это ясно. Неясно только, почему он решился на такой шаг.

Когда запускается процесс престолонаследия, поэты не принимают ничью сторону. Они поддерживают отношения с тем из хайских сыновей, кто сумел выжить. А порой умеряют его амбиции. Хайем управляет городом, принимает почести, вершит правосудие. Поэты удерживают города от войн, способствуют развитию отраслей, благодаря чему в Хайем всегда рекой текли богатства с Западных земель, из Гальта, Банты и с Восточных островов.

Но произошло – или происходит – нечто такое, что привлекло внимание дая-кво.

И Маати Ваупатай странный какой-то поэт. У него нет должности, он не наставник и не ученик. И староват для того, чтобы попытаться пленить андата. С какой стороны ни посмотри, он неудачник. На взгляд Семая, единственное, что выделяет Маати из всех остальных поэтов, – это то обстоятельство, что он находился в Сарайкете, когда погиб тамошний поэт и получил свободу андат.

Семай вспомнил глаза Маати, вспомнил, какая тьма таится в их глубине, и ему стало тревожно.

– Не понимаю, в чем прок от такой грамматики, – сказал Баараф. – Далани Тойгу писал лучше и при этом не так пространно.

Оказалось, что Баараф уже давно сменил тему разговора и даже что-то пытался доказать, только Семай слишком отвлекся. Впрочем, библиотекарь в затеянной им дискуссии прекрасно обходился и без противника.

– Пожалуй, ты прав, – согласился непонятно с чем поэт. – Под таким углом я этот вопрос не рассматривал.

Обычная улыбочка андата чуть расширилась.

– А следовало бы. Грамматика, перевод, умение выразить мысль – это все ремесло поэтов. И если я разбираюсь в нем лучше тебя или твоего Маати, это дурной знак для всего мира. Запомни это, Семай-кя, а еще лучше – запиши мои слова. Именно невежество доведет хайем до погибели.

– Обязательно запишу, – заверил библиотекаря Семай. – Вот сейчас пойду к себе и первым же делом запишу. А потом с удовольствием лягу спать.

– Так рано?

– Ночная свеча прогорела ниже средней отметки, – сказал в свое оправдание Семай.

– Ладно, ступай ложись. А вот я в твоем возрасте ночами не спал ради таких вот интересных разговоров. Но что поделать, видно, поколения вырождаются…

Семай принял позу прощания, Баараф ответил тем же.

– Ты приходи завтра, – сказал напоследок библиотекарь. – Я перевел несколько стихотворений времен Империи, может, они тебя заинтересуют.

Снаружи заметно похолодало, дорожки и улицы освещались редкими фонарями. Семай вынул руки из рукавов и обнял себя за бока. При свете луны его выдохи превращались в голубоватые облачка, а от слабого запаха сосновой смолы воздух казался еще холоднее.

– Баараф не очень-то высокого мнения о нашем госте, – заметил вслух Семай. – Я думал, он обрадуется, что Маати не проявляет интереса к его книгам, сначала ведь сам искал способ от него избавиться.

Когда Размягченный Камень заговорил, нечему было превращаться в облачка.

– Он как та девица, что бережет свою честь, пока не выясняется, что на нее никто не покушается.

Семай рассмеялся:

– Прямо в точку.

Андат принял позу благодарности за похвалу и сказал:

– Ты намерен что-нибудь предпринять?

– Я намерен понаблюдать, – сказал Семай. – А если понадобится предпринять, буду наготове.

Они свернули на мощеную дорогу, что вела к дому поэта. Высаженные вдоль дороги дубы с искусно сформированными кронами тихо шуршали на ветру, новые весенние листья терлись друг о друга, словно тысяча крохотных ладошек.

Семай пожалел, что не прихватил у Бараафа свечу в дорогу, и, дав волю воображению, представил, что в тени деревьев стоит и пристально смотрит на него своими темными глазами загадочный поэт Маати Ваупатай.

– Ты его боишься, – сказал андат.

Семай не ответил.

В тени деревьев действительно появилась какая-то фигура. Поэт остановился и вдел руки в рукава. Андат тоже остановился. До дому было совсем близко – Семай видел свет оставленного на пороге фонаря.

Сердце забилось чаще – он вспомнил историю об убитом в далеком городе поэте. И тут фигура вышла из тени и встала на его пути. Сердце все так же учащенно колотилось в груди, но теперь уже не от страха.

Она по-прежнему была в скрывающей только половину лица маске. В тех же черно-белых одеждах. Семай даже на фоне шороха листвы слышал, как шуршат дорогие ткани.

Поэт шагнул вперед и принял позу приветствия.

– Идаан… Чем могу… Не ожидал тебя здесь увидеть… То есть… Плохое начало, да?

– Попробуй еще раз, – сказала она.

– Идаан.

– Семай.

Она шагнула к нему. Теперь он видел румянец на ее щеках. Уловил слабые ореховые нотки перегнанного вина в ее дыхании.

Когда она заговорила, слова звучали отчетливо и резко:

– Я видела, что ты сделал с Адрой. В камне остался след от его каблука.

– Я тебя обидел?

– Меня – нет. Он ничего не понял, я промолчала.

Семай смутно осознал или на физическом уровне почувствовал, что Размягченный Камень удаляется, как будто выполняя его не высказанное вслух пожелание.

Теперь они с Идаан стояли на дорожке одни.

– Нелегко тебе, да? – спросила Идаан. – Состоишь при дворе, но не придворный. Самый почитаемый в городе человек, но все равно чужак.

– Я справлюсь. Ты пила.

– Да, пила, но я знаю, кто я и где я. И знаю, что делаю.

– И что же ты делаешь, Идаан-кя?

– Поэты не могут жениться, верно?

– Верно, не могут. В нашей жизни редко есть место семье.

– А возлюбленные у поэтов бывают?

Дыхание у Семая участилось, и он усилием воли заставил себя дышать спокойнее. Где-то в его сознании промелькнула мысль, что все это довольно забавно. Но мысль принадлежала не ему.

– Да, у поэтов бывают возлюбленные, – ответил он.

Идаан шагнула к нему. Она его не коснулась и не промолвила ни слова.

Ушел холод, ушла темнота. Все чувства стали яркими и чистыми, как полуденный воздух, ум – сосредоточенным, как в тот день, когда Семай подчинил себе андата.

Идаан взяла его руку, медленно провела ее между складок своих одежд и прижала к груди.

– Идаан-кя… у тебя есть возлюбленный. Адра…

– Хочешь, чтобы я провела ночь у тебя?

– Да, Идаан, хочу.

– И я тоже этого хочу.

Семай был не в силах думать ни о чем. Его кожу словно ласкало невидимое ночью солнце. Какой-то не поддающийся определению звук в ушах оградил поэта от всего остального мира, оставив только то, что он чувствовал, прикасаясь ладонью к покрывшейся мурашками прохладной коже.

– Я не понимаю, зачем ты это делаешь, – сказал он.

Губы Идаан чуть приоткрылись, она отстранилась от Семая всего на каких-то полдюйма. Его ладонь прижималась к ее груди, он не отрываясь смотрел ей в глаза. Поэта пронзил страх – вот сейчас она сделает шаг назад, и его пальцы запомнят только этот момент, и возможность будет упущена.

Идаан все поняла по его лицу, наверняка поняла, потому что улыбнулась и спокойно, ничуть не сомневаясь в себе, спросила:

– Для тебя это так важно?

– Нет, совсем не важно, – сказал Семай и сам немного удивился, что так ответил.

Обоз оставил предместья позади еще до наступления рассвета. Повозки грохотали по старой, мощенной брусчаткой дороге, волы фыркали клубами белого пара, голоса возчиков и купцов в предвкушении конца дороги, занявшей несколько недель, зазвучали веселее.

К полудню они должны были пересечь по извилистому мосту Тидат и въехать в Мати. Товарищество, которое обычно возникает в долгой дороге между попутчиками, осталось в прошлом, все уже с трудом терпели друг друга из-за разницы во взглядах на политику городов и отчасти из-за неосторожных высказываний, которые позволил себе один из возчиков. Но терпеть оставалось недолго, еще немного, и все разойдутся по своим делам.

Ота шел, держа руки в рукавах. Страх и предвкушение – вот что он испытывал в тот момент.

Посыльный Итани Нойгу направлялся в Мати по делам своего Дома, и наплечная сумка с письмами у него на боку была тому доказательством. Вещей, которые наводили бы на другие мысли, у него с собой не было.

Он покинул город еще ребенком. Случилось это так давно, что в памяти остались лишь смутные картинки и ощущения: запах мускуса, коридор с каменными стенами и полом, купание в медном чане, когда он был таким маленьким, что его легко удерживали на одной руке, и открывавшийся с башни вид.

Были и другие воспоминания, такие разрозненные и ускользающие, что он не был уверен, какие из них настоящие, а какие лишь часть его снов.

Ота для себя решил: хватит уже того, что он сюда вернулся. Теперь он посмотрит на все глазами взрослого человека. Увидит этот город, который, хоть он и сопротивлялся, отослал его в чужие края и до сих пор способен отравить его жизнь, которую он сам для себя выстроил.

Итани Нойгу начинал как наемный чернорабочий и грузчик в гаванях Сарайкета, потом работал переводчиком у купцов, помощником повитухи на Восточных островах, матросом на торговом судне и вот теперь как посыльный Дома Сиянти путешествовал по всем городам.

Он писал и говорил на трех языках, с горем пополам играл на флейте, умел неплохо рассказывать анекдоты, мог приготовить себе еду на прогоревшем костре, прекрасно себя чувствовал в любой компании, легко находил общий язык и с утхайемцами благородных кровей, и с обитателями сырых лачуг в портовом квартале.

В двенадцать лет он сам выбрал себе имя, стал себе матерью и отцом и построил свою жизнь с нуля, опираясь только на собственную волю.

Любой разумный человек сказал бы, что Итани Нойгу преуспел.

И это не Итани, а Ота не сумел сберечь любовь Киян.

Небо на востоке окрасилось в фиолетовый цвет, а потом стало ярко-синим, и Ота уже мог разглядеть уходящую вдаль дорогу. Всего один вздох, и вот он уже четко видит запряженного в повозку вола.

Долина разворачивалась перед ним, словно гигантский свиток. На севере возвышались синие горы, которые с такого расстояния казались плоскими, как нарисованные на холсте.

Над предместьями и шахтами в долине поднимались струйки дыма, вдоль реки тянулись посадки уже зеленых деревьев, а на горизонте вырисовывались черные, похожие на маленькие пальцы и совершенно не вписывающиеся в ландшафт башни Мати.

Первые лучи солнца коснулись далеких гор, и их вершины словно объял огонь. Ота остановился. Яркий свет начал сползать с вершин, и вот уже запылали башни, а еще через мгновение свет затопил всю долину.

У Оты перехватило дыхание.

«Вот оно место, откуда я родом, – подумал он. – Здесь мои корни».

Догонять обоз пришлось бегом. На все вопросительные взгляды он отвечал улыбкой и жестом, который означал: опытный посыльный до сих пор так наивен, что удивляется восходам.

И ничего более.

В Мати Дом Сиянти не содержал жилье для своих людей, но в «благородном ремесле» это не было такой уж проблемой – другие Дома были готовы оказать гостеприимство даже своим конкурентам, конечно при условии, что те не станут интриговать и совать свой нос в чужие дела. Если же посыльный намеревался выступить против конкурентов или имел при себе письма, которые могли представлять интерес для хозяев Дома, лучше было снять комнату в каком-нибудь другом месте.

У Оты при себе не было ничего особо ценного, поэтому, как только обоз переправился через извилистый мост и въехал в Мати, он сразу направился в квартал Дома Нан.

Серый трехэтажный дом, где проживали посыльные, окнами выходил на широкую площадь и стоял впритирку с соседними зданиями. Ота остановился у лотка уличного торговца, купил за две полоски меди миску горячей лапши с черным соусом и стал наблюдать за прохожими, по привычке подмечая все, что могло пригодиться в его «благородном ремесле».

Вокруг печей огнедержцев и у лотков уличных торговцев собираются целые компании, значит местные жители любят делиться слухами. Женщины прогуливаются без сопровождающих, а стало быть, не боятся подвергнуться насилию. Ну и все в таком роде.

А еще он видел в прохожих людей из своего детства.

В центре площади стояла статуя первого хая Мати. С виду он был благородным и суровым, но впечатление портили потеки птичьего помета на лице.

Тут же на площади сидела, поставив перед собой черный лакированный ящичек, одетая в лохмотья попрошайка и распевала песни времен Империи.

Кузни были всего в паре кварталов от площади, оттуда долетал едкий запах дыма, и Оте даже показалось, что он слышит, как звякает металл.

Втянув в рот последнюю лапшину, Ота вернул миску торговцу, который был раза в два старше его.

– А ты, как погляжу, впервые на севере, – с добродушной ухмылкой произнес торговец.

– Это так заметно? – спросил Ота.

– Одежда у тебя больно теплая для весны. Оказался бы тут зимой, не стерпел бы и легкий морозец.

Ота рассмеялся, но к словам торговца отнесся вполне серьезно: хочешь сойти за местного жителя, изволь приспособиться к холоду.

Он действительно хотел понять этот город, хотел, пусть ненадолго, увидеть Мати таким, каким его видели местные жители. Но окунаться в ледяную воду только потому, что здесь так принято, он не собирался.

Дежуривший у парадных дверей серого дома слуга попросил Оту немного подождать снаружи, а потом вернулся и сопроводил его в небольшую комнату без окон.

В центре комнаты стояла небольшая жаровня, а у стен – четыре двухъярусные койки. Из чего Ота сделал вывод, что греться возле жаровни ему придется в компании еще семи постояльцев. Правда, их пока не было в комнате.

Ота поблагодарил слугу, узнал, когда принято уходить и приходить и где ближайшая баня. Потом оставил кожаную наплечную сумку с письмами у распорядителя дома и отправился смывать с себя дорожную грязь.

Теплый густой воздух в бане пах железными трубами и сандаловым деревом. На входе Ота отдал прачке всю свою одежду. Чтобы ее отстирать и высушить, требовалось не менее двух ладоней, а значит, он был обречен провести здесь бо́льшую часть дня.

Потом он нагишом прошел в общий бассейн и со вздохом наслаждения опустился в теплую воду.

– Эй! – окликнул чей-то голос.

Он открыл глаза. На одной с ним лавке, погруженной под воду, сидели молодая женщина и двое мужчин постарше.

– Прибыл с обозом? – спросил один из мужчин.

– Так и есть, – подтвердил Ота. – Надеюсь, вы поняли это по моему виду, а не по запаху.

– И откуда?

– Из Удуна.

Вся троица пересела поближе.

Женщина сказала, что все они распорядители кузнецов, в основном работают с серебряных дел мастерами.

Ота любезно заказал для них чай и приготовился слушать рассказы. Его интересовало, что известно этим людям, о чем они думают, чего опасаются и на что надеются. Сам поддерживал разговор, улыбался и шутил, но так, чтобы собеседники чувствовали себя чуточку остроумнее и просто умнее его.

Таково уж ремесло посыльного. Новые знакомцы прекрасно это понимали и делились с ним своими знаниями и предположениями в обмен на свежие сплетни. Так заведено у торговцев и купцов во всем мире.

И очень скоро женщина упомянула в разговоре имя Оты Мати.