– Говорят, ты знал моего сына, – сказал хай Мати и принял повелевающую позу. – Расскажи о нем.

Серая кожа и желтоватая седина в длинных жидких волосах говорили о чем-то более разрушительном, чем обычная старость. Дай-кво принадлежал к тому же поколению, но выглядел куда бодрее и крепче.

Страшно уставший в долгой дороге, Маати сидел на коленях на красной циновке напротив хая. Он не мылся уже несколько дней и плохо соображал, но ему даже не позволили распаковать багаж и переодеться, сразу повели на эту встречу, больше похожую на допрос.

Поэт сидел опустив глаза, но чувствовал на себе взгляды хайской свиты в дюжину человек, среди которых были и рабы, и утхайемцы благородного происхождения. Для неофициальной аудиенции в зале присутствовало слишком уж много народу, и от этого Маати было не по себе, но решал здесь не он.

Поэт взял пиалу с подогретым вином, глотнул и заговорил:

– Высочайший, мы с Отой-кво познакомились в школе. Он тогда носил черные одежды, которые даровались тем, кто прошел первое испытание. А я… я был для него возможностью пройти второе.

Хай Мати кивнул с несвойственной человеку грацией, словно какая-нибудь птица или тончайшей работы механизм.

Маати истолковал это как знак продолжать.

– Вскоре он пришел ко мне и… Ота-кво помог мне многое понять о школе и о самом себе. Думаю, он был лучшим учителем из всех, кого я знал в этой жизни. Если бы не он, меня бы вряд ли отобрали в ученики дая-кво. Но потом он отказался от своего шанса стать поэтом.

– И от клейма, – сказал хай. – Он отказался от клейма. Возможно, он уже тогда вынашивал честолюбивые планы.

«Он был мальчишкой и очень разозлился, – подумал Маати. – А Тахи-кво и Милу-кво он победил по-своему. Отказавшись от почестей, отверг и позор».

Утхайемцы, достаточно знатные, чтобы выразить свое мнение, закивали, будто решение, принятое сгоряча подростком, которому не исполнилось и двенадцати лет, могло объяснить совершенное двадцать лет спустя убийство.

Маати решил не обращать на них внимания – пусть себе кивают – и продолжил рассказ:

– В следующий раз я встретил его уже в Сарайкете. Меня отправили туда на обучение к Хешаю-кво и андату Исторгающий Зерно Грядущего Поколения. В то время Ота-кво жил под вымышленным именем и работал грузчиком в порту.

– И ты его узнал?

– Да, узнал.

– Узнал, но не разоблачил?

Маати был готов к тому, что хай разгневается или даже придет в ярость, но в голосе старика не было и намека на злость, напротив, он звучал спокойно и проникновенно.

Поэт поднял голову и увидел знакомые глаза. Даже если бы он не знал, кто перед ним, все равно по глазам догадался бы, что это отец Оты-кво.

И в этот момент у него в голове мелькнуло: «А какие глаза у моего отца? Похожи на мои?»

Но он отогнал прочь не относящиеся к делу мысли и честно ответил:

– Да, высочайший, я не донес на Оту-кво. Я считал его своим учителем… и хотел понять, почему он сделал такой выбор. На время мы стали друзьями. Но после смерти поэта мне пришлось покинуть город.

– И ты все еще считаешь его своим учителем? Говоришь «Ота-кво», а так обращаются к наставникам.

Маати покраснел – в течение всего разговора он не замечал, что так называет Оту.

– Просто по старой привычке, высочайший. Когда я видел Оту-кя в последний раз, мне было шестнадцать. Сейчас – тридцать. Получается, я полжизни с ним не говорил. И я думаю о нем как о человеке, который некогда поделился со мной знаниями и советы которого в то время оказались для меня очень полезными. – Маати почувствовал, что фальшь в таком объяснении может показаться слишком очевидной, и закончил фразой, более похожей на правду: – Я верен даю-кво.

– Это хорошо, – сказал хай Мати. – А теперь поделись со мной: как ты собираешься исполнять в моем городе данное тебе поручение?

– Я прибыл к вам, чтобы изыскать в богатейшей библиотеке Мати редкие манускрипты. Все утро я буду заниматься этой работой, а после полудня и вечером – знакомиться с городом. Думаю… думаю, если Ота-кво в Мати, отыскать его не составит большого труда.

Тонкие серые губы хая скривились в снисходительной улыбке. Маати показалось, что старику его немного жаль. Он снова почувствовал, что краснеет, но сумел сохранить невозмутимое выражение лица. Поэт понимал, как выглядит в глазах хая, и не мог позволить себе дрогнуть или отвести взгляд и тем подтвердить худшие подозрения старика.

– Такой вере в себя можно только позавидовать, – заметил хай. – Ты впервые в моем городе. Ты не видел его улицы, ничего не знаешь о подземных тоннелях, возможно, лишь отчасти знаком с его историей – и при этом заявляешь, что легко найдешь моего потерянного сына.

– Вернее будет сказать, высочайший, что я постараюсь сделать так, чтобы ваш сын смог легко найти меня.

Маати по опыту знал, что склонен приписывать людям страхи и ожидания, которых они на самом деле не испытывают, но сейчас показалось, что старик посмотрел на него с одобрением.

– Обо всем будешь докладывать мне лично, – сказал хай Мати. – Когда найдешь его, первым делом явишься ко мне, а уж я сам напишу даю-кво.

– Сделаю все, как прикажет высочайший.

Поэт солгал – он уже обещал верность даю-кво. Но в этот момент не видел смысла объяснять значение своих слов.

На этом аудиенция подошла к концу.

Разговор, похоже, утомил хая не меньше, чем долгое путешествие – Маати.

Служанка отвела поэта в выделенные для него покои.

Когда Маати закрыл дверь, уже наступил поздний вечер. Наконец-то он впервые за несколько недель остался наедине с собой. Путь от селения дая-кво тянулся не полсезона, как путь от Сарайкета, но все же был долог, и поэт устал от вынужденного общения с чужими людьми.

В очаге горел огонь, на лакированном столе дожидался чай с приправленными медом и миндалем лепешками. Маати опустился в кресло, вытянул ноги и закрыл глаза. Окружающая обстановка казалась далекой от реальности, да и то, что поэту, не оправдавшему возложенные на него надежды, вдруг поручили такое важное дело, тоже выглядело очень и очень странно.

Дай-кво перестал или почти перестал доверять Маати после того, как тот потерпел неудачу в Сарайкете, да еще и отказался бросить Лиат, девушку, которая прежде любила Оту, но потеряла его и покинула родной город, чтобы быть вместе с Маати, и тогда же выяснилось, что она носит под сердцем ребенка.

Если бы между этими двумя событиями был хоть какой-то временной зазор, все могло бы сложиться иначе. Но один скандал вслед за другим – это оказалось слишком. Во всяком случае, так для себя объяснял случившееся Маати. Он хотел верить именно в такую последовательность событий.

Тихий стук в дверь отвлек его от горьких воспоминаний.

Поэт расправил одежды, провел рукой по волосам и сказал:

– Входите.

Раздвижная дверь плавно отъехала в сторону, в комнату вошел мужчина лет двадцати, в коричневых одеждах поэта, и принял позу приветствия.

Маати ответил тем же и присмотрелся к Семаю Тяну, поэту Мати.

Широкие плечи, открытое лицо.

«Вот каким я должен был стать», – подумал Маати.

Одаренный мальчик с ранних лет, пока его ум еще был достаточно пластичным, чтобы обрести правильную форму, обучался у опытного мастера. А когда пришло время, он ради своего города взял на себя тяжелую ношу поэта.

Именно так и должен был поступить Маати.

– Я только что узнал о вашем прибытии, – сказал Семай. – Заранее оставил распоряжение на главной дороге, но, очевидно, меня здесь не шибко почитают – только делают вид.

Молодой поэт держался непринужденно и улыбался так, будто участвовал в игре. По виду и не скажешь, что к этому человеку с безусловным почтением относились все в Мати, да и во всем мире. Он обладал силой, способной размягчать камень. Такова была основополагающая идея, которой Манат Дору несколько поколений назад придал форму человека.

Этот широколицый симпатичный юноша мог разрушить любой мост и сровнять с землей любую гору. Мог превратить великие башни Мати в реку камней, быструю и густую, как ртуть, которая бы по одному его повелению повергла город в руины.

А он посмеивается над тем, что его приказ был проигнорирован, как будто он – младший писец заурядного портового распорядителя.

Маати не мог понять, поэт притворяется или он действительно такой наивный.

– Хай оставил подробные распоряжения, – сказал он.

– Ну и ладно, теперь уж ничего не поделаешь. Надеюсь, вам отвели хорошие апартаменты. Все ли устраивает?

– Не знаю, я еще не осмотрелся. Думаю, какое-то время придется привыкать к сидению на том, что не двигается. Стоит закрыть глаза, и снова будто трясусь в повозке.

Юный поэт рассмеялся, и этот смех был теплый, как летнее солнце. Маати слабо улыбнулся и тотчас мысленно попенял себе за невежливость.

Семай уселся, скрестив ноги, на подушку возле очага.

– Утром мы приступим к работе, но прежде я хочу с вами поговорить, – сказал он. – Человек, который отвечает за сохранность библиотеки… Он хороший, но слишком уж ревностно относится к своим обязанностям. Похоже, считает их исполнение своим долгом перед грядущими поколениями.

– Совсем как поэт, – произнес Маати.

Семай улыбнулся:

– Пожалуй что так, только поэт из него вышел бы ужасный. Его распирает гордость, а ведь ему всего лишь вручили ключи от дома с полками, заваленными книгами и рукописями, причем написанными на языках, понятных лишь полудюжине человек во всем городе. Если бы ему доверили что-то по-настоящему важное, он бы точно лопнул, как опившийся крови клещ. В общем, я подумал, что для всех будет проще, если первые несколько дней я буду сопровождать вас в библиотеку. А потом Баараф привыкнет и все пойдет как по маслу.

Маати принял позу, которая выражала благодарность и одновременно отказ.

– Нет никакой надобности отвлекать вас от дел. Я полагаю, одного распоряжения хая достаточно.

– Маати-кво, я ведь хочу помочь не только поэту, но и библиотекарю, – сказал Семай. Почтительное «кво» удивило Маати, но молодой поэт этого как будто не заметил. – Баараф мой друг, а друзей порой надо защищать от них самих. Так ведь?

Маати принял позу согласия и посмотрел на огонь в очаге.

Что правда, то правда, иногда люди становятся своими худшими врагами.

Маати припомнил последнюю встречу с Отой-кво. В ту ночь он признался старому другу, что они с Лиат сблизились и чувства их взаимны. Глаза Оты стали холодными и пустыми. Вскоре после этого погиб Хешай-кво, поэт Сарайкета, и Маати с Лиат покинули город, так и не увидевшись с Отой-кво.

С тех пор Маати преследовали эти темные глаза. Сколько же гнева скопилось в душе учителя за все эти годы? Гнев Оты мог перерасти в ненависть, а Маати прибыл сюда, чтобы выследить этого человека и разоблачить.

Огонь плясал на углях, превращая черное в серое, а твердое в рыхлое.

Маати понял, что молодой поэт все это время продолжал что-то говорить, и принял позу извинения:

– Простите, я задумался. Что вы сказали?

– Я предложил зайти за вами, когда рассветет, – ответил Семай. – Могу показать, где в городе лучшие чайные и где продают самую вкусную яичницу с рисом. А потом возьмем приступом библиотеку, согласны?

– Да. И спасибо за столь щедрое предложение. А сейчас не обессудьте – мне бы хотелось побыстрее распаковать вещи и немного отдохнуть.

Семай аж подскочил на месте, затем принял покаянную позу. Очевидно, ему и в голову не приходило, что его визит не вполне уместен. Маати только рукой махнул, и они вежливо распрощались.

Когда дверь за юным поэтом закрылась, Маати тяжело вздохнул и встал.

Багаж его был скромным: теплая одежда, специально купленная для поездки на север; несколько книг, включая написанный его покойным учителем томик в кожаном переплете, который он прихватил с собой из Сарайкета; и пакет с письмами от Лиат, полученными несколько лет назад.

Накопленные за всю жизнь воспоминания умещались в двух сумках, которые Маати при надобности легко мог нести сам, просто закинув за спину. Маловато – не то слово.

Маати допил чай с лепешками, подошел к окну и отодвинул тонкие, как бумага, ставни.

Закат еще окрашивал западный край неба в темно-фиолетовый цвет, в городе мерцали огоньки факелов и фонарей, а на юге, в кузнечном квартале, искрились и полыхали, точно пожар в подлеске, печи кузнецов.

На фоне звездного неба возвышались черные башни Мати, на самом верху светились окна – там в разреженном воздухе даже в поздний час еще вершились какие-то дела.

Маати полной грудью вдохнул студеный воздух.

Все эти незнакомые улицы, высоченные башни, сеть тоннелей под городом, которые, как он слышал, называют зимними дорогами…

И где-то там, в этом лабиринте, скрывается и замышляет очередное убийство его старый друг и учитель.

Маати дал волю воображению и представил такую сцену.

Перед ним в темноте с ножом в руке возникает Ота-кво. Взгляд у него суровый, голос сиплый от ненависти.

Маати зовет на помощь и наблюдает за тем, как стражники хватают Оту…

Вступает в драку, и все заканчивается кровью…

Он подставляет грудь под заслуженный удар ножа…

Вначале он все видел ярко и четко, как наяву, а вот под конец воображение изменило и картинка получилась смазанной.

Маати закрыл ставни.

В комнате, пока поэт любовался городом и предавался размышлениям, стало довольно прохладно, поэтому он подбросил угля в очаг и уселся на подушку поближе к огню.

Маати уже не с такой легкостью, как Семай, поджимал под себя ноги, а чтобы не затекали ступни, то и дело ими шевелил. Посидев так немного, он вдруг понял, что с искренней симпатией вспоминает о Семае. Этот юный поэт умеет расположить к себе, совсем как Ота-кво.

Маати потянулся и в который раз задался вопросом: если бы все эти события происходили в песне, какая роль досталась бы ему? Героя или негодяя?

Никто не воспринимал детские выходки Идаан всерьез, а зря. Стоило кому-то из ее друзей или братьев нарушить дворцовый этикет, неотвратимо наступали последствия – провинившегося стыдили или порицали. Но Идаан была любимой дочкой хая. Она могла украсть платье девочки-соперницы или явиться с опозданием в храм и прервать священника посреди службы. Она убегала от сопровождавших ее взрослых и воровала вино на кухне. Могла танцевать с мужчинами более низкого положения. Она была Идаан Мати, и ей было все позволено, потому что ее жизнь не имела значения. А ее жизнь не имела значения, потому что Идаан Мати была женщиной.

И если Идаан ни разу в присутствии свиты не прокричала в лицо отцу, что она такая же его наследница, как Биитра, Данат и Кайин, то лишь потому, что в глубине души боялась, что он не станет спорить, а скажет пару легковесных фраз, чтобы закрыть тему, и после этого ей станет только хуже.

Возможно, если бы кто-нибудь хоть раз попробовал ее приструнить, если бы с ней обращались так, будто ее поступки значат не меньше, чем поступки братьев, все сложилось бы иначе.

Возможно, недальновидность – свойство безрассудных, потому что они по глупости своей не замечают, как амбиции превращают их в злодеев. Все доводы, еще недавно такие убедительные, оказываются пустышками, когда назад уже не повернуть. А вопрос «Почему им можно, а мне нельзя?» теряет всякий смысл.

И вот теперь Идаан бесцельно бродила по Второму дворцу, вдыхая оставшуюся после старшего брата пустоту. Эхо ее тихих шагов звучало под арками из камня и дерева, солнечный свет, проникавший сквозь каменные ставни, окрашивал воздух в золотистый цвет.

Вот спальня, где не осталось даже матрасов, на которых Биитра спал с женой. А вот мастерская, где он так увлеченно работал, иногда вызывал мастеров и до самого рассвета обсуждал с ними новые проекты. Сейчас на рабочих столах нет ни чертежей, ни инструментов, только толстый слой пыли, который прислуга сотрет не раньше, чем здесь поселится другой сын хая… Который будет жить посреди всей этой роскоши и постоянно прислушиваться, не залают ли охотничьи собаки брата?

Идаан услышала шаги Адры задолго до того, как тот вошел в комнату. Узнала его походку, но не окликнула, подумала с горечью: он умный, захочет найти, найдет.

Адра Ваунеги широкоплечий, с блестящими глазами. Будущий отец ее детей – если все сложится хорошо, что бы это «хорошо» теперь ни означало.

– Вот ты где, – сказал Адра.

Идаан по одной лишь его осанке поняла, что он злится.

– И что я на этот раз не так сделала? – поинтересовалась Идаан; одна ее язвительная интонация заранее отметала претензии Адры. – Твои покровители желают, чтобы я носила красные одежды в день, когда я выбрала желтые?

При упоминании о покровителях, пусть даже вскользь и не всерьез, Адра напрягся и заозирался: нет ли поблизости рабов или слуг, способных подслушать разговор.

Короткий безжалостный смешок, и Идаан продолжила:

– Ты похож на котенка с привязанным к хвосту колокольчиком. Здесь, кроме нас, никого нет. Не стоит бояться, что будет раскрыт наш маленький заговор. Ни здесь, ни в любом другом месте нам ничто не угрожает.

Но Адра все равно подошел к ней как можно ближе.

От него пахло толчеными фиалками и шалфеем. Идаан сама удивилась тому, что еще совсем недавно от этого запаха у нее становилось тепло на душе и щеки заливал румянец. У Адры было продолговатое красивое лицо, пожалуй слишком красивое для мужчины. И губы… Она тысячу раз целовала эти губы, а теперь казалось, это делала какая-то другая женщина, другая Идаан Мати. Та Идаан умерла, а нынешняя унаследовала ее тело и воспоминания.

Улыбнувшись, Идаан подняла руки и изобразила формальный вопрос.

– С ума сошла? – с напором спросил Адра. – Не смей о них упоминать! Никогда! Если кто-нибудь узнает…

– Да, ты прав, прости, – сказала Идаан. – Я не подумала.

– Ходят слухи, что ты провела день с Семаем и его андатом. Тебя видели.

– Все верно, и я хотела, чтобы меня видели. Не понимаю, как мои приятельские отношения с поэтом могут нам навредить? Более того, я считаю, они пойдут на пользу. Когда придет время и половина Домов утхайема вступит в битву за престол моего отца, для Дома с такой короткой историей, как твой, дружба с Семаем окажется только на руку.

– Спасибо за заботу, но я полагал, что брака с хайской дочерью будет вполне достаточно, – желчно ответил Адра. – И позволь напомнить: твои братья еще живы.

– Я помню.

– Нельзя, чтобы ты вела себя странно. Сейчас все слишком зыбко, так что не стоит лишний раз привлекать к себе внимание. Ты моя возлюбленная, и если ты день напролет распиваешь рисовое вино с поэтом, вряд ли люди подумают, что нас с ним связывает крепкая дружба. Скорее, они будут говорить, что поэт сделал меня рогоносцем и что из Дома Вауенги не стоит выбирать следующего хая.

– Не пойму, ты не хочешь, чтобы я с ним встречалась, или хочешь, чтобы встречалась более осмотрительно?

Так поставленный вопрос заставил Адру умолкнуть. Он пристально смотрел на Идаан. Глаза у него были карие с зелеными крапинками. Идаан вдруг захлестнуло воспоминание об одной зимней ночи, когда они встретились в подземном тоннеле. Тогда он стоял так же близко и так же пристально смотрел на нее при свете факела. Неужели это те же глаза?

Идаан непроизвольно подняла руку и погладила Адру по щеке.

Он обнял ее за талию.

– Прости, – сказала Идаан. – Я не хочу с тобой ссориться.

– Что с тобой, милая? – удивился Адра. – Разве не видишь, как мы рискуем? Сейчас все поставлено на кон.

– Знаю. И помню все прошлые истории. Странно, что мои братья могут убивать друг друга под всеобщие аплодисменты, но если я приложу руку, это будет воспринято как самое чудовищное преступление.

– Ты женщина, – сказал Адра, как будто это все объясняло.

– А ты, – спокойно и даже ласково произнесла Идаан, – заговорщик и гальтский шпион. Думаю, мы стоим друг друга.

Адра заметно напрягся, а потом заставил себя расслабиться. Его губы скривились в улыбке. Идаан почувствовала, как в груди разливается замешенное на грусти и боли тепло, похожее на тепло от первого глотка рома в ночь посреди зимы. Что это, ненависть? Если да, то к кому? К себе самой или к мужчине, который стоит перед ней?

– У нас все получится, – сказал Адра.

– Знаю, – ответила Идаан. – Я понимала, что будет тяжело. Просто оказалась не готова к тому, как и в чем тяжело. Не понимаю, как мне следует себя вести или какой быть. Не могу определить, где обычная человеческая скорбь превращается в нечто другое. – Идаан тряхнула головой. – Когда мы только строили планы, все казалось гораздо проще и яснее.

– Верно, любимая. Все снова станет просто и ясно, обещаю. Это только на полпути к цели оно кажется слишком сложным и запутанным.

– Не понимаю, как они это делают, – вздохнула Идаан. – Как убивают друг друга. Знаешь, он мне снится. Во сне я гуляю по садам или по дворцам и вдруг вижу его в толпе людей. – Непрошеные теплые ручейки побежали по щекам, но голос звучал ровно и спокойно, как у предсказывающей погоду женщины. – В моих снах он всегда счастлив. И всегда меня прощает.

– Мне очень жаль, – сказал Адра. – Знаю, ты его любила.

Идаан лишь молча кивнула.

– Крепись, милая. Еще немного потерпи. Скоро все закончится.

Идаан вытерла слезы тыльной стороной кисти, и суставы пальцев стали черны от потекшей туши. Она привлекла Адру к себе. Он сначала отстранился, но потом обнял ее за вздрагивающие плечи и прижал к груди.

Идаан ощущала его тепло, вдыхала его особый пряный запах, смешанный с ароматами фиалки и шалфея, который когда-то ценила выше любых благовоний. А он, пока она плакала, шептал ей на ухо слова утешения и ласково гладил по голове.

– Адра, еще не поздно остановиться? – спросила она. – Мы можем вернуть все назад?

Адра поцеловал ее глаза и мягкие, как у девочки, губы. Голос его был спокойным, но твердым. Слушая его, Идаан поняла, что он и сам думал об этом и пришел к тому же решению, что и она.

– Нет, любовь моя. Слишком поздно. После смерти твоего брата у нас не осталось выбора. Мы сделали первый шаг, и в конце пути нас ждет либо победа, либо смерть.

Они стояли обнявшись и не шевелились.

Если все получится, она состарится и умрет в объятиях этого мужчины. Или он умрет от старости в ее объятиях. А их сыновья будут убивать друг друга. Всего каких-то полгода назад она думала, это то, за что стоит бороться.

– Мне пора, – сказала Идаан. – В город прибыл важный гость, мой долг – быть рядом с отцом, изображать радушие и мило улыбаться.

– О других ничего не слышала? О Кайине и Данате?

– Ничего. Они исчезли. Укрылись где-то и носа не кажут.

– А шестой сын? Ота?

Идаан отстранилась от Адры и, расправляя рукава, ответила:

– Ота – легенда, которой утхайемцы украшают сюжеты песен. Не думаю, что он еще жив. А если и жив, то у него хватает ума остаться в стороне.

– Ты в этом уверена?

– Конечно нет. Но какой еще вариант я могу тебе предложить?

На этом разговор исчерпал себя, и Адра проводил Идаан через сады Второго дворца до самой улицы. Она направилась в свои покои и сразу послала за мальчиком-рабом, чтобы тот освежил ее макияж.

Солнце еще не прошло по небосклону путь, равный ширине двух ладоней, а Идаан уже снова шагала по дворцовым коридорам. Ее макияж был безупречным, а лицо бесстрастным, как актерская маска. Почтительные позы слуг и формальные приветствия утхайемцев отгоняли тревожные мысли.

Она Идаан Мати, дочь хая и – хотя об этом пока никто не знает – жена того, кто займет его место.

Идаан шла с прямой спиной, уже одной осанкой демонстрируя непоколебимую уверенность в себе, и, судя по реакции тех, кто встречался на пути, у нее это превосходно получалось. А раз получалось, значит так оно и было. А печаль и тьма у нее в душе не были видны никому, а значит, не были настоящими.

Когда она вошла в зал аудиенций, отец молча изобразил приветствие. Вид у него был нездоровый: кожа серая, губы поджаты из-за постоянных болей в желудке.

Обшитые деревянными панелями стены сияли в лучах узорных фонарей из кованого железа и серебра, а на полу рядами были разложены мягчайшие подушки.

Рассевшиеся на подушках мужчины – да, исключительно мужчины – выражали свое почтение глубокими поклонами.

Отец жестом велел дочери приблизиться, она опустилась рядом с ним на колени.

– Хочу познакомить тебя с нашим гостем. – Хай указал на нескладного мужчину в коричневых одеждах поэта. – Маати Ваупатай. Его к нам прислал дай-кво. Он будет заниматься исследованиями в нашей библиотеке.

От страха у Идаан во рту появился кисловатый железистый привкус, но она изобразила приветствие и притворно улыбнулась, будто ничего особенного не услышала. А сама лихорадочно гадала, как дай-кво мог узнать о ней, об Адре и о гальтах.

Поэт ответил формальной позой благодарности, и Идаан воспользовалась моментом, чтобы получше его рассмотреть. Телосложение вялое, как у большинства ученых, лицо округлое, кожа бледная, точно тесто, но в глазах – тьма, не зависящая от их цвета или освещения в зале аудиенций. Идаан нутром чувствовала, что этот человек может быть опасен.

– Исследования в библиотеке? – переспросила она. – Какая скука. В нашем городе есть места поинтереснее комнат с бесконечными полками, заваленными старыми книгами и рукописями.

– Мы, ученые, подвержены страстям, которые сложно понять людям, – ответил поэт. – Но я никогда прежде не бывал в зимних городах – надеюсь, что работа в библиотеке не отнимет все мое время.

Дай-кво и гальты определенно стремятся к одной цели. Должна быть причина, по которой они хотят изучить содержимое библиотеки Мати.

– И как вам наш город, Маати-тя? – спросила Идаан. – Кроме библиотеки.

– Мне говорили, что он прекрасен, и это чистая правда, – ответил поэт.

– Маати прибыл к нам всего лишь пару дней назад, – сказал отец. – Раньше я бы поручил твоим братьям познакомить высокого гостя с нашим городом, но теперь предоставляю тебе познакомить его с твоими друзьями.

– Почту за честь, – произнесла Идаан, прикидывая, где на этом пути ее может ждать подготовленная западня. – Завтра вечером можем устроить чаепитие в зимних садах. Не сомневаюсь, многие будут рады к нам присоединиться.

– Все же надеюсь, что не слишком многие, – сказал поэт.

Идаан показалось, что голос звучит как-то странно, будто этого человека что-то забавляет, будто он понимает, что в его присутствии ей становится не по себе. Страх шевельнулся в груди, но Идаан гордо вскинула подбородок.

– В последнее время я забываю имена, которые следовало бы помнить, – продолжил поэт. – Очень неловко чувствую себя в такие моменты.

– Если потребуется, с удовольствием напомню вам мое, – сказала на это Идаан.

Хай чуть шевельнулся; Идаан это заметила и потупила глаза. Возможно, она зашла слишком далеко. Однако, когда поэт снова заговорил, в голосе не было и намека на то, что его задели ее слова.

– Думаю, Идаан-тя, забыть имя дочери хая было бы верхом неуважения с моей стороны. С нетерпением жду знакомства с вашими друзьями и вашим прекрасным городом. Возможно, даже с бо́льшим нетерпением, чем погружения в недра вашей библиотеки.

Он знает. Не может не знать. Но ее не берут под стражу. Не уводят в специальную комнату для допросов. Значит, все-таки не знает, а только подозревает.

И пусть себе подозревает. Она сообщит обо всем Адре и через него гальтам. Те лучше знают, что делать с этим Маати Ваупатаем. Если он действительно опасен, добавят в список. Биитра, Данат, Кайин, Ота, Маати. Мужчины, которых ей придется убить, и те, кого она уже убила.

Идаан мило улыбнулась Маати. Он кивнул в ответ.

Еще одно имя в списке ничего не меняет. Но к этому человеку она хотя бы равнодушна.

– Когда отправляешься? – спросила Киан, выливая серую воду из ведра на вымощенный кирпичом дворик в саду за домом.

Ота шваброй прогнал остававшуюся на краях дорожки воду, и темно-красные кирпичи сразу заблестели на солнце.

Он чувствовал на себе взгляд Киян, чувствовал повисший в воздухе вопрос. В саду пахло вскопанной для посадки пряных трав землей, еще пара недель, и густо взойдут базилик, мята и тимьян.

Ота представил, как неделя за неделей, месяц за месяцем драит эти кирпичи и они становятся тонкими и гладкими, как зеркала, и от этой мысли мощеная дорожка стала ему почему-то очень дорога. Он улыбнулся.

– Итани?

– Не знаю. Знаю только, что меня хотят недели через две послать в Мати. Похоже, Амиит Фосс направляет туда чуть ли не половину своих людей.

– Еще бы он их туда не послал! Там все главное и происходит.

– Но я еще не решил, ехать или нет.

Отклика не последовало, молчание стало тяготить Оту, и он обернулся.

Киян, скрестив руки на груди, стояла на пороге дома. На пороге своего дома. Она хмурилась; ее прищуренные глаза и залегшая между бровями морщинка вызвали у Оты улыбку.

Он оперся на швабру и сказал:

– Дорогая, надо поговорить. Есть кое-что…

Киян вместо ответа отобрала у него швабру, приставила ее к стене, а сама решительно прошла в комнату для встреч, которая располагалась в задней части дома.

Комната была невелика, но прилично обставлена, с массивной деревянной дверью и окном, что выходило в самый угол внутреннего двора. Иногда Киян сдавала ее какому-нибудь прибывшему в город дипломату или посыльному. Разговоры в этой комнате трудно подслушать, и Ота счел ее самым подходящим местом для предстоящей беседы.

Киян чинно села, ее лицо было бесстрастным, как у игрока в фишки. Ота опустился на стул напротив, осторожно, чтобы случайно к ней не прикоснуться. Он знал, что Киян держит себя в руках. Она не позволит себе надеяться, пока не выслушает его. Просто потому, что, если его слова не совпадут с ее ожиданиями, разочарование будет не слишком глубоким.

На мгновение Ота мысленно перенесся в баню Сарайкета и увидел глаза другой женщины. Он уже вел подобный разговор и думал тогда, что это в первый и последний раз.

– Я не хочу ехать на север, – сказал он. – По нескольким причинам.

– Не понимаю, объясни, – попросила Киян.

– Милая, есть вещи, о которых я тебе никогда не рассказывал. О моей семье. О себе…

И он медленно, аккуратно подбирая слова, начал рассказывать свою историю.

Он сын хая Мати, но шестой сын. Таких отлучают от семьи и посылают в школу, где соперничают отпрыски хайема и знатных утхайемцев – каждый надеется стать когда-нибудь поэтом и получить власть над андатом.

Его выбрали, но он отказался от судьбы поэта и покинул школу. Имя Итани Нойгу выбрал себе сам, поскольку придумал себя нового. Но при этом не перестал быть Отой Мати.

Ота очень старался излагать свою историю просто и понятно. Он бы не удивился, если бы Киян, выслушав, посмеялась над ним. Она могла бы сказать, что он возомнил о себе невесть что. А могла бы крепко обнять и заявить, что всегда знала: он по своему положению выше, чем простой посыльный.

Но Киян ничего такого не сделала. Она молча внимала, скрестив руки на груди и глядя в окно. Только вертикальная складка между бровями чуть углубилась.

Оставалось лишь сказать, что он решил принять ее предложение – готов работать на постоялом дворе вместе с ней. Но она догадалась, что к этому идет, и подняла руки, прежде чем он успел произнести еще хоть слово.

– Итани… любимый, если это все неправда… если это шутка такая, прошу тебя, скажи. Скажи сейчас.

– Я не шучу.

Киян сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. А потом заговорила, причем очень спокойно. Но Ота знал: такой спокойной она бывает, только когда очень сильно разгневана.

При первых звуках ее голоса у него сжалось сердце.

– Ты должен уйти. Немедленно. Ты уйдешь и никогда не вернешься.

– Киян-кя…

– Нет! Больше никаких «кя» или «милая». Никаких «любовь моя». С этим покончено. Ты должен оставить мой дом. И не вздумай возвращаться, не вздумай проболтаться кому-нибудь о себе, обо мне или о том, что мы были знакомы. Ты все понял?

– Я понимаю, почему ты злишься, – сказал Ота и потянулся к Киян. – И ты имеешь на это право. Но даже представить не можешь, как тщательно я должен был хранить эту тайну.

Киян чуть склонила голову набок и стала похожа на лису, услышавшую какой-то подозрительный звук. Потом рассмеялась:

– Думаешь, я расстроилась из-за того, что ты мне не рассказал? Обиделась потому, что ты в нашу первую ночь не выложил мне прямо в постели этот секрет? Итани, может, это тебя удивит, но у меня есть тайны в тысячу раз менее важные, чем твоя, вот только храню я их в сто раз лучше, чем ты.

– Но при этом хочешь, чтобы я ушел?

– Естественно, я хочу, чтобы ты ушел. У тебя же есть мозги, вот и пошевели ими. Знаешь, что случилось с людьми, которые охраняли твоего старшего брата? Они все мертвы. А помнишь, что случилось шесть лет назад, когда сыновья хая Ялакета ополчились друг на друга? Прежде чем все закончилось, погибли шестнадцать человек, и только двое из них были родней хая. А теперь посмотри вокруг и ответь: как, по-твоему, я смогу защитить мой дом? Как смогу уберечь старика Мани? Только сначала подумай хорошенько. Потому что, если сейчас заговоришь о том, какой ты сильный и смелый и что с тобой я буду в безопасности, клянусь всеми богами, я сама тебя сдам.

– Никто не узнает, – сказал Ота.

Киян закрыла глаза. Слеза, оставляя блестящий след, покатилась по щеке. Ота потянулся к Киян, чтобы вытереть слезу, но она ударила его по руке, не дав к себе прикоснуться.

– Может, я и захотела бы рискнуть, если бы речь шла только обо мне. Но увы, все не так просто. Есть еще мои люди и дело, которому я посвятила всю жизнь.

– Киян-кя, вместе мы сможем…

– Ничего мы не сможем. Мы ничего не сможем вместе, потому что ты сейчас уйдешь. И как ни странно это прозвучит, но я понимаю. Понимаю, почему ты скрывал правду о себе и почему решил рассказать сейчас. Надеюсь, духи будут преследовать тебя и однажды ночью выцарапают глаза. Надеюсь, все боги проклянут тебя за то, что ты заставил меня полюбить, хотя не имел на это права. А теперь уходи. Если через пол-ладони еще будешь здесь, я позову стражников.

За окном захлопала крыльями, а потом начала выводить мелодичные трели певчая птица. Издалека доносился равномерный гул реки. В воздухе пахло хвоей.

– Ты мне веришь? – спросила Киян. – Веришь, что я позову стражу, если не уйдешь?

– Верю, – ответил Ота.

– Тогда уходи.

– Я люблю тебя.

– Знаю, Итани-кя. Уходи.

Дом Сиянти держал в этом городе жилье для своих людей. В тесных комнатках помещались только узкая кровать да жаровня, но зато одеяла были толстые и мягкие, а на кухне еда стоила в два раза дешевле, чем у торговцев на улице.

Ночью пошел дождь. Ота лежал в освещенной одними лишь раскаленными углями комнате. Дождь мерно стучал по листьям деревьев, из крытого двора доносились людские голоса. Кто-то играл на губной гармонике, мелодия была живой и одновременно печальной. Иногда голоса сливались в песне, время от времени слышался дружный смех.

Ота снова и снова прокручивал в голове слова Киян, и они с каждым разом все больше опустошали его душу. Сохрани он свой секрет, он мог бы построить на обмане дальнейшую жизнь. Но если бы братья, которые давно превратились для Оты в тени из полузабытого детства, все-таки нашли его, то Киян и старый Мати, да и все, кто волею судьбы оказался в круге его знакомств, приняли бы смерть, даже не узнав за что.

Киян права.

Вдалеке раскатился гром.

Ота встал с кровати и вышел на улицу.

Амиит Фосс всегда работал допоздна. В эту ночь Ота застал его в комнате совещаний. Распорядитель сидел напротив очага, ворошил угли кочергой и через плечо перешучивался с пятью мужчинами и четырьмя женщинами, которые расположились на подушках и низких креслах.

Увидев Оту, он широко улыбнулся и приказал подать гостю пиалу с вином. Атмосфера была такой расслабленной, что лишь посвященный в тонкости «благородного ремесла» мог догадаться, что эти люди собрались здесь по делу.

– Итани-тя – один из тех, кого я намерен послать на север, конечно, если сумею побороть его леность и любовь к тихой, спокойной жизни, – с улыбкой сказал Амиит.

Все к комнате тепло поприветствовали Оту. Он сел у огня и стал слушать.

Никто из присутствующих не сказал бы того, что ему не следовало знать. Амиит представил Оту таким образом, что все ясно поняли, каково его положение в их профессии и до какой степени ему можно доверять.

Новости с севера мало способствовали пониманию сложившейся там ситуации.

Два выживших брата Мати исчезли. Никто из них не показался в других городах Хайема, не явился ко двору чужого хая и не попросил, как того требовала традиция, о поддержке.

На улицах Мати не было кровавых стычек между сторонниками тех, кто мог бы соперничать за власть.

Никто уже не верит, что старый хай доживет до следующей зимы. Некоторые Дома утхайема, учитывая, что наследники могут погибнуть в борьбе за престол, уже начали готовить своих сыновей на роль следующего хая.

Что-то происходит, но что именно, никто постичь не в силах, и в Доме Сиянти, как и во всем мире, все сгорают от любопытства.

Ота слышал это в голосах посыльных, видел по тому, как эти люди подносили к губам пиалу с вином. И даже когда главной темой разговоров стали стеклодувы из Сетани и провал запланированной на лето ярмарки в Амнат-Тане, все то и дело возвращались к ситуации в Мати. А Ота мелкими глотками пил вино и помалкивал.

Ехать на север опасно, он это понимал. К тому же медленно умирающий хай Мати – его отец, а наследники хая – его братья, о которых у него сохранились очень смутные воспоминания. И это из-за них он снова все потерял.

Что ж, если этот город будет преследовать его до конца жизни, не стоит ли наконец с ним познакомиться? Чем Ота рискует, кроме собственной жизни?

Обсуждаемые темы становились все менее важными, и постепенно собрание подошло к концу. Ота говорил не меньше других, смеялся вместе с ними, а когда появились свирельщики, громко запел в общем хоре. Но едва он, потянувшись, встал, чтобы уйти, рядом возник Амиит Фосс.

Они с распорядителем выходили из комнаты вместе, как будто случайно, но Ота был уверен, что никто из развеселой компании посыльных Дома Сиянти не упустил из виду это обстоятельство.

– Да, похоже, сейчас все самое интересное происходит в Мати, – заметил Ота, когда они шагали по коридору. – Все еще надеетесь, что я соглашусь туда отправиться?

– Надежды не теряю, – признал Амиит Фосс. – Но если у тебя другие планы, найду, кого послать.

– Нет у меня других планов.

Амиит остановился. Ота позволил старику изучить свое лицо в тусклом свете фонаря. В глазах распорядителя мелькнула тень какой-то былой печали, и он принял позу сочувствия.

– А я было подумал, что ты пришел сообщить, что покидаешь Дом Сиянти.

– Вообще-то, именно таким было мое намерение, – произнес Ота и сам удивился тому, что не стал этого скрывать.

Амиит жестом предложил ему проследовать в свои личные покои.

Теплые просторные комнаты освещались десятками свечей, на стенах висели гобелены. Ота сел на низкую скамью возле стола, а распорядитель достал с полки коробку с двумя маленькими пиалами из белого фарфора и белой же бутылкой.

Когда Амиит наполнял пиалы, по комнате разлился аромат рисового вина.

– Выпьем за богов, – предложил распорядитель, поднимая свою пиалу. – И пусть им никогда не придется пить за нас.

Ота выпил залпом. Вино было превосходное, оно сразу приятно согрело горло.

– Подарок старинного друга, – с улыбкой ответил Амиит на его одобрительный кивок. – Люблю это вино, но не люблю пить в одиночестве.

– Рад, что могу составить компанию, – сказал Ота, глядя, как распорядитель снова наполняет его пиалу.

– Значит, с женщиной ничего не вышло? – уточнил Амиит.

– Да, не вышло, – признал Ота.

– Сочувствую.

– Я сам виноват, она ни при чем.

– Ты мудрый человек, раз это понимаешь, а если нет – ты хороший человек, раз берешь всю вину на себя.

– Я вот что подумал… Если надо переправить какие-нибудь письма, я готов хоть сейчас. Что-то нет желания оставаться в Удуне.

Амиит со вздохом кивнул:

– Хорошо, утром приходи ко мне в рабочий кабинет, что-нибудь придумаем.

Они допили вино, а важные темы уже не затрагивали, лишь предавались воспоминаниям о своих путешествиях по миру, о женщинах, которых любили или даже ненавидели. Или и то и другое.

Ота не упоминал о Киян и ни словом не обмолвился о севере, а распорядитель и не думал его к этому подталкивать. Встав наконец из-за стола, Ота с удивлением обнаружил, что не на шутку опьянел. А когда вернулся к себе, прежде чем раздеться, решил немного отдохнуть на кушетке.

Утром проснулся полностью одетым. Переоделся и пошел в баню, вспоминая по пути подробности ночного разговора с распорядителем посыльных. Он был абсолютно уверен в том, что не сказал ничего, что усложнило бы его положение или вызвало бы у Амиита подозрение насчет истинной причины разрыва с Киян. Интересно, как бы отреагировал старик, если бы узнал правду?

На столе Амиита Фосса его дожидалась кожаная сумка с кипой прошитых и запечатанных писем. Бо́льшая часть была адресована торговым Домам Мати, и только четыре – знатным утхайемцам. Ота повертел письма в руках. У него за спиной что-то тихо произнес ученик распорядителя, второй хихикнул в ответ.

– У тебя еще есть время, – сказал Амиит. – Можешь вернуться к ней и попытаться на коленях вымолить прощение. Если эти письма задержатся на день-другой, невелика беда. Глядишь, она и смягчится.

Ота запихнул письма в сумку, а сумку – в свой рукав.

– Одна моя женщина как-то сказала, что я всего в жизни добился своими уходами, – сказал он.

– Островитянка?

– Я что, упоминал о ней ночью?

– Неоднократно. – Амиит усмехнулся. – Эту ее мудрую мысль, насколько я помню, ты процитировал дважды. А может, и трижды, точно не скажу.

– Печально это слышать. Надеюсь, я не выложил спьяну все мои тайны, – попытался Ота за шутливым тоном скрыть охватившую его тревогу.

Он совсем не помнил, что говорил о Мадж, и только сейчас сообразил, насколько опасным для него может оказаться ночной разговор с распорядителем.

– Если бы и выложил, я бы непременно постарался их забыть, – сказал Амиит. – Нельзя использовать то, что наговорил пьяный мужчина в день, когда его бросила любимая женщина. Это слишком низко, а наше ремесло не зря признано благородным, так ведь?

Ота изобразил позу согласия.

– Когда вернусь, расскажу все, что узнаю, – безо всякой необходимости пообещал Ота. – Конечно, если по дороге не окочурюсь от холода.

– Ты уж там будь поосторожнее, Итани. Когда дело идет к смене хая, все становится слишком зыбким. Присутствовать при этом интересно и важно, но отнюдь не безопасно.

Ота принял позу благодарности, распорядитель ответил тем же. Но благожелательное лицо старика было абсолютно непроницаемым, и Ота не смог понять, от чего именно тот предостерегает.