Маати принял позу, которая говорила о том, что он ждет дальнейших разъяснений. При других обстоятельствах это могло бы вызвать раздражение у посыльного, но сейчас слуга дая-кво, видимо, ожидал недоверчивой реакции, поэтому без колебаний повторил:

– Дай-кво желает, чтобы Маати Ваупатай немедленно явился в его покои.

В селении дая-кво, с его идеально выметенными улицами и сияющими чистотой домами, все прекрасно понимали, что Маати Ваупатай если не обуза, то уж точно неудачное приобретение.

Маати много времени проводил в скрипториях и лекториях, гулял по широким улицам, вместе с другими сидел на корточках у печей огнедержцев, так что успел свыкнуться с мыслью, что никогда не станет здесь своим. А ведь с того дня, как дай-кво удостоил его личной беседы, прошло без малого восемь лет.

Маати закрыл книгу в коричневом кожаном переплете, которую изучал, и сунул ее в рукав, после чего принял позу, свидетельствующую о том, что он все понял и готов идти.

Посыльный в белых одеждах быстро, но при этом плавно развернулся и пошел вперед, как будто указывая дорогу.

Селение, в котором жили дай-кво и поэты, было прекрасным в любое время года. Теперь, посреди весны, на клумбах и в кадках благоухали цветы, а плющ грозился расползтись из ухоженных садов, но в щелях между плитами мостовой не было ни травинки. Повсюду слышался мелодичный перезвон музыкальных подвесок. Высокий, узкий водопад возле дворца сверкал, словно серебряная бахрома, а высеченные в скале башни и вышки были чистыми, даром что на карнизах и свесах крыш гнездились птицы.

Маати знал, что здешние мужчины – женщин сюда не допускали – с юности и пока хватает сил следят за тем, чтобы их обиталище оставалось безупречным и величественным, как хай на троне. Да, селение с его дворцами было грандиозным, как бездонная чаша неба над ним, и Маати, хоть и прожил здесь уже много лет, не переставал им восхищаться.

Маати шел расправив плечи, стараясь выглядеть спокойным и уверенным, как человек, которого регулярно призывает к себе дай-кво. В аркаде близ дворца он замечал, как парочка посыльных и несколько поэтов в коричневых одеждах приостанавливаются, чтобы взглянуть на него. Он был не единственным, кто находил его визит к даю-кво весьма странным.

Маати шагал за слугой через внутренние сады к скромным покоям самого могущественного человека в мире и вспоминал свою последнюю встречу с ним. И обрушившуюся на него лавину оскорблений, и свои попытки пререкаться, и убийственный сарказм дая-кво, и то, как уверенность и гордость таяли, словно сахарный замок под дождем.

Он встряхнулся на ходу – дай-кво не вызвал бы его с единственной целью повторить все то, что было сказано в их последнюю встречу.

«В будущем всегда найдется место унижениям, – прозвучал в разуме Маати тихий голос, служивший ему вдохновением. – Даже не думай, что совладаешь с будущим, потому что сумел совладать с прошлым. Все на это надеются, но в итоге всех ждет большое разочарование».

Слуга остановился перед сделанными из вяза и дуба дверьми, которые, как припомнил Маати, вели в комнату для встреч, два раза стукнул, потом открыл и жестом предложил спутнику войти.

Маати сделал глубокий вдох, как перед прыжком с утеса на мелководье, и шагнул через порог.

Дай-кво сидел за своим столом.

Двадцать три лета назад, когда Маати впервые увидел этого человека, он уже был лысым и звали его Тахи-кво. До того как стать даем-кво, он был всего лишь самым суровым и жестоким из двух учителей, которые забирали из семей хайема и утхайема лишних мальчиков, кандидатов для службы в селении дая-кво.

С тех пор как Тахи-кво стал даем-кво, брови его поседели, возле рта залегли глубокие морщины, но черные глаза не утратили своего блеска, сохранили живость.

В комнате присутствовали еще двое мужчин, но этих Маати видел впервые.

Худощавый, в темно-синих с золотом одеждах, сидел за столом напротив дая-кво. Темные волосы стянуты в хвост, виски седые, бородка острая с проседью.

Второй, гораздо крупнее – Маати про себя назвал его горой сала, – стоял у окна, водрузив ногу на широкий подоконник, и смотрел на сады. Он был гладко выбрит, поэтому Маати сразу обратил внимание на второй подбородок. На этом человеке были одежды светло-песочного цвета и стоптанные сапоги из толстой кожи.

Как только дверь закрылась, здоровяк повернулся к вновь прибывшему.

Странное дело, Маати был уверен, что никогда прежде не встречал этих двоих, и в то же время было ощущение, что они знакомы.

Маати принял самую первую позу, какой его обучили в школе.

– Для меня большая честь предстать перед вами, высочайший дай-кво.

Дай-кво хмыкнул и, указав на Маати, коротко сказал:

– Это он.

Теперь уже оба незнакомца смотрели на Маати, и не просто смотрели, а оценивали, как торговцы оценивают свинью или козу.

Маати представил, каким они его видят: мужчина тридцати лет, с небольшими залысинами и животиком. Какой-то неженка в облачении поэта, недостойный того, чтобы рассматривать его кандидатуру для решения самых незначительных задач.

Маати почувствовал, что краснеет, но, стиснув зубы, сумел не выказать ни злости, ни стыда и принял позу приветствия.

– Мне кажется, мы прежде не встречались, – сказал он. – А если встречались, простите, что не могу припомнить.

– Не встречались, – грубовато отозвался здоровяк.

– Тут и смотреть-то не на что, – сказал второй, обращаясь к даю-кво, как будто Маати был для него пустым местом.

Здоровяк нахмурился и на какой-то миг принял позу извинения. Всего лишь соломинка, брошенная утопающему, но Маати был ему благодарен за мизерное проявление уважения.

– Присядь, Маати-тя. – Дай-кво указал на стул. – Выпей чая. Нам нужно кое-что обсудить. Скажи-ка, что ты слышал о событиях в северных городах?

Маати сел и заговорил, пока дай-кво наливал ему чай:

– Мне известно лишь то, о чем говорят в чайных и возле печей, высочайший. В Сетани бузят стеклодувы, вроде как тамошний хай поднял налог на вывоз кухтылей[1]. Но я не слышал, чтобы кто-то принимал их всерьез. В Амнат-Тане летняя ярмарка, хотят переманить покупателей из Ялакета. А хай Мати…

Маати осекся. Теперь он понял, почему эти двое показались ему знакомыми. То есть понял, кого они напоминают.

Дай-кво придвинул к нему по отшлифованной столешнице красивую керамическую пиалу. Маати, сам того не сознавая, поблагодарил телесным жестом, но к пиале не прикоснулся.

– Хай Мати умирает, – сказал дай-кво. – Гниет изнутри. Жаль его – не лучший конец. А его старшего сына убили. Отравили. Об этом в чайных и у печей что-нибудь говорят?

– Говорят, что это подлый прием, – ответил Маати. – Что после Удуна уже тринадцать лет никто не опускался до яда. Но ни один из братьев не обвинил другого… Боги! Вы двое…

– Видишь? – с улыбкой обратился дай-кво к худощавому. – Смотреть не на что, а котелок варит. – Он взглянул на поэта. – Да, Маати-тя, человек, который пачкает мой подоконник сапогами, – это Данат Мати. А этот – Кайин, старший из выживших братьев. И они, вместо того чтобы ополчиться друг на друга, пришли ко мне все обсудить. Потому что никто из них не убивал Биитру.

– Так… вы думаете, что это Ота-кво?

– Дай-кво говорит, что ты знаком с моим младшим братом, – сказал здоровяк Данат, усаживаясь за стол. – Расскажи-ка о нем.

– Я не видел его уже много лет, Данат-кя. Он жил в Сарайкете, когда… когда умер тамошний старый поэт. Ота работал грузчиком в порту. Там мы и расстались.

– Думаешь, он был доволен жизнью? – спросил худощавый Кайин. – Сомневаюсь, что хайскому сыну нравилось таскать мешки. Особенно тому, который отказался от клейма.

Маати, чтобы обдумать ответ, взял пиалу и хлебнул чая, но сделал это не очень грациозно и обжег язык.

– Ота никогда не говорил, что намерен претендовать на престол отца. Не было у него таких амбиций.

– А почему ты вдруг решил, что он стал бы обсуждать с тобой подобные вещи? – с легкой издевкой в голосе поинтересовался Кайин.

У Маати снова кровь прилила к щекам, но в этот раз за него ответил дай-кво:

– Стал бы. Ота Мати с Маати какое-то время были близкими друзьями, но потом поссорились, насколько мне известно, из-за женщины. Я считаю, если бы Ота в то время был настроен принять участие в борьбе за отцовский престол, он бы посвятил в свои планы Маати. В любом случае этот вопрос не представляет для нас интереса. Как сказал Маати, с тех пор прошло много лет. У Оты могли появиться амбиции. Или он мог озлобиться. Нам остается только гадать.

– Но он отказался от клейма… – начал Данат.

Дай-кво оборвал его жестом и резко произнес:

– На то были другие причины, и это не вашего ума дело!

Данат Мати принял позу извинения, но дай-кво только рукой махнул. Маати снова глотнул чая и теперь не обжегся.

А Кайин принял позу вопроса и впервые посмотрел прямо на Маати:

– Ты бы узнал его, если бы увидел?

– Да, узнал бы.

– Похоже, ты в этом уверен.

– Так и есть, Кайин-кя.

Старший Мати улыбнулся, а Маати почувствовал, что собеседники остались довольны его ответом. Ему стало не по себе.

Дай-кво налил себе еще чая и сказал:

– В Мати прекрасная библиотека, одна из лучших в четырнадцати городах. Насколько я знаю, там хранятся рукописи времен Империи. Один из правителей подумывал перебраться в Мати, вероятно, чтобы пересидеть там войну, и послал свои книги вперед. Не сомневаюсь, что на этих полках можно отыскать сокровища, которые помогут в пленении андата.

– Что, правда? – удивился Маати.

– Нет, неправда, – хмыкнул дай-кво. – Думаю, на полках совершенно бессистемно свалены не представляющие никакого интереса книги и свитки, а присматривает за ними никчемный библиотекарь, который тратит свои медяки на вино и шлюх. Но меня это не беспокоит. Главное, чтобы все в Мати поверили в то, что мы решили отправить к ним поэта низкого ранга, вроде тебя, потому что где-то там есть манускрипты, в которых зашифрованы важные для нас тайны, и ты должен перекопать всю библиотеку и найти эти манускрипты. Хаю Мати я написал письмо, в нем сказано, с какой миссией мы тебя посылаем. Хай сам объяснит твое присутствие Семаю Тяну, поэту, который удерживает в своем подчинении андата Размягченный Камень. На самом деле твоя задача – выяснить, мог ли Ота убить своего брата. Если это действительно он, то необходимо узнать, кто его пособники. Если не он, разберись, кто убил Биитру Мати и по какой причине.

– Высочайший… – начал Маати.

– Подожди в саду, – сказал дай-кво. – Мне еще нужно кое-что обсудить с сыновьями хая Мати.

Сад, как и покои дая-кво, был невелик, но ухожен и радовал глаз своей простотой. Посреди благоухающих сосен с аккуратно сформированными кронами журчал фонтан. Маати присел на бортик.

С этого горного склона весь мир выглядел как расстеленная на столе карта.

Маати ждал. В голове гудело, душа пребывала в смятении. Спустя какое-то время послышались размеренные шаги по гравийной дорожке. Маати обернулся и увидел дая-кво. Старик опирался на трость, и Маати поначалу удивился, но вспомнил, что давно не видел высочайшего в полный рост, а за это время многое могло измениться.

Человек со стулом в руках держался на некотором отдалении от хозяина. Как только дай-кво подал знак, слуга поставил стул возле фонтана и сразу ретировался.

– Да, прекрасная перспектива, – сказал дай-кво.

Маати промолчал. Просто не был уверен, что имеет в виду высочайший – вид со склона горы или дело братьев Мати.

Дай-кво взглянул на него и чуть скривил губы – не поймешь, улыбка это или нечто менее дружелюбное, – а затем протянул два прошитых и запечатанных воском письма.

Маати сунул бумаги в рукав.

– Боги, я старею, – вздохнул дай-кво и указал тростью на одну из сосен с фигурно сформированными кронами. – Видишь вон то дерево?

– Да, высочайший.

– В его ветвях живет семейство дроздов. Каждый день будят меня ни свет ни заря. Все собираюсь кого-нибудь послать, чтобы разорил гнездо, да решимости не хватает.

– Высочайший милостив.

Дай-кво снизу вверх посмотрел на Маати и прищурился. Плотно сжатые губы стали совсем тонкими, а морщины были черны, словно лицо разлиновали углем.

Маати стоял без движения, ждал.

Наконец дай-кво снова отвернулся и со вздохом спросил:

– А ты? Справишься?

– Я сделаю все, что велит высочайший.

– Да, знаю, ты отправишься в Мати. Но сможешь ли донести мне, что он там? Ты же понимаешь: если Ота стоит за всем этим, сначала братья убьют его, а уж потом займутся друг другом. Это большая ответственность и тяжелая ноша. Если тебе такое не по силам, скажи сейчас, и я найду другой путь. Однажды я в тебя поверил, но ты обманул мои ожидания.

– Этого больше не повторится, высочайший.

– Ну хорошо, – сказал дай-кво и умолк.

Маати так долго ждал позы прощания, после которой мог бы уйти, что даже начал гадать – дай-кво забыл о нем или намеренно игнорирует, чтобы таким образом унизить.

Наконец дай-кво тихо спросил:

– Сколько лет твоему сыну, Маати-тя?

– Двенадцать, высочайший. Но я не видел его уже несколько лет.

– И ты зол на меня из-за этого.

Маати хотел жестом изобразить отрицание, но сдержался и опустил руки. Подумал, что не время и не место соблюдать придворный этикет.

Дай-кво это заметил и улыбнулся:

– А ты становишься мудрее, мой мальчик. В юности был глупцом. В сущности, это не так уж и плохо, многие мужчины глупы. Но ты видел свои ошибки и не давал их исправить. Это был неверный путь, и, кажется, я знаю, какую цену тебе пришлось заплатить.

– Высочайшему виднее.

– Я говорил тебе, что в жизни поэта нет места семье. Естественно, время от времени могут появляться любовницы – большинство мужчин слишком слабы, чтобы отказать себе в подобных утехах. Но жена? Ребенок? Нет. Семья накладывает обязательства, а нашему делу надо отдаваться целиком. И я тебя предостерегал. Помнишь? Я говорил тебе об этом, а ты…

Дай-кво нахмурился и покачал головой, как будто ему тяжко было вспоминать.

Маати понимал, что настал момент, когда он может раскаяться и признать, что дай-кво был прав с самого начала и во всем. Но он промолчал.

– Я был прав, – сказал за него дай-кво. – И теперь ты слабый поэт и несостоявшийся муж. Твои работы далеки от совершенства, а жена забрала твоего отпрыска и ушла. Как я и предсказывал, тебе не удалось совместить одно с другим. Но я не виню тебя, Маати. Никому такое не под силу. В Мати появится шанс начать все сначала. Справишься – все забудут о твоих прошлых неудачах, и только успех останется в памяти у людей.

– Я сделаю все, что в моих силах, и сверх того.

– Уж постарайся, потому что третьего шанса не будет. И второй-то редко кому выпадает.

Маати принял позу ученика, запоминающего наставления учителя.

Дай-кво смерил его взглядом и ответил жестом, которым учитель заканчивает урок, а потом поднял руку и сказал:

– И не упусти эту возможность только для того, чтобы мне досадить, Маати. Твой провал в этом деле мне не навредит, а тебя уничтожит. Ты зол, потому что я в свое время сказал тебе правду и потому что все, о чем я говорил, сбылось. Подумай над этим по пути на север. Ответь себе на вопрос: стоит ли ненавидеть меня?

В открытое окно задувал пахнущий соснами и дождем ветер. Ота Мати, шестой сын хая Мати, лежал на кровати и слушал, как дождь стучит по каменным плитам и черепичной крыше постоялого двора, а речные волны без устали с тихим плеском набегают на берег.

В очаге плясал и плевался искрами огонь, но Оте все равно было зябко. Ночная свеча погасла, и он не стал зажигать ее снова – утро придет в свой час, никуда не денется.

Плавно открылась и закрылась раздвижная дверь, но Ота не повернулся, чтобы посмотреть, кто вошел в комнату.

– Все хандришь, Итани, – сказала Киян.

Итани – вымышленное имя, Ота сам для себя его выбрал и так при первом знакомстве представился Киян.

У Киян был глубокий грудной голос, мелодичный, как у певицы.

Ота повернулся на бок.

Киян в строгих одеждах – такие обычно носят женщины, у которых есть свое дело, – опустилась на колени возле очага. Кожа у нее была смуглая и гладкая, а лицо узкое, и прядь волос упала на лоб. Когда на ее губах играла улыбочка, она напоминала Оте лисицу.

Киян положила в огонь полено и сказала:

– Вообще-то, я надеялась, что ты спишь.

Ота, вздохнув, одной рукой изобразил слабый жест раскаяния.

– О, не стоит передо мной извиняться, – произнесла Киян. – Я равно счастлива принимать тебя и в моих комнатах, и в чайном домике, просто старый Мани стосковался по свежим новостям. А может, хочет подпоить тебя, чтобы вместе распевать его похабные песенки. Ты же знаешь, он по тебе скучал.

– Да уж, тяжко, когда тебя так любят.

– Не смейся. Это не любовь на века, но и такой мало кто может похвастаться. Оглянуться не успеешь, как превратишься в старикашку из тех, что ждут, когда им нальют дармового вина, и беспрестанно жалеют себя. Как говорится, что имеем – не храним, потерявши – плачем.

– Прости, я и не думал смеяться на старым Мани. Просто… – Ота вздохнул.

Киян закрыла окно и зажгла ночную свечу.

– Просто ты хандришь, – сказала она. – А еще лежишь голый, не укрылся одеялом. Все думаешь, что совершил нечто дурное, – вот и наказываешь себя.

– А я и не знал, из-за чего разлегся тут нагишом. Спасибо, что подсказала.

– Не за что, – усмехнулась Киян, раздеваясь. – От меня ничего не утаишь, Итани, даже не пытайся. Лучше сам все расскажи, легче станет.

Ота и сам не раз думал об этом.

«Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Имя Итани Нойгу выбрал себе еще в детстве. Мой отец умирает, а братья, которых я едва помню, взялись убивать друг друга, и мне от этого худо».

И что бы сказала на это Киян? Она так гордится тем, что понимает его, что разбирается в людях, что способна проследить ход мысли любого, даже незнакомца.

Вот только Ота не думал, что она догадалась о том, что он на самом деле никакой не Итани.

Киян легла рядом и укрыла себя и его теплым одеялом.

– Нашел себе другую в Чабури-Тане? – спросила она полушутя-полувсерьез. – Какая-то юная танцовщица похитила твое сердце или другую часть плоти и теперь ты ломаешь голову, как бы помягче сказать, что бросаешь меня?

– Я же посыльный. У меня в каждом городе, куда ни пошлют, есть женщина.

– Неправда, – сказала Киян. – Другие посыльные, может, и заводят себе женщин в разных городах, но только не ты.

– Это почему?

– Да потому, что я полгода чего только не делала, чтобы привлечь твое внимание, разве что голышом перед тобой не расхаживала. И ты не задерживаешься в других городах, так что у тамошних женщин просто нет шансов до тебя добраться. И не откидывай одеяло – тебе, может, и хочется мерзнуть, а мне нет.

– Ладно, не буду. Может, я просто чувствую себя старым.

– Созрел, значит, к своим тридцати трем? Что ж, когда надоест мотаться по городам, я буду рада тебя нанять. Сгодишься на что-нибудь. Хотя бы выпроваживать пьяниц и ловить тех, кто норовит смыться, не расплатившись.

– Ты мало платишь, – возразил Ота. – Я говорил с Мани, так что в курсе.

– Ну, тебе буду доплачивать за то, что по ночам греешь мне постель.

– А может, сначала предложишь прибавку старому Мани? Он здесь дольше меня.

Киян шлепнула его ладонью по груди, а потом уютно устроилась у него под боком. Ота невольно обнял ее; тепло женского тела манило, как знакомый запах. Киян пробежала пальцами по татуировке у него на груди. Краска от времени потускнела, а линии, некогда четкие, размылись.

– Ладно, шутки в сторону, – устало произнесла Киян. – Если захочешь остаться, я тебя приму. Будешь жить здесь со мной, поможешь управляться с делами на постоялом дворе.

Ота гладил ее по голове, пропуская между пальцами прядь за прядью. Волосы у Киян были с проседью, из-за чего она казалась старше своих лет. Ота знал, что она седая с самого детства, как будто родилась уже старой.

– Звучит так, будто ты предлагаешь жениться, – сказал он.

– Может быть. Это не обязательно, но так было бы проще вести дела. А вообще, муж мне не нужен. Поженимся, если тебе так будет лучше…

Ота прервал ее нежным поцелуем. Они не были вместе несколько недель, и Ота удивился, когда понял, как сильно ему не хватало этих прикосновений. Усталость после долгой дороги как рукой сняло, тревога отпустила. Любовь Киян дарила ему утешение.

А потом она уснула, обняв его за плечи. Ота слушал ее глубокое, ровное дыхание и сам постепенно заснул.

Утром он проснулся первым, выскользнул из кровати и тихо оделся. Солнце еще не взошло, но небо на востоке уже посветлело, утренние птицы заливались звонкими трелями.

Ота перешел по древнему каменному мосту в Удун.

Город на реке Киит был словно паутиной покрыт сетью дорог и каналов. Под горбатыми мостами свободно проходили баржи, зеленоватая вода плескалась у каменных ступеней, устланных речным илом.

Ота остановился у прилавка на широкой центральной площади и за две полоски меди купил ломоть медового хлеба и пиалу черного дымящегося чая.

Вокруг медленно просыпался город – улицы и каналы заполнялись лавочниками и купцами, на всех углах и на привязанных к берегу плотиках, чтобы привлечь к себе внимание, пели нищие попрошайки, по мостовым тащили груженые повозки работники… И повсюду порхали птицы со сверкающим на солнце опереньем – синим и красным, зеленым, как трава, и розовым, как рассвет. Их пронзительный щебет щедро вливался в музыку города.

«Да, Удун поистине город птиц», – думал Ота, запивая хлеб горячим чаем.

Дом Сиянти занимал обширную территорию в лучшей части города чуть ниже дворцов, и воды Киит здесь не были загажены отходами, которые сбрасывали в реку живущие ниже по течению тридцать тысяч мужчин, женщин и детей.

Здания из красного кирпича поднимались на три этажа, в принадлежащем Дому канале стояло множество барж, все выкрашены в цвета Сиянти – красный и серебристый. Кирпичную арку, что вела в центральный внутренний двор, венчал герб, на котором были символически изображены солнце и звезды.

Когда Ота проходил под этой аркой, возникало такое чувство, будто он возвращается домой.

Амиит Фосс, распорядитель посыльных Дома Сиянти, с утра пораньше уже работал в своем кабинете – учил уму-разуму трех подмастерьев, используя для этого острые словечки и даже оскорбления, но без рукоприкладства.

Ота шагнул через порог и принял позу приветствия.

– А! Пропащий Итани! А ты знаешь, как на языке Империи будет «недоумок»? Итани-на!

– Со всем уважением, Амиит-тя, но это не так.

Распорядитель широко улыбнулся, ученица – девчонка лет тринадцати – что-то пробурчала себе под нос, а мальчишка рядом с ней хихикнул.

– Ладно, – сказал распорядитель. – Мальцы, вам задача: перепроверить все шифрованные письма за прошлую неделю.

– Но это не я… – попробовала возразить девчонка.

Распорядитель одной простой позой заставил ее умолкнуть, и подростки, сердито зыркая друг на друга, покорно покинули кабинет.

Амиит вздохнул:

– Такие дела. Поступают ко мне в том возрасте, когда учеба побоку, лишь бы заигрывать друг с дружкой. Ну, пойдем в комнату для встреч. А ты подзадержался – я думал, раньше вернешься.

– На то были причины, – ответил Ота, следуя за распорядителем посыльных. – В Чабуре-Тане неспокойно – обстановка гораздо хуже, чем в мой последний приезд.

– Прямо-таки хуже?

– Да, все из-за беженцев с Западных земель.

– С Запада бегут всегда, это не новость, – заметил Амиит.

– Но не в таких количествах, – возразил Ота. – Ходят слухи, хай Чабури-Тана собирается ограничить допуск иноземцев на остров.

Амиит положил ладони на ведущую в комнату встреч резную деревянную дверь и замер. Ота по глазам распорядителя видел, как тот взвешивает последствия ожидаемого решения хая. А потом Амиит взглянул на Оту, приподнял брови, что означало признательность, и толкнул дверь.

Полдня они провели, сидя в обитых грубым шелком креслах. Амиит выслушал подробный доклад Оты и принял от него покрытые тайнописью и прошитые листы.

Ота далеко не сразу понял, что собой представляет эта работа. Шесть лет назад, когда он – голодный, потерянный, преследуемый тяжелыми воспоминаниями – приехал в Удун, ему казалось, что посыльный – это тот, кто доставляет из одного места в другое письма или посылки, иногда, если надо, передает ответ тем, кто его ожидает.

Но это слишком просто; с тем же успехом можно сказать, что работа фермера заключается в том, что он разбрасывает по полю зерна и уходит, а через несколько месяцев возвращается, чтобы собрать урожай.

Оте повезло. Ему помогло умение легко заводить друзей, и те обучили его «благородному ремеслу» посыльных: собирать сведения, которые могут представлять интерес для их Дома; правильно оценивать любую активность на улице или на рынке; узнавать о настроениях в городе. Кроме того, его научили читать тайнопись и зашивать вскрытые письма так, чтобы это невозможно было заметить. А еще притворяться, будто выпил лишнего, и в непринужденном разговоре выведывать у попутчиков нужную информацию.

Теперь Ота понимал: чтобы стать настоящим посыльным, необходимо постоянно совершенствоваться. И хотя он пока еще числился подмастерьем, эта работа дарила ему радость.

Амиит знал сильные стороны Оты и давал ему поручения, с которыми бы тот наверняка справился лучше других. За доверие распорядителя посыльных Дома Сиянти и уважение товарищей Ота платил сполна: добывал важные сведения, собирал слухи, запоминал, о чем болтают люди, и делился своими догадками об интригах или заговорах.

Он объездил летние города на юге, к западу от равнин; бывал в городах, которые напрямую торговали с Западными землями, и на Восточном побережье, где ему неизменно пригождалось знание малораспространенных и сложных для понимания островных языков.

Может, это делалось намеренно, а может, ему просто везло, но вот на север дальше Ялакета Оту никогда не посылали и в зимние города он не заезжал.

Так продолжалось до сегодняшнего дня.

– На севере неспокойно, – проговорил Амиит, убирая в рукав последнее из вскрытых писем.

– Слышал, – ответил Ота. – В Мати начался переход власти.

– Амнат-Тан, Мати, Сетани… Везде что-то назревает. Купи-ка ты себе одежду потеплее.

– Не знал, что Дом Сиянти ведет в тех краях активную торговлю, – как можно беспечнее произнес Ота.

– Сейчас – нет, но в будущем – вполне вероятно. И не торопись со сборами: я жду вестей с Запада и раньше чем через месяц на север тебя не пошлю. Так что есть время спустить все заработанное. Или ты… – Распорядитель прищурился и изобразил ожидание отказа.

– Просто холода не люблю, – отшутился Ота. – Я ведь вырос в Сарайкете, а там и вода-то никогда не замерзает.

– Да, жизнь не сахар, – сказал Амиит. – Если хочешь, могу послать кого-нибудь другого.

«Ага, и всем станет любопытно, почему это я вдруг отказался», – подумал Ота и принял позу, говорящую о готовности выполнить поручение.

– Не надо, я справлюсь… Тепло одетый – тем более.

– Ну, летом на севере не так уж и плохо, – сказал Амиит. – Это зимой там от мороза у любого яйца зазвенят.

– Вот зимой и посылайте кого угодно, только не меня.

Они обменялись еще парочкой доброжелательных шуток, и Ота ушел, сказав напоследок, что в случае надобности его можно найти на постоялом дворе Киян.

Остаток дня Ота провел в чайной на окраине складского квартала – беседовал со старыми знакомыми, обменивался новостями в надежде услышать, что и как в Мати, но, по слухам, там все было по-прежнему – старший сын хая отравлен, а два его брата подались в бега. Никто не знал, где они и кто из них начал традиционное кровавое соперничество за отцовский престол. О шестом сыне хая в разговорах упомянули всего лишь пару-тройку раз, но для Оты его старое имя звучало как предвещающие грозу далекие раскаты грома.

Когда он, размышляя, возвращался на постоялый двор, в кроны деревьев уже проникла тьма, а на улицы опустились сумерки.

Да, отправляться с заданием в Мати рискованно, но и отказываться тоже небезопасно. Тем более без особой на то причины.

Ота умел различать, когда обычные слухи и домыслы становятся особенно интенсивными. Скоро изо всех городов и поселений помельче десятками пойдут донесения. И если кто-нибудь заподозрит, что Итани не тот, за кого себя выдает, велика вероятность, что его разоблачат и сделают участником нескончаемой, бессмысленной и кровавой драмы, веками сопровождающей переход власти от отца к сыну.

Ота многое бы отдал, лишь бы этого не случилось.

Если он настоящий посыльный, а не притворяется таковым, то отправится на север, выполнит поручение распорядителя и вернется назад.

Да, это самая мудрая стратегия.

А еще по дороге Ота пытался представить, что за человек его отец. И каким был старший брат. И мать… Плакала ли она, когда отсылала своего мальчика в школу, где лишние сыновья из благородных семей либо становятся поэтами, либо навсегда лишаются титула?

Ота вошел на постоялый двор, и ход его мыслей прервали доносящиеся из общего зала громкие разговоры и смех, звуки музыки и запахи жареной свинины, печеного ямса и сосновой смолы.

Как только Ота переступил порог, Мани всучил ему глиняную пиалу с вином и увлек к скамье возле огня.

В зале собралась большая компания: купцы из крупных городов, фермеры из предместий и те, кто просто еще не решил, где осесть. У каждого было свое прошлое, они много чего могли рассказать. Главное, выбрать подходящий момент и задать правильный вопрос.

Позже, когда воздух, казалось, нагрелся не только от огня в очаге, но и от жарких споров, Ота увидел в противоположном конце зала Киян. Она была в строгих одеждах хозяйки постоялого двора, волосы убраны назад, но лицо и расслабленная поза говорили о том, что она довольна собой, сознаёт, что это ее место, и гордится доставшейся ей судьбой.

Глядя на Киян, Ота вдруг почувствовал такое острое желание быть рядом с ней, что даже дыхание перехватило. Но это совсем не было похоже на обычное влечение, к которому он давно привык.

Он вообразил, как испытывает такое же довольство собой и сознаёт свое место в этом мире.

Киян повернулась к Оте, как будто он с ней заговорил, и чуть склонила голову набок – не какая-то формальная поза, но определенно вопрос.

Ота улыбнулся в ответ. Да, похоже, она предлагает ему настоящую жизнь и достойное будущее.

Накануне очередной схватки в войне, которую Семай Тян вел всю жизнь, с его обычными, лишенными всякого смысла снами происходило одно и то же. Какая-то мелочь проникала в сон и заполняла его ужасом, грозившим никогда не закончиться.

В этот раз Семаю снилось, будто он гуляет по уличной ярмарке в поисках прилавка, где продаются его любимые лакомства. И вдруг рядом возникает девушка. Семай смотрит на нее, и его затуманенное сном сознание начинает сопротивляться. А девушка протягивает к нему руку, и ладонь у нее зеленая, как сочная летняя трава.

Семай проснулся оттого, что не мог закричать во сне.

Он встал, тяжело дыша, как после долгого бега, надел простые коричневые одежды поэта и прошел в главную комнату своего дома.

Каменные стены чуть порозовели в утреннем свете, холодный весенний воздух пытался одолеть тепло слабого огня в очаге, а толстые ковры под босыми ногами ощущались как мягкая трава на ухоженной лужайке.

Андат ждал поэта за игорным столом. Фишки из белого мрамора и черного базальта расставлены, строй белых уже нарушен – один диск выдвинут в поле.

Семай сел и посмотрел в светлые глаза противника. На разум давила предгрозовая тяжесть.

– Снова? – спросил поэт.

Размягченный Камень кивнул крупной головой.

Семай Тян оценивающе глянул на доску, вспомнил, как происходило пленение, как читались строки, благодаря которым нечто сидящее перед ним обрело форму, – и передвинул черную фишку на пустое поле.

Игра началась.

Размягченный Камень был пленен не Семаем, а поэтом Манатом Дору, и произошло это не одно поколение назад.

Игра в камни была яркой иллюстрацией процесса пленения: постоянно меняющиеся варианты продолжения игры и неизменные каменные фишки. Поединок между стремящимся на свободу духом и поэтом, удерживающим его в подчинении.

Семай провел пальцем по краю доски, там, где когда-то ее касался Манат Дору, оценил наступающий фронт белых и выстроил свою линию защиты из черных фишек. Те же фишки передвигали давно умершие поэты, игравшие в эту же игру с существом, которое теперь сидело напротив Семая.

И с каждой одержанной победой подчинение духа обновлялось, становилось еще крепче.

Это была превосходно продуманная стратегия, хотя бы потому, что пленение, помимо всего прочего, сделало Размягченный Камень очень слабым игроком.

Буря стихла, Семай потянулся и зевнул. Размягченный Камень, гневно сверкая глазами, смотрел на свои фишки.

– Проигрываешь, – заметил Семай.

– Знаю, – отозвался андат рокочущим, как сход горной лавины, голосом, что было одним из поэтических воплощений камня. – Но неотвратимость поражения не лишает достоинства тех, кто продолжает бороться.

– Хорошо сказано.

Андат пожал плечами и улыбнулся:

– Можно позволить себе пофилософствовать, когда проигрыш ведет к тому, что ты переживешь противника. В эту игру проигрываю я. Ты ее выбрал. Но мы играем и в другие, а в них я не так уж и плох.

– Не я выбрал эту игру. Мое двадцатое лето еще впереди, а у тебя их было больше двухсот. Когда ты начал играть, мой дед меня еще и в мыслях не держал.

Андат изобразил мощными руками жест несогласия.

– Мы с тобой всегда играем в одну и ту же игру. А если ты вначале был кем-то другим, это твои трудности.

Они никогда не начинали разговор, пока исход игры не был предрешен. Готовность андата к беседе была таким же верным признаком окончания партии, как и наступившая в сознании Семая тишина. Но последний ход еще не был сделан…

И тут в дверь громко постучали:

– Я знаю, что ты там! Давай же, просыпайся!

Услышав знакомый голос, Семай вздохнул и встал из-за игрового стола.

Андат сосредоточенно смотрел на доску, и поэт не сомневался в том, что соперник не сдается, ищет способ выйти из безнадежной ситуации. По пути к двери Семай дружески похлопал его по плечу.

– Я этого не потерплю! – возмущенно выпалил краснощекий толстяк в ярко-синей мантии с богатым желтым шитьем, как только перед ним отворилась дверь.

На шее у толстяка висела медная цепь – знак занимаемой должности.

Семай не впервые подумал, что Баараф был бы на своем месте в качестве управляющего каким-нибудь торговым Домом или фермой, а не здесь, среди знати утхайема.

– Вы, поэты, слишком много о себе возомнили! Раз заполучили в подчинение андата, значит вам все дозволено? А я пришел сказать тебе, что это не так.

Семай принял позу приветствия и отступил в сторону, впуская толстяка.

– Я ждал тебя, Баараф. Вижу, чего-нибудь перекусить ты не захватил.

– У тебя слуги для этого есть.

Баараф уверенным шагом вошел в просторную комнату и, как обычно, жадно оглядел полки с книгами, свитками и картами.

Андат посмотрел на него снизу вверх, медленно растянул губы в улыбке и вернулся к доске с фишками.

– Я не желаю, чтобы в моей библиотеке болтались неизвестно откуда взявшиеся невежды.

– Что ж, будем надеяться, что наш друг, направленный сюда даем-кво, окажется неплохо образованным.

– Тебе лишь бы перечить. Вот он явится сюда и будет рыться, совать повсюду нос, а ведь ты знаешь, что в моей библиотеке есть очень старые книги, плохое обращение их погубит.

– Может, сделаешь копии? Тогда оригиналы останутся в целости и сохранности.

– Именно этим я и занимаюсь, но ты ж знаешь, копирование требует уйму времени и терпения. Нельзя просто привести с улицы писцов-недоучек и усадить их за бесценные книги Империи.

– Баараф, как ни старайся, ты не справишься в одиночку. Это попросту невозможно.

Библиотекарь сердито посмотрел на Семая, но глаза заблестели.

Андат тем временем двинул вперед белую фишку, и в голове у Семая снова зашумело. Хороший ход.

– Ты придаешь какой-то мысли форму человека, заставляешь ее выделывать всякие фокусы и потом рассказываешь мне, что возможно, а что нет? Сам-то себя слышишь? В общем, я предлагаю сделку, если ты…

– Погоди со своей сделкой, – сказал Семай.

– Если ты просто…

– Барааф, или умолкни, или уходи. Мне надо закончить партию.

Семай уселся за игровой стол. Андат вздохнул.

Белая фишка открыла возможность продвижения другим, прежде заблокированным. Семай нахмурился: никогда еще андат не делал подобных ходов.

Исход игры предрешен, андат не сможет провести свои фишки к цели раньше, чем черные достигнут своей. Но пока не заявился библиотекарь, все было гораздо проще.

У Семая покалывало пальцы. Он проделал в уме следующие пять шагов и решительно двинул черную фишку вперед, так что она преградила андату самый короткий путь к цели.

– Отличный ход, – сказал наблюдавший за игрой библиотекарь.

– Чего ты от меня хочешь? Просто скажи – я отвечу отказом и смогу дальше заниматься своими делами.

– Сделка такая: я предоставляю поэтишке полный доступ в мою библиотеку, а ты соглашаешься отдать мне твою коллекцию. Разумнее хранить все книги и свитки в одном месте – так их проще систематизировать.

Семай принял позу благодарности и сказал:

– Нет. А теперь уходи. Мне надо доиграть.

– Да ты сам подумай! Если я…

– Во-первых, ты предоставишь Маати Ваупатаю полный доступ в библиотеку, потому что так тебе велели дай-кво и хай. И во-вторых, я ничего не решаю, со мной даже никто не советовался по этому поводу. Ты же не идешь к ювелирам, когда тебе нужен ячмень? Вот и ко мне не приходи, чтобы выторговать уступки в деле, с которым я никак не связан.

На лице библиотекаря промелькнула искренняя обида. Размягченный Камень прикоснулся к белой фишке, но сразу убрал руку и снова задумался.

Библиотекарь изобразил крайне формальную просьбу о прощении.

– Нет, это ты меня прости, – сказал в ответ Семай. – Я не хотел грубить, как сварливая жена фермера, просто ты пришел не вовремя.

– Ах да, конечно. От исхода этой твоей детской игры зависит судьба мира. Сиди-сиди, я закрою за собой.

– Мы можем поговорить позже, – сказал Семай в спину уходящему библиотекарю.

Дверь затворилась, и Семай остался наедине со своим пленником, или подопечным, или вторым «я».

– Он не очень-то хороший человек, – пророкотал Размягченный Камень.

– Так и есть, – согласился Семай. – Но друзей не выбирают. И да оградят нас боги от мира, где любовь достается только тем, кто ее заслуживает.

– Неплохо сказано, – похвалил андат и сделал уже предугаданный Семаем ход.

После этого игра быстро подошла к концу.

На завтрак было жаркое из баранины с вареными яйцами. Пока Семай ел, Размягченный Камень убрал доску с фишками и присел возле очага, чтобы погреть свои огромные кисти рук.

День предстоял длинный, и после утренней схватки Семай не ждал от него ничего хорошего. До полудня он обещал зайти к резчикам – из карьера доставили груз гранита, требуется его помощь, прежде чем камень начнет превращаться в вазы, которыми так славится Мати.

А после полудня Семая будут ждать горняки, они хотят обсудить дела на серебряном руднике Дома Пирнатов. Горные мастера хая обеспокоены тем, что размягчение пород вокруг недавно открытого пласта руды может ослабить всю структуру шахты. А управляющий Дома Пирнатов считает, что рискнуть стоит.

Семай знал все это и понимал, что встреча будет похожа на свалку, которую устраивают в песочнице не поделившие формочки детишки. При одной только мысли, что придется выслушивать доводы обеих сторон, поэту становилось безумно тоскливо, но деваться некуда – он должен был там присутствовать.

– Так скажи им, что я чуть не обыграл тебя, – предложил андат. – Мол, ты совершенно обессилел после такого и не можешь прийти.

– Ага, и моя жизнь несказанно улучшится, если все в Мати станут бояться, что их город может превратиться во второй Сарайкет.

– Я лишь говорю, что у тебя есть выбор, – проговорил андат, с улыбкой глядя на огонь в очаге.

Невысокий, но просторный дом с толстыми каменными стенами стоял отдельно за стенами дворцового городка и вне территории, отведенной для особняков утхайема. Его окружали дубы с искусно сформированными кронами; в тени, куда еще не добиралось солнце, остались серые кучки снега и подмерзшие лужи.

Семай с андатом шли на запад, к дворцам и Великой башне, самой высокой из всех невероятно высоких башен Мати. Прогулка на свежем воздухе по залитым солнцем улицам не шла ни в какое сравнение с передвижением по сети тоннелей, куда прятался город, когда сугробы вырастали настолько, что даже снежные двери было не открыть.

Короткие дни и мороз такой, что камни трескаются, – это зимний Мати. Так что с наступлением весны все горожане стремились поскорее выйти в сады и погулять под открытым небом.

Мимо Семая проходили мужчины и женщины, все в теплой одежде, но без головных уборов.

Поэт с андатом остановились возле печи огнедержца; там же грелась и распевала старинные песни рабыня. Прямо перед ними возвышались серые хайские дворцы с острыми, как лезвие топора, крышами. А дневной свет остался у них за спиной, манил к себе, как фигурки «сахарных призраков» в Ночь свечей.

– Еще не поздно, – тихо пробормотал андат. – Манат Дору часто так делал. Он посылал хаю записку с жалобой: дескать, удерживать меня слишком трудно и ему нужно отдохнуть. Что тебе мешает так же поступить? А сами пойдем в чайную у реки, там жарят в масле лепешки и посыпают их сахарной пудрой. Когда на такую дунешь, в воздухе повисает белое облачко.

– Выдумки, – хмыкнул Семай.

– Нет, я ничего не выдумываю, это правда. Хай иногда страшно злился, но что он мог поделать?

Рабыня улыбнулась и приняла позу приветствия. Семай ответил тем же.

– Или можем заглянуть в сады, где часто бывает Идаан. Если она не занята, пригласим погулять вместе с нами, – продолжил андат.

– И с чего ты взял, что прогулка с дочерью хая для меня предпочтительнее сладких лепешек в чайной на берегу реки?

– Ну, она начитанная и очень сообразительная, – ответил андат, как будто поэт спрашивал всерьез. – К тому же я знаю, что ты находишь ее приятной на вид. И она любит выходить порой за рамки приличий, пусть и самую малость. А это, если память мне не изменяет, ценится выше, чем самые вкусные лепешки.

Семай переступил с ноги на ногу и жестом остановил юного слугу. Тот узнал поэта и склонился в глубоком приветственном поклоне.

– Я хочу, чтобы ты передал мои слова Господину вестей.

– Да, Семай-кя, – с готовностью ответил мальчишка.

– Скажи ему, что сегодня утром у меня была схватка с андатом и я слишком изнурен, чтобы заниматься делами. И еще скажи: если почувствую себя лучше, приду завтра.

Поэт выудил из рукава кошель, выбрал среди полосок серебряную. Мальчишка потянулся за вознаграждением, но Семай убрал руку за спину и пристально посмотрел в карие глаза:

– Если спросит, скажешь, что я выглядел нездоровым.

Мальчишка быстро-быстро закивал, и Семай вложил в его ладонь серебро. Если и было какое-то поручение у маленького слуги, он вмиг о нем забыл и со всех ног помчался к погруженным в сумеречные тени дворцам хая.

– Ты дурно на меня влияешь, – заметил Семай.

– Постоянная борьба – вот цена власти, – абсолютно серьезно отозвался андат. – Тяжко тебе приходится. А теперь давай найдем Идаан и полакомимся сладкими лепешками.