Биитру Мати разбудил голос жены:

– Просыпайся, к тебе гонец с рудников. Там, похоже, сломался один из твоих водоподъемников.

Старший сын хая Мати, зрелый мужчина сорока пяти лет, застонал и открыл глаза. Первые лучи восходящего солнца окрашивали в золотистый цвет окна из тончайшего, как бумага, камня.

Хиами присела на кровать рядом с мужем и продолжила:

– Я уже послала мальчика за теплым халатом и сапогами, и чай с хлебом сейчас принесут.

Биитра откинул одеяло и, закряхтев, голый встал с кровати.

В его полусонной голове пронеслась сотня ответов на услышанное: «Там и без меня хватает мастеров, сами справятся», «Чай с хлебом? Я что, в тюрьме?» или «Да сними же ты халат, милая, до утра сами там как-нибудь все наладят».

Но он дал обычный ответ, зная, что другого жена от него и не ждет:

– Нет времени, перехвачу что-нибудь на месте.

– Будь осторожен, – сказала Хиами. – Как представлю гонца с вестью о том, что кто-нибудь из твоих братьев до тебя добрался, худо становится.

– Не думаю, что они, когда настанет время, выберут в качестве оружия какой-то водоподъемник.

Биитра ответил шутливо, но перед тем, как уйти из спальни, с особенной нежностью поцеловал супругу. В комнате для переодеваний слуги помогли ему облачиться в лилово-серый халат и надеть сапоги из тюленьей кожи.

И он вышел к принесшему дурные вести гонцу.

– Высочайший! – Гонец принял позу столь смиренную, что сгодилась бы и для храма. – Подтопление на руднике Дайкани. Говорят, в нижних штольнях воды уже по пояс.

Биитра мысленно выругался, но в ответ принял позу благодарности, и они вдвоем пошли по просторному главному залу Второго дворца.

На ходу Биитра размышлял о том, что штольни сами так быстро не затопляются. Здесь дело нечисто. Он попытался мысленно воспроизвести план рудника Дайкани, но тщетно – в горах и долинах вокруг Мати десятки шахт, всего просто не упомнишь. Одних вентиляционных стволов четыре… Или шесть? В общем, надо поехать и самому осмотреть.

За стенами дворца Биитру поджидала личная стража – десять телохранителей в парадной кольчуге, которую, несмотря на блеск и тонкое плетение, не пробьет нацеленный удар клинком. И вооружены они были мечами и кинжалами столь острыми, что при желании и бороду сбрить можно.

У каждого из братьев Биитры была такая же серьезная охрана.

«Придет время, и они выполнят свое предназначение, – подумал Биитра о телохранителях, – но не сегодня. Сегодня надо наладить работу водоподъемника».

Он сел в паланкин, и четверо носильщиков подняли жерди на плечи.

Биитра подозвал гонца и с легкостью, которая достигается бесчисленными повторениями, одним движением кисти дал понять, что последует приказ.

– Иди рядом. Хочу до прибытия узнать все, что тебе известно.

Они быстро пересекли территорию дворцов, где знаменитые башни возвышались над ними, точно деревья в лесу – над кроликами, и вышли на мощенные черной брусчаткой улицы Мати.

Слуги и рабы, завидев паланкин Биитры, принимали самоуничижительные позы. Немногие проснувшиеся в столь ранний час и вышедшие из дому утхайемцы кланялись, смиренной позой демонстрируя, что признают различие между собой и тем, кто, возможно, однажды откажется от своего имени и станет хаем Мати.

Но Биитра едва замечал этих людей, он мог думать лишь о механизмах для добычи руды, которые были его настоящей страстью, – о водоподъемниках, дробилках и лебедках. Заодно прикинул, что до рудника он доберется еще до того, как резвое солнце ранней весны поднимется на две ладони.

Оставив горы за спиной, процессия двинулась южной дорогой и вскоре пересекла извилистый мост через Тидат, чьи воды еще несли с собой запахи породившего ее ледника.

Впереди лежала равнина с разбросанными по ней предместьями, фермами, зелеными лугами и полями озимой пшеницы. Почки на деревьях полопались, еще немного, и весна вступит в свои права, вернет похищенный зимой дневной свет.

Гонец рассказывал Биитре о происшествии, но для полноты картины этого было недостаточно, к тому же на полпути к цели ветер усилился, и его свист в ушах сильно мешал беседе.

Впрочем, по мере приближения к руднику Биитра все четче представлял его схему.

Это не первый рудник, который Дом Дайкани арендовал у хая. В первом шесть стволов для проветривания, а здесь четыре. Вот так постепенно, шаг за шагом, Биитра мысленно восстановил весь план рудника и увидел возникшую перед собой задачу так четко, словно ее начертили углем на доске или высекли резцом на каменной плите.

К тому времени, когда впереди показались надворные строения нижнего города, пальцы у Биитры онемели от холода и из носа текло. И созрело четыре версии случившегося, а еще накопилось с десяток вопросов, которые требовали подтверждения его правоты.

Сразу по прибытии Биитра, забыв о хлебе и чае, направился к входу в шахту.

Хиами сидела возле жаровни, вязала шарф и слушала, как юный раб поет песни времен Старой Империи. Голос у мальчика был высокий и красивый, а песня рассказывала о почти забытых императорах, о том, как они любили и воевали, проигрывали сражения, одерживали победы и погибали.

В таких песнях поэты и плененные ими духи-андаты вели свою глубоко личную войну. Их битвы были полны красоты, их искренность – на грани жизни и смерти. Песни эти были древними, но в них хватало с избытком непристойных намеков и рифмованного сквернословия.

Хиами не любила, да нет, просто терпеть не могла сочиненные после Великой войны песни о разрушенных дворцах и покоренных землях.

Новые песни рассказывали о хайеме, о междоусобной вражде. В них из трех братьев, претендующих на трон хая, два погибали, а третий, выживший, забывал свое имя и обрекал уже своих сыновей на очередной круг братоубийства.

Эти песни могли быть плачем о погибших, могли восхвалять одержавших победу… Любой вариант вызывал у Хиами тошноту. Ее умиротворяли другие песни, да и вязала она, только когда понимала, что это простое занятие поможет обрести покой.

В комнату вошла юная служанка в скромном платье, подходящем для траура, и приняла позу, которая говорила о прибытии гостя, по статусу равного Хиами.

– Идаан, дочь хая Мати.

– Я знаю, кто такая Идаан, – не отрываясь от вязания, резко ответила Хиами. – Скажи еще, что небо голубое.

Служанка зарделась и суетливо попыталась изобразить сразу три разных жеста. Ни один, естественно, закончить должным образом не удалось.

Хиами пожалела о своей реакции на слова молоденькой челядинки, отложила вязанье и приняла позу мягкой команды.

– Приведи ее. И принеси стул поудобнее.

Служанка одной позой выразила благодарность и дала знать госпоже, что поняла распоряжение, после чего быстро удалилась.

Почти сразу в комнату вошла Идаан.

Ей еще не было и двадцати, так что по возрасту она годилась Хиами в дочери. И красавицей она не была, но это мог увидеть только знающий толк в настоящей красоте.

В иссиня-черные волосы вплетены серебряные и золотые нити, глаза подкрашены, а кожа благодаря пудре бледнее натуральной. Платье из шитого золотом синего шелка выгодно подчеркивает крутые бедра и грудь.

Какому-нибудь мужчине или малоопытной девушке Идаан показалась бы первой красавицей города, но Хиами умела различать то, что дано человеку от природы, от того, чего он достиг благодаря своим умениям. И коль скоро эффект был един, из этих двух качеств она выше ценила второе.

Обе приняли позы приветствия, которые весьма слабо передавали признание того, что Идаан имеет кровное родство со старым хаем и что Хиами, старшая из этих женщин, может вскоре стать супругой нового хая.

В комнату мелкими шажками быстро вошла юная служанка со стулом в руках. Беззвучно поставила ношу на пол и попятилась к двери. Хиами жестом остановила ее и указала на поющего раба. Служанка приняла позу послушания и увела мальчика с собой.

Когда они исчезли за дверью, Хиами с улыбкой указала гостье на стул. Идаан приняла позу благодарности, уже не такую официальную, как первоначальная поза приветствия, и села.

– Мой брат во дворце? – спросила она.

– Нет. На одном из рудников что-то случилось, боюсь, он там весь день проведет.

Идаан нахмурилась, но лишь слегка, чтобы не показать, насколько расстроена. Сказала лишь:

– Странно это – один из сыновей хая месит грязь в руднике, словно простой шахтер.

– У мужчин свои слабости, – улыбнулась Хиами. Но улыбка тотчас слетела с лица, и вопрос прозвучал уже серьезно: – Как самочувствие твоего отца? Есть ли перемены?

Новая поза Идаан одновременно выражала принятие и отрицание.

– Пожалуй, нет. Врачи за ним наблюдают. Вчера вечером он смог поесть супа, и так уже десять дней кряду. И цвет лица стал получше.

– Но?

– Но он все равно умирает.

Интонация была ровной, спокойной, как будто Итаан говорила о лошади или о каком-нибудь чужаке.

Хиами уронила недовязанный шарф в стоявшую возле ног корзину. Горло сжалось от страха так, что она даже не могла сглотнуть.

Старик умирает, а значит, время на исходе.

Три старших сына хая – Биитра, Данат и Кайин Мати – жили в ладу, насколько это было возможно. Шестой сын много лет назад заставил всех переволноваться, когда отказался от клейма, после чего исчез. С тех пор Ота не давал о себе знать, и все решили, что он либо выбрал себе другой путь, либо умер в безвестности. Так или иначе, Ота не нарушал мирное течение жизни в Мати, но теперь каждая миска супа, от которой отказывается его отец, и каждая бессонная ночь старика приближают тот час, когда мир рассыплется в прах.

– А как его жёны? – спросила Хиами.

– Довольно хорошо, – ответила Идаан. – То есть некоторым точно неплохо. Похоже, две новенькие, из Нантани и Патая, даже рады, что все так складывается. Ну, ты понимаешь – они ведь моложе меня.

– Да, как не понять. Рады будут вернуться в свои семьи. Для старших все гораздо тяжелее. Они прожили здесь десятилетия, и возвращаться в места, которые уже стерлись из памяти…

Тут Хиами почувствовала, что теряет самообладание, и сцепила лежащие на коленях руки. Идаан не сводила с нее глаз.

Хиами приняла позу извинения.

– О нет, это ты меня прости, – сказала Идаан.

Неужели дочь хая по одному только жесту догадалась о том, сколько страха накопилось в сердце собеседницы?

Любимый и такой добрый, малость рассеянный и порой даже слишком простодушный муж Хиами тоже может в скором времени умереть. Все изобретенные или пока еще только задуманные Биитрой конструкции из веревок и деревянных брусков после его кончины, а вернее, его насильственной гибели станут никому не нужны. И она тоже… О, если бы только он смог выйти из этой схватки победителем! Если бы только сумел убить двух братьев! Тогда тяжесть расплаты легла бы на плечи их жен, а не на нее.

– Не расстраивайся, милая, – сказала Хиами. – Если пожелаешь, сразу по возвращении мужа я пошлю к тебе гонца. Биитра ведь и до утра может провозиться на руднике, а если заинтересуется сложившейся там ситуацией, то пробудет и дольше.

– А когда вернется, выбившись из сил, сразу уляжется спать, – с легкой улыбкой подхватила Идаан. – И я еще несколько дней его не увижу и ничего от него не услышу. А к тому времени либо смогу решить мою проблему, либо воспользуюсь советом кого-нибудь другого.

Хиами невольно усмехнулась. Молодая дочь хая была права, и от ее искренности, пусть и завуалированной, как будто стало легче дышать.

– Ну, раз так, быть может, я попробую тебе помочь? – сказала она. – Поведай, что привело тебя сюда, сестра.

К ее немалому удивлению, Идаан залилась краской:

– Я… я хочу, чтобы Биитра поговорил с нашим отцом. Об Адре. Адре Ваунеги. Мы с ним…

– А, вот в чем дело, – сказала Хиами. – Понимаю. То есть в этом месяце не было?

Идаан не сразу поняла вопрос, а когда поняла, покраснела еще гуще. Настолько, что румянец под слоем пудры показался ненастоящим.

– Нет, дело не в этом. Просто я думаю, что Адра – тот самый, единственный. Он из хорошей семьи. – Идаан говорила быстро, будто пыталась своей торопливой речью защитить Адру. – Его семья имеет долю в торговом Доме, и родословная хорошая…

Хиами приняла позу, которая заставила девушку замолчать.

Идаан опустила глаза, посмотрела на руки, а потом улыбнулась. Это была улыбка юных влюбленных, в которой всегда отражаются одновременно и страх, и радость.

Хиами сразу вспомнила, как сама когда-то проживала такие моменты, и сердце защемило.

– Даю слово: когда Биитра вернется, пусть даже будет валиться с ног от усталости, я поговорю с ним об этом.

– Спасибо, сестра, – поблагодарила Идаан. – А теперь… теперь я должна идти.

– Так скоро?

– Я пообещала Адре рассказать, чем закончится разговор с братом. Он ждет меня в саду возле башни.

Идаан приняла позу извинения, как будто стеснялась того, что хочет быть с возлюбленным, а не с женщиной, которая годится ей в матери и вяжет с единственной целью – одолеть разливающийся в душе мрак.

Хиами жестом приняла извинение и позволила девушке удалиться. Идаан улыбнулась и направилась к двери.

Когда синие с золотом одежды дочери хая уже почти исчезли из виду, Хиами неожиданно для себя громко спросила:

– Тебе с ним не скучно?

Идаан обернулась и вопросительно посмотрела. А Хиами подумала о своем Биитре и о том, что за любовь всегда приходится платить.

– Я о твоем мужчине, об Адре. Если он не дарит тебе радость, не умеет развеселить, лучше не выходи за него.

Идаан улыбнулась и, быстро приняв позу ученической благодарности к наставнице, покинула комнату.

Хиами сглотнула и несколько раз глубоко вздохнула. Убедившись, что контролирует свои страхи, взяла из корзины вязанье и распорядилась, чтобы в комнату вернули поющего о Старой Империи раба.

Когда Биитра выбрался из шахты, солнце уже зашло, серп луны стал тонким, как срезанный ноготь, а звезды словно отражали свет горняцких ламп.

Промокшая одежда липла к ногам, серо-фиолетовый халат стал черного цвета.

Холодный вечерний воздух словно иголками колол кожу, на псарном дворе возбужденно лаяли охранявшие рудник собаки; у них из пасти, как и у Биитры изо рта, вырывался белый парок.

Старший мастер шахты Дома Дайкани принял позу глубочайшей признательности. Биитра, хоть пальцы и онемели от холода, сумел легким жестом принять эту благодарность.

– Если такое повторится, сразу посылайте за мной, – сказал он.

– Конечно, высочайший! Как прикажете!

Телохранители сопроводили хозяина к паланкину, носильщики подняли шесты на плечи. И только теперь, когда все проблемы в шахте были решены, усталость навалилась на Биитру, точно массивная каменная плита.

Ехать во дворец в паланкине, безусловно, предпочтительнее, чем шагать по чавкающей стылой слякоти, но Биитра, поразмыслив, отказался от обоих вариантов и жестом подозвал начальника свиты:

– Переночуем в предместье. Там, где обычно.

Телохранитель принял позу, означавшую, что приказ принят к исполнению, и, пройдя вперед, повел за собой по темным улицам носильщиков паланкина и людей из своей команды.

А Биитра запахнул поглубже теплый, подбитый заячьим мехом халат и обхватил себя руками. Его знобило, и он жалел, что не снял халат, прежде чем спуститься на нижние штольни.

Руда на этих равнинах была так богата серебром, что казна Мати могла бы обойтись без шахт на севере или на западе. Да только жила ушла уж слишком глубоко.

В стародавние времена, когда Мати считался задворками Империи, сюда прислали поэта, державшего в подчинении андата по имени Вздымающаяся Вода. Тогда, если верить легендам, вода не успевала скапливаться в шахтах, уходила будто под напором какой-то силы. И только после Великой войны, когда поэт Манат Дору подчинил андата Размягченный Камень, Мати стало местом, где строились самые перспективные рудники, а заодно пристанищем торговцев скобяными товарами, серебряных дел мастеров, игольщиков и алхимиков с Западных земель.

Но однажды Вздымающаяся Вода исчез, и пока никто не смог снова его пленить, так что без водоподъемников было не обойтись.

Биитра мысленно вернулся к возникшей на руднике проблеме. Устройство здешних водоподъемников он придумал сам, и построены они были по его личным чертежам.

За то время, пока луна – мерило более надежное, чем переменчивое в зависимости от сезона северное солнце, – сдвинется на ширину пальца взрослого человека, четверо одновременно работающих мужчин способны поднять на шестьдесят стоп вес воды, равный их собственному весу. Но механизм водоподъемника еще можно усовершенствовать. Судя по всему, машина уже несколько недель трудилась не в полную силу, поэтому и уровень воды всего за одну ночь поднялся так высоко.

Существовало несколько вариантов решений этой задачи, и Биитра до того увлекся, что забыл не только об усталости, но и о том, где он находится и куда направляется.

Постоялый двор возник перед процессией внезапно, как по волшебству, и вид его не мог не радовать путников: массивные каменные стены, красная дверь из лакированного дерева на первом этаже, широкие снежные двери на втором и завитки дыма над всеми трубами.

Еще сидя в паланкине, Биитра уловил ароматы мяса с приправами и нагретого вина с пряностями.

Стоявший у крыльца хозяин постоялого двора, луноликий старик, принял позу столь почтительную, что едва не согнулся вдвое.

Носильщики опустили паланкин, а Биитра лишь в последний момент вспомнил, что надо вдеть руки обратно в рукава, чтобы ответить на приветствие.

– Мы вас не ждали, высочайший, – сказал хозяин, – иначе приготовили бы более достойный прием. Лучшее, что у меня есть…

– Подойдет, – мягко перебил его Биитра. – Уверен, мне подойдет то лучшее, что ты можешь предложить.

Широкоскулый старик принял позу благодарности и отошел в сторону, уступив дорогу гостю. Биитра приостановился, чтобы ответить формальной позой признательности, что, как ему показалось, несколько удивило хозяина постоялого двора.

Широкоскулое лицо старика напомнило Биитре бледную виноградину, которая уже начала вянуть и подсыхать.

«Наверное, одних лет с моим отцом», – подумал он и, к своему удивлению, почувствовал печаль и вроде бы ничем не мотивированную симпатию к этому человеку.

– Не думаю, что мы раньше встречались, – произнес он и спросил: – Как твое имя, сосед?

– Ошай, – ответил луноликий старик. – Да, мы раньше не встречались, но все наслышаны о доброте старшего сына хая Мати. Для меня большая радость принять вас в моем доме, высочайший.

Биитра переоделся в простые одежды из плотной шерсти, которые для подобных случаев всегда имелись на постоялом дворе, и прошел во внутренний сад, где его дожидались телохранители.

Хозяин лично обслуживал гостей – принес лапшу под черным соусом, речную рыбу с сушеным инжиром и раз за разом подавал каменные кувшины с настоянным на сливах рисовым вином.

Стражники Биитры, поначалу мрачные и суровые, постепенно расслабились настолько, что принялись распевать песни и рассказывать истории. Казалось, они на время даже забыли о том, кто этот ужинающий в их компании мужчина с вытянутым лицом, седеющей бородой и редеющими волосами, и о том, кем он может стать в самом ближайшем будущем.

А Биитра после тяжелого дня разомлел не только от выпитого вина, но и от исходящего от жаровни тепла и под конец трапезы стал подпевать телохранителям.

Наконец он встал и отправился в свою комнату, где его ожидала лучшая на этом постоялом дворе кровать. За ним последовали четыре стражника, которые по установленному порядку будут спать на соломе возле его двери.

У кровати в фонаре горела ночная свеча с медовым ароматом. Было еще довольно рано – огонек подрагивал возле риски, означавшей три четверти. В двадцать лет Биитра частенько видел, как такие свечи прогорали почти до конца, и, ложась спать, отгораживался от первых солнечных лучей подушками с гусиным пером. А теперь уже и подумать не мог о том, чтобы бодрствовать до половины ночной свечи.

Биитра закрыл створки фонаря, и в комнате стало темно, только на потолке четко вырисовывался квадрат света от дымового оконца.

День выдался утомительный, ужин был сытный, да и выпитое вино давало о себе знать, но странное дело – сон все не шел. Биитра лежал на широкой кровати с мягкой периной, слышал, как похрапывают на соломенных циновках за дверью телохранители, а в голове у него не переставая крутились мысли о братьях и прожитых годах.

Лучше бы они убили друг друга, когда были молоды и просто-напросто не умели ценить жизнь. Да, это была ошибка. Они все медлили, и так проходили годы. Первым женился Данат, за ним Кайин. А Биитра все не следовал их примеру, пока не встретил Хиами. У них с Хиами родились две дочери, обе уже повзрослели и сами вышли замуж.

И вот есть три брата: он, Данат и Кайин. Каждый прожил лето не меньше сорока раз, и ни один из троих не питает ненависти к другим. Ни один не желает того, что вскоре должно между ними произойти. Но это обязательно случится. Так лучше бы братоубийство состоялось, когда они были глупыми, как все юнцы.

А сейчас он уже слишком стар, чтобы стать душегубом.

Предаваясь этим гнетущим мыслям, Биитра погрузился в сон, который был не таким мрачным, а скорее даже приятным, но бессвязным и размытым.

Белая голубка с черными каемками на крыльях летит по галереям Второго дворца. Хиами вышивает красной нитью детское платье, золотая игла слишком мягкая и постоянно гнется. Луна упала в колодец, и он пытается изобрести подъемник, чтобы ее высвободить.

Проснулся Биитра от ощущения, будто его к этому кто-то подталкивает. Соображал он плохо, а в комнате было все еще темно.

Что же заставило его проснуться? Жажда? Или, наоборот, нужда избавиться от скопившейся в организме жидкости?

Нет. Ни то ни другое.

Биитра потянулся к фонарю с ночной свечой, но руки почти не слушались.

– Поаккуратнее, высочайший, – сказал кто-то. – Будешь так размахивать руками, весь постоялый двор спалишь.

Чьи-то бледные пальцы открыли створки едва не упавшего фонаря, и Биитра отчетливо увидел лицо широкоскулого хозяина постоялого двора.

Старик был в черных одеждах и дорожном плаще из серой шерсти. Его лицо, которое еще совсем недавно вызывало у Биитры искреннюю симпатию, теперь внушало если не ужас, то смешанный с тошнотой страх.

А улыбка… Эта улыбка играла только на губах и не отражалась в глазах.

– В чем дело? – резко спросил Биитра.

Вернее, он хотел задать вопрос властным тоном, а на деле промямлил, как с набитым кашей ртом.

Ошай, однако, понял суть вопроса.

– Вот, пришел убедиться в том, что ты умер. – Старик принял позу, означавшую, что он делает одолжение собеседнику. – Твои люди выпили больше, чем ты; кто-то еще дышит, но уже не проснется, а ты… Что ж, высочайший, если ты увидишь рассвет, все мои старания пропадут даром.

Биитре вдруг стало тяжело дышать, как будто он – гонец, преодолевший бегом большое расстояние.

Он отбросил покрывало и с трудом встал с кровати. На неверных ногах двинулся к убийце, но силы покинули его. Ошай, если это было его настоящее имя, положил ладонь на его лоб и легонько толкнул.

Биитра повалился на пол, но почти не ощутил падения, как будто все происходило с кем-то другим.

– Тяжко, наверное, – проговорил Ошай, опустившись рядом на корточки. – Тяжко всю жизнь быть лишь чьим-то сыном, не более того. И умереть, не оставив следа в этом мире. Как по мне, несправедливо.

Биитра хотел спросить: «Кто?»

«Кто из моих братьев опустился до отравления?»

– Люди умирают, этого не изменишь, – продолжил Ошай, – Но на рассвете солнце встает, и это тоже неизменно. Как себя чувствуешь, высочайший? Можешь встать? Нет? Вот и хорошо. А то я уж подумал, что придется поить тебя силком. У неразбавленного не так заметен сливовый привкус.

Наемный убийца встал и, слегка прихрамывая, будто у него болел тазобедренный сустав, направился к кровати.

«Одних лет с отцом», – снова подумал Биитра, но сознание к этому моменту затуманилось, и он не смог увидеть иронии в повторяющейся мысли.

Ошай сел на кровати и прикрыл колени покрывалом.

– Время терпит, высочайший. Я тут подожду, постель удобная, а ты умирай себе без спешки.

Биитра закрыл глаза и попытался собраться с силами для последнего броска к убийце, но почти сразу понял, что нет сил даже на то, чтобы разлепить веки. Дощатый пол вдруг показался очень мягким, как перина на кровати, а руки и ноги будто налились свинцом.

Что ж, подумал Биитра, бывают яды и похуже, и на том спасибо братьям.

Чего было действительно жаль, так это навсегда расстаться с Хиами. И с подъемниками в шахтах. Хотелось бы перед уходом из жизни завершить бо́льшую часть начатых работ.

Такими были его последние связные мысли.

Он так и не понял, в какой момент убийца потушил стоявшую возле кровати ночную свечу.

На похоронах мужа Хиами сидела на установленном в храме помосте, на почетном месте рядом с хаем Мати.

Храм был полон, люди тесно сидели на подушках, а жрец нараспев читал ритуальные молитвы и позвякивал серебряными колокольчиками.

Каменные стены и высокий деревянный потолок плохо удерживали тепло, поэтому между скорбящими были расставлены жаровни.

Хиами, в светлых траурных одеждах, не поднимая головы, смотрела на свои руки.

Для нее это были не первые похороны родного человека. До того как выйти замуж за одного из членов главной семьи Мати, она присутствовала на погребении отца. Тогда она была еще совсем девочкой.

За прошедшие годы Хиами не раз приходила в храм слушать те же слова, произносимые над очередным умершим утхайемцем, а потом и рев погребального костра.

Но сейчас впервые все это казалось бессмысленным. Ее скорбь была неподдельной, горе – всеобъемлющим, а это сборище зевак и сплетников… Им не было дела до ее потери.

Хай Мати прикоснулся к ее руке, и она посмотрела ему в глаза. Жидкие волосы отца Биитры поседели много лет назад. Старик ласково улыбнулся и принял позу сочувствия. Он был грациозен, как актер, – все движения невероятно плавные и поразительно точные.

Хиами подумала о том, что из Биитры вышел бы никудышный хай. Он бы нипочем не уделил достаточно времени на оттачивание манер, поз и жестов.

Казалось, что за последние дни она выплакала все слезы, но теперь глаза снова увлажнились. Рука бывшего отца по мужу задрожала, как будто ему стало неспокойно от проявления искренних чувств Хиами.

Старик откинулся на спинку черного лакированного кресла и жестом велел слуге принести пиалу чая.

А жрец продолжал нараспев читать прощальные молитвы.

Когда же последняя строчка была произнесена и в последний раз переливчато звякнули колокольчики, явились носильщики и подняли носилки с телом мужа Хиами.

Похоронная процессия медленно продвигалась по улицам, ее сопровождали звон колокольчиков и жалобное завывание флейт.

На центральной площади уже был возведен погребальный костер: огромные, крепко пахнущие маслом сосновые бревна и жесткое ложе из каменного угля, привезенного с ближайшей шахты.

Тело Биитры уложили на это сооружение, а затем, чтобы никто не мог увидеть, как лопается кожа на благородных костях, укрыли покрывалом из плотно сплетенных металлических колец.

Теперь настал черед Хиами – по традиции погребальный костер зажигает вдова.

Она медленно двинулась вперед. Все глаза были устремлены на нее, и она знала, о чем думают собравшиеся на площади.

Бедная женщина осталась одна.

Не сострадание, а лишь обычная скоропреходящая жалость. Точно такая же достанется и другим женам сыновей хая Мати, когда их мужья окажутся под этим кольчужным покровом.

А кроме сочувствия, Хиами слышала в голосах возбуждение, страх и ожидание последствий этого скорбного действа.

Как только прозвучат неискренние слова утешения, люди начнут строить догадки и выдвигать свои версии.

Оба брата Биитры исчезли.

Поговаривали, что Данат ушел в горы, где его тайно дожидается целый вооруженный отряд, или на юг в Лати, чтобы привлечь союзников, или в разрушенный Сарайкет, чтобы сговориться с наемниками, или отправился к даю-кво просить помощи у поэтов с их андатами. А кто-то утверждал, что он укрылся в храме и копит там силы или прячется в подвале дома утех на окраине города, боясь нос высунуть на улицу.

Подобные слухи ходили и о Кайине.

В общем, началось.

После многолетнего бездействия один из тех, кто может однажды стать хаем Мати, сделал свой ход.

Город ждал, как будет разворачиваться эта драма.

Погребальный костер – всего лишь затравка, первые строки новой песни, в которой братоубийство будет подано как нечто вполне объяснимое, закономерное и даже благородное.

Хиами, изобразив позу благодарности, приняла от кострового зажженный факел и шагнула к облитым маслом бревнам. И тут у нее над головой пролетел голубь. Он опустился на грудь ее покойного мужа и сразу упорхнул. Хиами, посмотрев ему вслед, невольно улыбнулась, а потом поднесла факел к розжигу. Огонь занялся, и она отступила назад.

Простояла Хиами возле костра ровно столько, сколько требовал обычай, после чего пошла обратно во Второй дворец. Решила: пусть на то, как человеческая плоть превращается в золу, смотрят другие, их песня, возможно, только начинается, а ее уже допета.

У входа в главный зал Хиами встретила юная служанка. Девочка приняла позу приветствия, в которой улавливался намек: есть о чем сообщить госпоже.

Хиами хотела проигнорировать этот намек и пройти мимо, в свои покои, к очагу, к постели и почти довязанному шарфу, но, заметив на щеках девочки влажные дорожки, передумала. В конце концов, кто она такая, чтобы грубо обращаться с ребенком, и без того расстроенным до слез?

Изобразив позу ответа на приветствие, Хиами тотчас приняла вопросительную.

– Идаан Мати, – сказала служанка. – Она ожидает вас в летнем саду.

Хиами приняла позу благодарности, поправила рукава и бесшумно пошла по дворцовым коридорам.

Раздвижные каменные двери в сад были открыты, и в них задувал холодный ветер. В саду у окруженного голыми вишневыми деревьями пустого фонтана сидела теперь уже бывшая сестра Хиами.

Строгие одежды не были светлыми, как того требовал траур, но покрасневшие глаза без обычной подводки и ненапудренное лицо говорили о том, что Идаан искренне скорбит по брату.

Без косметики Идаан выглядела как самая обычная женщина, и Хиами стало ее жаль. Одно дело дожидаться, когда свершится насилие, а другое – столкнуться с его последствиями.

Хиами вошла в сад и сложила руки в жесте приветствия. Идаан встала так резко, как будто ее застали за чем-то неприличным, но почти сразу приняла ответную позу.

Хиами села на каменный бортик фонтана, Идаан опустилась на землю у ее ног, как делают дети.

– Твои вещи уже собраны, – сказала Идаан.

– Да, завтра я уезжаю, дорога до Тан-Садара займет не одну неделю. Думаю, все пройдет хорошо. Одна из моих дочерей вышла там замуж, да и мой брат – достойный человек. Уверена, они хорошо меня примут. Пока не подыщу себе дом, поживу у них.

– Это несправедливо, – сказала Идаан. – Тебя не должны вот так выдворять. Твое место здесь, в Мати.

– Такова традиция, – приняла позу смирения Хиами. – Справедливость тут ни при чем. Мой муж умер. Я возвращаюсь в дом отца, и не важно, кто сейчас занимает его место.

– Если бы ты принадлежала к одному из торговых Домов, никто бы не потребовал, чтобы ты покинула Мати. Ты могла бы ездить куда пожелаешь и делать что захочешь.

– Все так, но я не из какого-то там торгового Дома, верно? Я из рода утхайема. А ты из семьи хая.

– И мы женщины.

Хиами удивилась тому, с какой злостью Идаан это прошипела.

– Мы родились женщинами, поэтому у нас никогда не будет столько свободы, сколько от рождения дано нашим братьям!

Хиами рассмеялась. Просто не сдержалась – настолько глупо прозвучала реплика Идаан. Она взяла бывшую сестру за руку и наклонилась так низко, что они едва не соприкоснулись лбами.

Идаан подняла на нее покрасневшие глаза.

– Вряд ли мужчины из наших семей считают себя свободными от установленных обычаев, – сказала Хиами.

Идаан досадливо поморщилась:

– Я не подумала… Не то хотела сказать… Боги… Прости меня, Хиами-кя… Мне так жаль… так жаль…

Хиами раскрыла объятия, Идаан прижалась к ее груди и заплакала. Хиами, медленно покачиваясь, гладила ее по волосам и тихо напевала, словно ребенка убаюкивала, а сама смотрела на сады, которые больше уже не увидит.

Из-под земли пробивались первые тонкие ростки, деревья были еще голые, но кора приобрела зеленоватый оттенок. Скоро станет достаточно тепло, чтобы пустить воду в фонтаны.

Хиами почти физически чувствовала, как в глубине души навсегда поселилась печаль. Она давно познала слезы юности, которые сейчас впитывала ее одежда на плече. Придет время, и она познает слезы старости, они будут ее спутницами, но не нужно спешить на встречу с ними.

Наконец всхлипы стали реже, Идаан отстранилась от Хиами и, смущенно улыбаясь, вытерла глаза тыльной стороной кисти.

– Не думала, что это так плохо, – тихо сказала она. – То есть знала, что будет тяжело, но теперь… Как им это удавалось?

– Кому, дорогая?

– Им всем. Из поколения в поколение сыновья хая убивают друг друга. Как они заставляют себя ступить на этот путь?

– Знаешь, – начала Хиами, и в этот раз слова шли не от нее самой, а от печали, в ней поселившейся, – я думаю, чтобы стать новым хаем, надо утратить способность любить. Так что, возможно, гибель Биитры не самое худшее, что могло с ним случиться.

Идаан не уловила смысла и приняла позу вопроса.

– Одержать верх в этой схватке, возможно, хуже, чем потерпеть поражение. Во всяком случае, это хуже для такого человека, каким был мой Биитра. Он слишком любил наш мир. Мне было бы невыносимо видеть, как его лишают этой любви. Как он день за днем несет на своих плечах вину за гибель братьев… Да и в шахты он бы уже не спускался: не дело хая месить грязь под землей. Он бы возненавидел такую жизнь. Как ни посмотри, из него бы вышел никудышный хай Мати.

– Сомневаюсь, что я люблю наш мир так же, как Биитра, – призналась Идаан.

– Понимаю тебя, Идаан-кя, – согласилась Хиами. – И прямо сейчас я тоже его не люблю. Но буду стараться. Я очень хочу полюбить мир, как любил его Биитра.

Они посидели у фонтана еще немного, поговорили на менее трудные темы и попрощались легко, словно решили назавтра встретиться вновь. Но если бы они расставались так, как требовали обстоятельства, это закончилось бы двумя потоками слез.

Прощание с хаем прошло более формально, но именно отсутствие каких-либо эмоций и сухие слова помогли Хиами сохранять самообладание на протяжении всей церемонии.

Хай заявил, что отсылает Хиами к семье с дарами и благодарственными письмами, и уверил, что в его сердце, пока оно бьется, всегда найдется для нее место.

И только когда хай повелел не осуждать погибшего мужа за слабость, печаль едва не переросла в гнев, но Хиами сдержалась. В конце концов, это всего лишь слова, которые непременно произносятся на подобных похоронах, и к Биитре они не имеют никакого отношения. Так же, как ее заверения в вечной преданности сидящему на черном лакированном троне бессердечному старику – не более чем пустые слова.

После церемонии Хиами прошла по дворцам, уже не так формально попрощалась с теми, кто за многие годы, прожитые в Мати, стал ей по-настоящему дорог. А когда стемнело, выскользнула на улицу, чтобы вложить в ладонь немногих подруг менее благородного происхождения несколько полосок серебра, или скромное колечко, или брошку. Одни подруги плакали, другие обещали поехать с ней или когда-нибудь вернуть ее в Мати. И слезы, и обещания не были горячими или искренними, но Хиами это не расстраивало. В конце концов, разве можно ждать искренности от того, чья печаль неглубока?

Последнюю ночь она без сна провела на кровати, на которой спала с тех самых пор, как приплыла на север. Эта кровать выдерживала двойную ношу – Хиами и ее мужа. Свидетельница рождения их детей и вот теперь – ее скорби.

Хиами старалась с теплом думать об этой кровати, о дворце, о городе и его жителях. Стиснув зубы, она глотала слезы и пыталась полюбить этот мир.

Утром она взойдет на плоскодонное судно, которому предстоит плыть вниз по реке Тидат. Слуги и рабы погрузят ее багаж, и она навсегда покинет Второй дворец и эту кровать, на которой люди могут хоть спать, хоть чем угодно еще заниматься. Не могут лишь одного – тихо во сне умереть от старости.